В ущелье
глава ХХХV
Сердце уже колотилось так сильно, что казалось его слышат все вокруг. В ущелье снова воцарилась напряжённая тишина. Такая плотная, что даже ветер, гуляющий между скалами, казался слишком громким. Пыль медленно оседала вокруг машин. Хорхе осторожно выглянул из-за капота старого внедорожника.
Х— Готов? — тихо спросил он. Тарик, прижавшись спиной к дверце машины, нервно кивнул, сжимая в руках небольшой свёрток, туго обмотанный изолентой, из которого торчали провода.
Хорхе поднял руку с детонатором. — 3… 2… — начал отсчитывать он. Я почувствовала, как Минхо ещё сильнее сжал мою руку. Но Хорхе не досчитал.
?— Руки! — прозвучал женский грубый голос резко и громко, и в нём не было ни капли шутки. Все замерли. Я резко подняла голову. Между машинами, чуть впереди нас, стояла девушка. Она держала винтовку, направленную прямо на Хорхе и Тарика. Металл её оружия блеснул на солнце. — Не сметь! — резко рявкнула она, дёрнув стволом. — Я кому сказала! — её голос становился всё более раздражённым. За её спиной появилась ещё одна девушка — со светлыми волосами, собранными под банданой. В её руках тоже была винтовка.— Поднимайтесь быстро! Пошли! — кричала первая.
Я осторожно выдохнула. Минхо всё ещё держал мою руку. Я медленно освободила её. Он даже не успел ничего сказать. Я пригнулась и тихо обошла машину с другой стороны, стараясь двигаться так, чтобы они меня не заметили.
?— Эй, вы тоже живо отсюда. Поднимайтесь. Без глупостей, — сказала вторая девушка, направляя винтовку на остальных. Она стояла уверенно, явно привыкшая держать оружие. Обе девушки были в банданах, закрывающих нижнюю часть лица. Наши медленно поднимали руки. Все стояли между машинами с поднятыми ладонями, а девушки держали их на прицеле.
?— Только попробуйте что-нибудь выкинуть, — предупредила первая. Я уже почти обошла их. Моё сердце колотилось где-то в горле. Я подняла ружьё и направила его на девушек, но в ту же секунду сверху, со скал, раздались выстрелы. Пуля ударила рядом. Ещё одна. Я вздрогнула. Следующий выстрел попал прямо в ружьё. Удар был таким резким, что оружие буквально выбило из моих рук. Оно отлетело по асфальту, скользнуло и остановилось почти у самого края дороги, где начинался обрыв. Обе девушки мгновенно обернулись на меня. Первая резко шагнула вперёд и со всей силы пнула меня. Я не удержалась и упала на колени, ударившись ладонями о шершавый асфальт. Пыль взметнулась вокруг, но я сразу попыталась подняться и дотянуться до ружья.
Б— Т/и! — крикнул Бен. Я услышала, как он рванулся вперёд. Минхо тоже двинулся с места, но прежде чем они успели подбежать, вперёд вышла Рейчел.
Р— Стойте! — Её голос прозвучал неожиданно громко. Обе девушки повернули головы; одна всё ещё держала меня на прицеле; вторая медленно опустила оружие и внимательно посмотрела на Рейчел и прищурилась. Рейчел стояла прямо, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Её лицо было спокойным, но в этом спокойствии читалась такая сила, которая бывает только у людей, уже побывавших на краю и не боявшихся туда вернуться. Она не поднимала рук, не делала резких движений, а просто стояла, встречая взгляд незнакомки без страха, без вызова, с какой-то странной, почти обречённой решимостью.
Арис, который до этого момента сидел на корточках, прижавшись спиной к колесу пикапа, вдруг резко, как пружина, выпрямился. Глаза распахнулись так широко, что в них отразилось всё небо, и в этом отражении плескался страх. Не тот холодный, расчётливый страх, который позволяет действовать, а тот, что выключает разум и включает только инстинкты, самые древние, самые глубокие. Он рванулся вперёд с такой скоростью, что я даже не успела моргнуть. Его рука, вытянутая как стальная пружина, схватила Рейчел за запястье и рванула назад, одновременно его собственное тело метнулось вперёд и вбок, чтобы встать между ней и дулами винтовок. Он сделал это не как боец, не как стратег, оценивающий углы обстрела и возможности укрытия. Он сделал это как человек, который только что увидел, как мир рушится, и единственное, что он может сделать — это бросить своё тело в пропасть, чтобы закрыть собой то, что дороже.
Его спина, обычно расслабленная, чуть сутулая, теперь была неестественно прямой, широко расправленные плечи натянули ткань куртки. Он стоял перед Рейчел, заслоняя её собой целиком, полностью, без остатка, как щит, как стена, как последняя линия обороны, за которой ничего нет. Его руки были раскинуты в стороны, одна всё ещё сжимала её запястье, прижимая к своей спине, другая была выставлена вперёд, ладонью к незнакомкам, словно этим жестом он мог остановить пули. Пальцы его дрожали. Мелко, почти незаметно, но я видела эту дрожь — от локтя до кончиков пальцев, как натянутую струну, готовую лопнуть.
