Венозный

Наслаивается на деревню морозный туман, сизый дымок из печной трубы вьётся над двором. По избам девушки крутятся у зеркал, крепят к тугим косам банты, поправляют воротнички платьев, прихорашиваются. Сегодня танцы. Последняя, можно сказать, радость на войне осталась. Накрахмаленные чёлки, стрижки, ленты, кружавчики по подолу, отложные воротнички, пухлые щёки, курносые носы, огромные глаза. Красота деревенских девушек, утопающая в складках снега, подсвеченного одиноким фонарём. Идут узкоспинные фигурки в валенках и тулупчиках по почищенной дорожке, смеются, сверкают белыми улыбками.

И отряд смотрит сквозь узкое окошко на девушек, ждущих их в деревенском клубе. Мужики хохочут, натягивая гимнастёрки и валенки.

– Олег, а ты чего не идёшь? – Яков поднял на Волкова непривычно весёлые глаза.

– На войне развлекаться нельзя. Хватку теряешь. – Олег сидит на скамейке, уперев лоб в жилистый, мозолистый кулак. – Да и не пацанёнок я уже, по клубам шарахаться. Там девчонки молоденькие ещё.

– Эх, пропащий ты человек, Волков. – Яков Александрович ослепительно улыбнулся ему, сверкая голубыми камушками в глазницах. Он сегодня счастливый, прямо светится.

– Вон, Серёжка пускай танцует, молодой ещё. И девки за ним бегают. – Волков ухватил свою шапку с печки, просунул ноги в валенки, накинул тулуп и, хлопнув Сергея по плечу, выскочил в сени.

– Серёж, а правда, ты тоже с нами давай, успеешь ещё книжек почитать. – Яков кинул ему ушанку. Серёжа сидел на той же скамье, читая потрёпанный томик Светлова. – Давай, а то не дело – красивый парень и дома сидит, так и состариться недалеко.

– Не умею я танцевать, Яков Александрович, не учили. – Сергей только смотрел синими глазами на шапку.

– Научишься. Вставай, казак! – Яков рассмеялся на пару с Федотом и тоже вышел в сени.

Остались в комнате только Лёнька да Серёжка. Леонид привалился широкой спиной к печи, брови навалились на крысиные глазки сильней обычного. Само присутствие Леонида давило на Сергея всем существом. Не вязался в его голове образ мужчины средних лет с молодым смехом и душой наизнанку. Его неприятное лицо действовало на нервы, каждой клеточкой тела чувствуя повисшее напряжение, Сергей поспешил ретироваться на улицу.

***

Холодный ветер колол щёки. Олег шёл к дровнику, поплотнее запахнув тулуп. Зима всё плотнее смыкала на земном шаре зубы. Мороз трещал под ногами и между деревьев. Воздух, как дыхание дикого зверя, цедящего ледяной пар сквозь острые зубы. Олег зиму не любит, даже побаивается. Волков хмурит брови, удручённый подобным природным несовершенством, и выдыхает облако пара, стоя в холодной сизости предстоящей снежной ночи. Руки сами хватаются за топор, и двор наполняется резкими ударами металла о поленья. Время течёт незаметнее, когда лишние мысли не лезут в голову. Ему в деревне тошно. Руки уже окоченели от безделья. Лёнькины рассказы надоели, глаза мозолит Оленька. Смазливая, тонколицая девка. Ещё и пристала к Серёжке. От работы парня только отвлекает. Не об этом на войне думать надо! Нету на войне места любви, только долг. Долг и смерть. И ничего больше на войне нету.

Топор продолжал лязгать, щепки разлетались в разные стороны, снежинки почти перестали танцевать в воздухе, а Олег только считает дрова. Старается всё из головы вытолкать.

За спиной шаги послышались. Хрустели по снегу солдатские сапоги. Лёнька, наверное, идёт. Сомлел возле печки со скуки. Хруст прекратился за спиной. В паре метров остановился.

Олег отложил топор, обернулся, смотрел пару секунд на осунувшуюся фигуру. Серёжа. Стоит, без шапки, красный от мороза, пожар на голове, растрёпанный, как воронье гнездо. И стоит. Светится над землёй. Светлый, голубоглазый, рыжий. Ангел во плоти. Понятное дело, за ним Олька бегает. Молодой, красивый.

– Чего стоишь? Иди шапку надень, уши отморозишь, не вылечим потом. – Олег снова взялся за топорище.

Тяжёлый стук так сильно разнился с ещё молодым, хоть и суровым, лицом, что Серёжа предпочёл представить на месте Олега какого-то другого. Повисла над головами тень молчания. Тяжёлая, хрипящая, давящая тишиной.

Сергей сел на пень, едва выглядывающий из-под толщи снега.

– Ты чего не пошёл-то? – Разумовский прикусил губу, липкое чувство стыда полоснуло по щекам. Сжались на сердце кошачьи когти.

– Не умею танцевать, да и не люблю. – Серёжа вжался в пень, стараясь стать незаметным, как маленькая мышь. – А ты? Ты чего не пошёл?

– Мы на войне. На войне не танцуют.

– Даже с любимыми? – Кровь горячей коркой хлынула к щекам.

