Отпустить
Пятно лежит неподвижно, но черты, уловимые даже сквозь размытую пелену боли, становятся всё резче. Прорисовывается острый, вороний нос, веки с сеточкой капилляров, впалые щёки. Тень на щеке застыла уродливым рубцом. Это точно тень? Или правда шрам? Появилось желание провести по бархатной щеке ладонью, узнать, попробовать. Но сил хватает, только чтобы приподнять руку, коснуться края соседней койки.
Зрение начинает возвращаться. Вокруг лежит множество солдат, кто-то на жёстком матрасе, кто-то на простынях, кто-то спит сидя. Госпиталь. Значит, его кто-то нашёл в городе. Смерть отступила. Решила пожалеть. Олег старается разглядеть Сергея лучше — вдруг ошибся?
Нет, лицо всё то же. Знакомое и родное. Тонкие руки тянутся вдоль перемотанного тела, накрытого пускай не новой, но выстиранной шинелью. Взгляд падает на кисти. Пальцы, ранее ровные, тонкие, изящные, теперь опухли, искривились, как ветви берёзы. Покрылись синяками и кровоподтёками. В каждом пальце чернеют по две мелкие дырочки. Немецкий маникюр. Олег тяжело сглатывает. Нестерпимо хочется сжать чужую ладонь, поцеловать сломанные вывернутые пальцы. Лицо Сергея неподвижно, не дёргается, не шевелится, только ресницы колышутся, бросая на щёки тень. Шею покрыли рубцы, как от ожога, губы сбиты в кровь. Взлохмаченные волосы торчат во все стороны, и правда, как гнездо или пожар на голове. Жёсткие пальцы пробежали по щеке, цепанули шрам. Серёжа во сне дёрнул щекой, съёжился, застонал.
Глаза открылись, захлопали, стараясь поглотить рассветный морок. Губы Разумовского приоткрылись, выпуская клубы морозного пара. Уголки дёрнулись в подобии улыбки. Он шепнул: «Пришёл». И с такой же нежной улыбкой снова провалился в сон.
***
Отряд двигался мимо скрипучих елей, сбивал снег с нижних веток. На трёх лицах застыло скорбное, почти траурное выражение. Игорь шёл впереди, разгоняя тучи снега своим телом. За валежником уже маячила деревня, где их наверняка ждали. Как минимум Олька и Рита. Вот только никто из них не дождётся. Нету больше ни Серёжки, ни Яшки.
Яшка...
Толковый парень был. Не уберегли, втроём остались, никому сами не нужные. Лёнька, Федот и Игорь.
Даже Олег — и тот пропал, значит, тоже кому-то нужен был. Кто-то его ждал. И не дождался, зачем же их втроём жить оставили? Мучиться?
Игорь сжал челюсть до боли, до побелевших век, до скрежета зубов. Не сберёг. И какой же ты после этого солдат... Одно только название.
Только подошли к дверям хозяйского дома, выбежала Оленька, рыскала глазами по толпе, ждала, что вот он — стоит за спиной Лёньки, живой и невидимый. Но лица солдат были неподвижно печальны. Оля всё поняла. Тихо ойкнула, застонала и, прижав ладони к лицу, осела на стену, непрерывно вздрагивая.
Федот остался с ней, подобрал с пола, увёл в дом. А Игорь не знал, как сказать Рите...
Что же будет с Риткой, когда она поймёт и узнает? Громов покачал головой, хотел уже идти к саду её дома, но увидел вдалеке летящий к нему силуэт. Ритка неслась сломя голову, разбрасывая снег. В распахнутом тулупе, без шапки, с растрёпанными волосами. Глаза горели живым огнём, душа плавилась надеждой. С каждой секундой, не владея собой всё больше, Маргарита приближалась к нему, запыханная, рассеянная. Такой её Игорь не видел никогда.
— Где он?! — Ритка распахнула глаза ещё шире, заозиралась по сторонам, негромко выдохнула. — Где Яшка?!
Громов потупил взгляд, взял Маргариту за руки.
— Он... — В горле застрял ком, слова застыли, не желая вырваться. — Он погиб.
Рита обомлела. Всхлипнула и, казалось, перестала дышать, щеки запунцовели уже не от мороза, на лбу выступили морщины. Она задыхалась, не знала, куда себя деть. Развернулась, побежала, закрывая лицо руками.
А Громов остался стоять тут, изредка шмыгая носом. Смерть его больше не пугала, только расстраивала.
***
Серёжка сидел на постели полуживой, но улыбался, радовался. Олег жив, он жив. И они рядом. Совсем рядом друг с другом. Сидят тут, прижимаются друг к другу. И всё хорошо. Война остановилась. Не было больше крови, смерти. Всё! Всё остановилось. У Сергея замирало сердце, потели изломанные ладони, ему жутко хотелось обнять Олега. Может быть, даже поцеловать. Ощутить его тепло, заявить, что любит светло и по-настоящему. Так, как никогда никого не любил. Разве было у него что-то прекраснее этого чувства? Ни разу в жизни он не радовался другому человеку так же сильно, как сейчас. Ни разу не испытывал такого отчаянного желания, нет, даже не желания, а потребности поцеловать кого-то. В госпитале тихо, только сопят рядом раненые солдаты, сипло шипя.
— Олеж, — зашептал вдруг Серёжа. — А ты... Ты сильно ранен?
С соседней койки послышалось неразборчивое:
— Не так сильно, как ты. — Его голос не дрожал, он будто пел. Тянул слова, привычно гремя ими. Подскакивая на гласных и свистя на шипящих. — Я выживу. Ты тоже.
— А что будет после войны? — Серёжа захрипел, хватаясь за болящие ребра.
— Не знаю. — В голосе чувствовалась растерянность, скрытая напускной суровостью. Ладони Олега крупно дрогнули. — Уеду из Ленинграда. И всё.
«А я?» — предательски заявил внутренний голос. Лицо военного застыло, он хрипнул, сжал зубы, шипя от боли.
По щеке пробежала судорога.
***
Ночной воздух метался между стен. Свежая прохлада. Солдаты храпели, сотрясая стены, а Сергей лежал, запрокинув голову, ощущая под пальцами свешенную с кровати руку Олега. Сквозь пальцы утекало время, утекала жизнь. Грудь сдавливало, лёгкие рушились, рёбра впивались в органы. Он не звал врача, хотя мог. Он умирал. Может, даже не до конца понял, что умирал. Но чувствовал. И было так легко и спокойно, так не хотелось упускать это мгновение. Загорелая кожа под пальцами теплела, а его руки сделались невыносимо холодными. Мертвенное спокойствие витало в воздухе, то ли царапая его, то ли лаская. Серёжа уже ничего не понимал и не чувствовал, кроме Олеговой руки. Едва сжал из последних сил сломанными пальцами.
Грудная клетка остановилась.
Рука замерла.
Душа покинула тело.
Спокойствие, испещрённое венами войны.
А на соседней койке вены исполосовали лицо Олега. Выступили красными кровоподтёками, испортили красоту. Уродливые венозные лица. Испорченные войной.