Венозный

Январь сорок второго года. Морозы стоят лютые. Страшно на улице показываться. Мы остановились в деревне под Ленинградом. С юга день и ночь доносятся рёв самолётов и ввинченный в воздух гул артиллерии. 

Там бой и пекло, а у нас курорт. А я этому рад. Пока мои товарищи пишут майору Лапину рапорты, млеют от безделья и всё считают дни до отправки, я сижу на стуле у печи целыми днями, говорю с хозяйской дочерью, изнемогаю от страха, когда слышу страшный грохот в лесу ночью, и читаю про себя стихи.

Выхожу из дому по протоптанной дороге, припорошенной утренним снегом, и иду колоть дрова. Меня работа руками от терзаний отвлекает мало. Меня и не нужно от них отвлекать, мне нужно о них подумать. Сесть и подумать. А когда руки сковывает железная тяжесть топора, думать приходится тяжко.

Мужики смеялись, травили анекдоты, курили тугие самокрутки, пели тяжёлые, как кремень, песни, и у меня было впечатление, что им на войне нравится. Нравится убивать, водрузив на плечо винтовку, стрелять из засады по фонарным головам немцев. Они были настоящими русскими богатырями, о которых писали именитые сказочники моей родины. Рвались в бой защищать, оберегать. Для меня это загадка.

Мне всегда говорили, что я слишком мягкотелый, тонкий и чуткий для мужчины.

Это действительно так. Я жутко боюсь стрелять, боюсь один ходить в разведку, боюсь крови. А им фрицев не жалко.

– Это не человек, это – фашист, – повторял нам Лапин и шёл стрелять.

Меня в дрожь бросает от вида крови, от этих тонких, брусничных ужей, расползающихся по чужому лбу или, ещё хуже, затылку. А рукопашный бой? Жуть. Пристрелить я ещё могу, но зарезать, разбить голову о камень – нет. Кишка тонка. Ненавижу, когда кровь липкой коркой застывает на руках. Боюсь её тошнотворного запаха. Я не солдат. Я люблю Вагнера и Гюго. Люблю Германию. Я люблю их искусство. Люблю писать стихи, люблю читать. Люблю, когда читаешь кому-то стих, а у него глаза светятся, как блесна на солнце. Но солдатом быть нужно. Нужно сберечь родину, а потом будет мне и Вагнер, и Гюго. Если после войны я смогу слушать его музыку и читать его произведения без желания застрелиться.

Я не терплю вечера в компании отряда. Не потому что не люблю их. Они хорошие люди, просто мне стыдно. Стыдно, что они боевые, верные товарищи, служат родине, как родной матери, а я трус. Даже девчонки рвутся на фронт. Шестнадцатилетние девчонки! А я трус.

Когда только война началась, я собирался поступать в академию. Детский дом даже выделил мне деньги. Но я не успел. Сдал вступительные экзамены, а заселиться в студенческое общежитие не успел. Сразу пошёл на фронт. Вся наша детдомовская группа пошла на фронт. Всех разослали по разным отделениям. Я – зенитчик. В отряде нас шестеро.

Я, Игорь, Яков, Лёнька, Федот и Олег. И я самый младший. Мне только в октябре исполнилось девятнадцать лет. Игорь – следователь. О нём ничего толком и неизвестно, он молчун. Яков работал на хлебозаводе. Хоть он и молодой – всего двадцать четыре года, – Яшкой его никто не зовёт, даже «Яков» звучит в его сторону недостаточно уважительно. В лицо я называю его Яков Александрович.

Лёнька. Яркий персонаж. Бородатый сорокалетний мужик с бровями, наваливающимися на маленькие глаза, как два толстых полена. Слесарь. Отучился в техникуме и сразу пошёл работать. Лёнькой его зовут все. Даже я. Он молод душой. А по имени-отчеству его зовёт только Лапин. У него это выходит так тяжело и приказательно, что, кажется, он зовёт его на расстрел. Хотя чем отличается бой от расстрела? Мало чем. «Леонид Евграфович». Как будто прессом к земле придавили.