– У меня здесь любимых нет. – Нет. Мимо. Не царствует в военном сердце любовь. Умытая кровью любовь долго не живёт – она покоя требует. – А ты что? Влюбился уже в кого?

– Нет! – Корка стыда подсохла на щеках. Его облик вызывал в юной, чувствительной душе подозрительный гомон. Трепещущее чувство подгладывало крылья амбиций.

– А чего краснеешь так? – Белизна зубов блеснула в темноте, но лишь на секунду, снова прикрывая душевную наготу. – Пошли, чаем тебя напою. Уши-то небось отмёрзли, балбес.

***

Играла музыка. Веселились девчата, сложив руки на животах. Только подошли кавалеры в гимнастёрках и галифе, ещё молодые, сверкающие озорством. Закружились парочки по залу, лавируя под мотивы гармони с гитарой. Девчонки под ручку с парнями целомудренно уворачивались от горящих взглядов и смелых губ.

– А чего Серёжка ваш не пришёл? – сетовала Рита, танцующая с Яковом.

– Вредничает. Порода у него такая. – Мужчина вторил движениям тонких девичьих ног в сверкающих чистотой сапогах. Дорогие. До войны ещё куплены. И сама Рита как будто не на войне. Стройная, высокая, как берёзка. С вечной кичкой на голове и накрахмаленной чёлочкой. В клетчатом платье с отложным воротничком. Отец, наверное, по блату дочке выудил. Хорошая девка, гордая, красивая, с характером.

– А вы, Яшенька, на породу не смотрите. Даже блохастые хороши бывают. – Сверкнула под лампой залаченная чёлка, закружилась юбка.

– Ну а при чём же здесь блохи? – с запинками ответил Яков Александрович, едва не сбиваясь с ритма.

– Дурак вы, Яшенька. – Рита белозубо улыбнулась. Кружили голову точёная талия, изящные коленки, лебединая шейка. Цвела на лице буйным цветом влюблённость.

***

Засвистел чайник на печи, сквозь окна, накрест заклеенные газетами, пробивался сквозняк. Сергей сидел под лампадкой, сложив руки на груди, пока Волков разливал кипяток по чашкам. В Серёжину кружку закинул щипцы с иван-чаем. Замёрзшие пальцы мелко дрожали, билось сердце в бешеном танце.

– Держи, грейся. – Олег подал ему чашку с чаем, касаясь тонких Серёжкиных пальцев своими. – Ты чего это? Замёрз, что ли? Дрожишь. Сейчас снегом разотру.

Из открытого теперь окна повеяло холодом, Волков наклонился, зачерпнул снега в ладонь и, захлопнув окошко, принялся растирать красные ладони Разумовского. Кисти обдало на миг холодом, резко впились в кожу иглы, затем жар. Жар не от снега. Как зной. Как в лесу, на повале. Комариный бал, пот по спине, и дышится легко. Вот так. Сухие ладони жарили домашним теплом, грели закоченевшую на войне душу. Мягко оцарапывали кожу.

– Пей быстрее, остынет. – Серёжа впился в чашку пальцами, сдавил ручку, сделал большой глоток, тут же вывалил обожжённый язык. – Ну, дурак!

Волков рассмеялся. Искренне так, душевно. По-настоящему. Впервые засмеялся! И сразу так тепло стало. Так легко. Будто дымок поднялся к горлу. Серёжа улыбнулся и в ответ засмеялся. Без причины.

«Смех без причины – признак дурачины», – всегда говорила ему воспитательница детского дома. Серёжа часто смеялся, улыбаясь мыслям в голове. И сейчас делал то же самое. Улыбался и себе, и внезапно развеселившемуся Олегу.

– Олег, а спой мне что-нибудь. – Волков вдруг серьёзно посмотрел на него, вонзив хрусталики в сетчатку голубых глаз.

– Хорошо. Спою. – Мужчина встал, возвышаясь над ним стройной фигурой, и пошёл за гитарой.

Серёжа, покрасневший и простреленный чужим взглядом, прильнул к чашке, стараясь спрятать в ней вдруг всплывший румянец.

Олег сел напротив него. Квадратные пальцы пробежались по струнам, завибрировал воздух, рябью подёрнулась гладь веселья, недавно царившего на кухне. Серёжа сжался, перестал дышать на секунду, покрылся красными пятнами.

– Дымилась роща под горою, и вместе с ней горел закат. Нас оставалось только двое, из восемнадцати ребят. – Лицо его посерьёзнело, почернело и состарилось, а Серёжа продолжал смотреть на сильные руки, то краснея, то бледнея. Застрявший в своей голове, стыдясь собственной мысли, думал и внутри дрожал.

– Стой! – Разумовский стал алее крови. – Не пой. – Его пальцы пробежались по сухой коже, коснулись натруженной кисти, обхватили её. Гладкость кожи вспыхнула под тёплой ладонью, покрылась влагой. Сергей скользнул в складку большого пальца, провёл подушечкой по линиям; горячая, натянутая, как струна, рука расслабилась, пальцы Олега мягко дрогнули.

Встречаясь своими воспалёнными глазами, они вдруг оба отшатнулись, отвернулись, спрятались и, кажется, засмущались.