Венозный

Запах хвои пробивался сквозь закрытые окна в дом. Зияющие дыры в пасти леса сверкали редкими белыми стволами берёз. Рапорт от Лапина лежал перед Игорем на столе. В лесу немцы. Приказано идти вдоль Р** косы. Бойцы готовы, лес ждёт, колыхались на ветру раскосые ветви. Дрожью в коленях отзывается страсть к идущему навстречу заданию.

***

Под тяжёлый хруст снега натужно скрипели старенькие осинки. Мы с винтовками наперевес сбивали снег с низеньких кустиков и поломанных ветвей. Олег шёл впереди меня, заслоняя широченными плечами добрую часть обзора. Позади шагал Яков Александрович. Он был на редкость весел и улыбчив. Но весёлость эта не была связана с заданием. Не была связана с войной вообще. Он был ярок и задорен, как студёный воздух в саду дома на другом конце деревни. В этот дом он ходил накануне. Федот рассказал мне, что там живёт девушка, с которой он танцевал. Гордая прямая Рита. Невероятной красоты женщина. И Яков влюбился в неё, как мальчишка, притащил ей под окна несколько цветков, скрученных из старых газет. Я уже подумывал написать о них стих, но пришёл рапорт от Лапина. И мы уже бредём через лес к озеру.

Немцам эти тропы неизвестны, мы доберёмся быстрей и истратим меньше сил. Там уже остановимся, и утром на разведку.

Фрицы шли как раз-таки к деревне. Она от Ленинграда самая далёкая, и в блокаду её ещё не успели взять. Её даже на картах нет, такая она маленькая и глухая. Заметить её в кольце леса и болот было непросто даже с воздуха. Бог бережёт.

Я верю в Бога, хоть власть и диктует атеизм. Мне невыносимо без надежды, я не могу полагаться только на себя, я не до конца верю себе.

Деревня — особое место, там живут настоящие люди.  Им законы не писаны. У них своя жизнь. Будто над ними действительно есть сила, оберегающая от страха и крови.

А у меня своя. Совсем другая. Глупая и ничтожная. Обрывающаяся на одноимённой симпатии и мимолётном прикосновении. Цветистая и блёклая. Но здесь, наверное, тоже играет моя поэтическая жилка. Я про себя в сотый раз читаю стих о глазах. Вспоминаю строчки:

«У них нет цвета. У них нет влаги.

У них есть только сигары с бумаги».

Мне от них тошно. Невыносимо тошно, потому что в глазах я больше ничего направленного к себе не увижу. Он на меня и не смотрит почти. Только громко дышит и облизывает сухие губы. Избегает контакта. Мне не следовало тогда прикасаться к нему. Нужно было просто слушать. Слушать тяжёлый хрип, когда он, лёжа на полу под тонким одеялом, колыхал своим дыханием воздух в продуваемой комнате.

Мне вечно кажется, что это он так воет, как подстреленный, как волк, угодивший в капкан и без того больной лапой.

Он и сейчас так хрипит, царапая своим дыханием мой слух. Сапоги оставляют глубокие следы в снегу, не оставляя за собой ни грамма посыпанного снега. Олег идёт медленно, аккуратно перенося вес с левой ступни на правую, чтобы меньше проваливаться, и так по колено намело.

Стройный ряд солдат с винтовками за спиной, идущий навстречу врагу, прямо в лапы фрицу.

По спине вдруг побежали мурашки, щекоча мерзкими уколами кожу. Прямо туда? В пекло? Что-то подначивало меня, тревога, как змея, скручивала внутренности, в итоге кусая собственный хвост. Разве должен солдат бояться смерти? А должен ли человек бояться смерти? Или смерть — это просто переход? Портал между землёй и Раем? Или это действительно то кровавое, чем нас пугали в детстве?

Я одёрнул себя. Не время было думать над чем-то столь неважным для задания, но как только это прозвучало у меня в голове, в сгусток мыслей вплелась ещё одна, острая и едкая: «Я могу умереть».

В горле встал ком, глаза защипало. Я даже не знал, что их может так щипать. Задумавшись, я не заметил низкую еловую ветвь, которая со всего маху врезалась мне в грудь и шею. Иголки отлетели в глаза, запутались в волосах, торчащих из-под шапки. Федот шикнул, тут же утянув потерявшего на пару секунд слух меня к земле. Лапы ёлок укрыли нас, ещё больше осыпая иголками. Отряд скрылся под деревьями, слившись с хвоёй. Меня нагнало острое чувство опасности. Глаза защипало ещё сильней, будто сама смерть задышала в затылок.

Из-за ряда елей, за болотом, мы услышали хруст снега. Да такой тихий, что не поймёшь: то ли рысь идёт, ступая мягкими лапами, то ли немец наставляет на тебя прицел. Я сжался, сильней вдавился в снег. Ни вздоха, ни шороха, ни хруста. Всё замерло. Олег слева от меня сжал губы в тонкую линию, глянул вдоль нашего рядка, на всякий случай опустил ветвь пониже, прикрывая наши лица. Яков Александрович вдруг распахнул глаза, губы застыли в немом удивлении. Среди стволов мелькали силуэты германских сапог. Стылый воздух дрожал от нашего дыхания.

Первый, второй... четвёртый...

Шесть немцев.

И нас шестеро.

По щекам побежал неестественный холод, сравнимый со священным ужасом. Всё так и замерло. Олег только тихо зашипел:

— В обход пойдём, к болотам заманить нужно. Там и утопятся. — Только стих гомон, мы встали. Олег теперь шёл первым, ведя за собой.

— Волче, а там разве не болота? А то лишний крюк делаем. — Яков Александрович выскочил из строя, приблизился к военному и, явно побаиваясь, прислонился к его покчу.

— А ты по сторонам чаще смотри. Там болота даже без опоры пройти можно. За косой, ближе к озёрам, глубже и вяже. Назад в строй! — Яков послушно кивнул и отбежал назад.

Вот только Олег поник. Его что-то мучило... Терзало. Будто совсем он переменился за те два дня. Мне вдруг захотелось его обнять. Погладить по волосам, успокаивая. У меня это хорошо выходит. Внутри скользнула неприятная, пугающая мысль: «Мне он небезразличен».

Я хотел знать, что с ним творится. Что там — в суровом военном мозге. Что тревожит его, и отчего он не рвется в бой, как прежде.

***

Уже смеркалось. Мы с Федотом и Лёнькой таскали хвою на подстилки. Яков разводил огонь, чиркая спичкой по промокшей наждачке. Только я умостил последние ветви, как меня подозвал к себе Игорь.

— Серёжка, поди-ка сюда. — Его тяжёлое дыхание за костром и напряжённый тон заставили меня сжаться и, закусив губу, пойти к нему. — Чего это с Олегом творится? Сам не свой...

— Не знаю, Игорь, - В глазах снова защипало, я бросил виноватый взгляд на Олегову спину. — Я вот тоже думаю. Что-то случилось с ним. Может, за деревню боится.

Игорь нахмурился, посмотрел на меня едким взглядом и цыкнул:

— Знаешь ты всё, Серёжка. Вот только молчишь, как партизан. Нельзя так. Поди и скажи ему, что и тебя тоже мучает. Видно ж всё.