Федот – охотник. Он вырос в селе под Орлом. Там и жил всю жизнь, а направили его в Ленинград. Весёлый, хороший внешне, загорелый мужчина тридцати двух лет. На него все девушки в селе заглядывались, а женился он на красивой городской женщине. Она приезжала к ним проездом, вместе со своим отцом. Смуглая, черноволосая, зеленоглазая казашка. Они поженились через два дня после знакомства. А через месяц после свадьбы началась война. Мне жалко его жену. Очень красивая женщина не стала счастливой. Красивые редко бывают счастливыми.

Олег был военным ещё до начала войны. О нём я могу много рассказать. Высокий, хорошо сложенный, уже закалённый огнём автомата.

Жены и детей у него нет. А жаль: наверное, красивые были бы ребята. Стройные, длинные, чернявые, с отцовскими глазами. С красивыми карими глазами в окантовке из золотисто-каштановых ресниц, со взглядом, наученным жизнью. Необычайно красивые глаза.

Я даже написал о них два стиха, но показать не решился. Олег часто молчит и просто смотрит поверх чужих голов, сухими губами растягивая гласные песни в вой. Потом переводит глаза на меня и с правдой жизни в глазах начинает читать текст песни. Не петь – читать. Как балладу Жуковского. Мне нравится, как он читает. Я один раз попросил его прочитать вслух какие-нибудь стихи, а он только посмотрел на меня исподлобья и промычал: «Песня – тот же стих. Просто ты пока этого не понимаешь».

Да, песня – это стих, положенный на музыку, это я прекрасно понимаю. Но мне так хочется услышать от него стихи Пушкина или Лермонтова. Он так замечательно их прочитал бы! С интонациями, паузами, зловеще-восторженными взглядами и сбивающимся на быстрых строках дыханием.

Меня они называют Серёжкой, смеются, что я самый молодой и доверчивый. Яков Александрович называет меня Птицей. Говорит, что я ещё не успел сложить крылья, я только начал их расправлять, упираясь амбициями молодого гражданина в стены.

Дочка хозяина хаты, в которой наш отряд временно живёт, единственная зовёт меня по имени-отчеству. Молодая девушка с русыми косами до пояса и крохотным курносым носом, который Лёнька назвал пятачком.

Маленькая, низенькая девчушка, хорошенькая, но не красавица. Бегает за мной хвостиком, всё время старается угодить.

– Глупая, – как-то сказал Олег. – Может, и не выживет он, а она мечется.

Я это услышал, когда только дрова принёс в дом, они, видимо, с Яковом Александровичем говорили обо мне. А я тогда и не знал, что Оля в меня влюбилась. Это не стало великим открытием, ничего ответного во мне не было. Меня больше поразили слова Олега: «Может, и не выживет…»

Страшно умирать. А ещё страшнее признаться в этом товарищам. На войне должно быть страшно женщинам, старикам и детям, а здоровым солдатам бояться нечего.

– За родину же погибаешь! Не за девку какую-нибудь! – говорил майор Лапин. Он мужик строгий, военный. Достойный партийный работник. Уважаемый человек.

А мне всё равно страшно. Даже за родину страшно. Человек создан, чтобы жить и развиваться! А не стрелять, не считая трупы и литры крови, текущие под ногами. Я военных боюсь. У них руки по плечи в крови. Может, и вражеской, но крови. И у меня к концу войны такие будут. Но кто знает, когда эта война кончится? Может, через месяц, может, через год, а может, и не кончится вообще. Об этом мне тоже страшно думать. Я в десятом классе часто задумывался о течении времени. У меня вообще есть такая привычка – ужасно много думать и ужасно мало делать. И думаю я как-то не по порядку, а вразброс. Будто сразу обо всём, а выходит, что ни о чём существенном я и не подумал.

Мне и Яков Александрович об этом говорит, и Игорь. Игорь у нас вообще редко говорит. Молчит, как воды в рот набрал. Я только знаю, что его жена погибла в первые дни войны во время бомбёжки. Её звали Юля. Рыжая, тонкая, пламенная. О ней я тоже написал стих. И тоже не решился показать. Стихи у меня выходят довольно плохо. А сам Игорь молодой, но уже с проседью в волосах. Олег его не любит. Не знаю, почему. Может, потому что он угрюмый вечно, хотя сам Олег не лучше.

Мне вообще Олег больше всех интересен. Он учёный, интересный, много видел, много понял и много может рассказать. 

Сейчас я сижу вместе с ними. На полу, слушаю тяжёлые песни, прикрыв левый глаз, и стараюсь не реагировать на строки о смерти.