Ар— Не надо, — выдохнул он, и голос его был чужим, низким, срывающимся, в нём не было привычной мягкости, не было его обычной, слегка сонной расслабленности. Там был только страх, который сделал его голос хриплым, почти неузнаваемым. — Не надо, пожалуйста, — повторил он, и теперь в его словах прозвучала мольба. Его глаза, широко открытые, блестели в свете солнца, и в них я увидела то, что обычно прячется так глубоко, что кажется, его вообще нет. Уязвимость.
Рейчел дёрнулась было, пытаясь вырваться и встать рядом, но он только сильнее прижал её к себе, почти сдавив, и я услышала, как она тихо охнула — то ли от боли, то ли от неожиданности. Его рука на её запястье была как тиски, и даже отсюда было видно, как побелели его костяшки, как побелели его пальцы, вцепившиеся в её кожу.
Р— Арис, — прошептала она ему в спину, и в её голосе смешались удивление и что-то тёплое, почти нежное, но испуганное. Он не ответил, потому что не мог. Его дыхание было глубоким, прерывистым, каждый вдох поднимал и опускал его плечи, и я видела, как ходит ходуном его грудная клетка под тонкой тканью футболки. Он смотрел только вперёд, на оружие, на девушек, на угрозу, и в этом взгляде не было ничего, кроме одной единственной, выжженной на коре головного мозга задачи: защитить. Даже если это будет стоить всего.
Девушка с винтовкой сделала ещё шаг вперёд, и Арис инстинктивно отступил на полшага назад, прижимая Рейчел ближе к машине, к какому-никакому укрытию. Я видела, как напряглись мышцы его шеи, как вздулась вена на виске, как мелко подрагивает его нижняя губа, но он не отводил взгляда.
И в этот момент, глядя на него, я поняла что-то, что раньше, может быть, не замечала или не хотела замечать. Эта мягкость, эта сонливость, эта вечная полуулыбка — это была не его суть. Это была броня. Такая же крепкая, как у Минхо, только другая. Минхо защищался сталью и молчанием. Арис защищался кажущейся слабостью, за которой пряталась готовность разорваться на части за тех, кого любит. И сейчас, стоя перед дулами винтовок, прижимая к себе Рейчел, он сбросил эту броню полностью, и под ней оказалось не тело, не мышцы, не навыки. Под ней оказалось сердце. Огромное, пугающе хрупкое, которое он готов был подставить под пули, не думая ни секунды.
Винтовка в руках девушки дрогнула. Её палец, ещё секунду назад уверенно лежавший на спусковом крючке, ослаб, и кончик указательного пальца слегка приподнялся — жест, который в мире оружия означает переход от угрозы к сомнению. Она сделала шаг вперёд, и свет, пробивающийся сквозь расщелины скал, упал на её лицо, освещая то, что было скрыто под тенью банданы.
?— Арис?.. — спросила она, и в её голосе, таком резком и властном минуту назад, вдруг прорезалось что-то совершенно иное. Нежность? Глубокое, почти болезненное узнавание человека, который появился там, где его никак не ждали. Её рука дёрнулась, и она резким, нетерпеливым движением сорвала бандану с лица, обнажив молодые, усталые, но живые черты. Глаза, тёмно-карие, почти чёрные, широко распахнулись, и в них отразилось всё: недоверие, изумление, и что-то тёплое, что давно не появлялось на этом лице, привыкшем к жёсткости. — Что вы здесь делаете?!
Вторая девушка бросила быстрый, оценивающий взгляд на меня, потом перевела его на Ариса и Рейчел. Её винтовка медленно, почти нехотя опустилась дулом вниз, к земле, и она тоже сделала шаг, потом ещё один, приближаясь к этой сцене, всё ещё не веря своим глазам, но уже не держа палец на спуске. Её бандана была сдвинута ниже, открывая острый подбородок и плотно сжатые губы, которые сейчас начинали разжиматься в недоумении.
Лицо Ариса, ещё секунду назад искажённое первобытным, животным страхом, вдруг буквально озарилось. Как если бы внутри него одновременно зажглось сто лампочек, и свет прорвался сквозь каждую пору, каждую черту. Его глаза, которые только что были тёмными от ужаса, теперь сияли, и в этом сиянии читалось такое облегчение, такая невероятная, почти детская радость, что у меня перехватило дыхание. Его плечи опустились, руки, выставленные вперёд защитным барьером, безвольно упали, и он вдруг стал прежним Арисом — мягким, немного неуклюжим, с вечно сонным лицом. Но в этом возвращении было что-то большее, чем просто смена маски.
Ар— Боже мой… — выдохнул он, и голос его, только что низкий и хриплый от напряжения, теперь звучал высоко, почти по-мальчишески, с нотками смеха, который вот-вот вырвется наружу. — Соня… Харриет! — в его голосе было столько чувства, столько внезапной, неожиданной связи, что казалось, сейчас он шагнёт вперёд и обнимет их обеих, и всё враждебное, всё опасное растворится в этом объятии.
Светловолосая девушка издала звук, похожий на сдавленный всхлип, смешанный со смехом. Её рука, всё ещё сжимавшая винтовку, опустилась окончательно, и оружие безвольно повисло на ремне, ударившись прикладом о её бедро с глухим стуком.
С— Арис! — радостно вскрикнула она, и в этом крике не было ни капли той жёсткости, что звучала минуту назад. Только чистая, незамутнённая радость встречи с теми, кого считала потерянными, с теми, кого, может быть, оплакала в своих мыслях. Она даже на секунду прикрыла рот ладонью — жест, такой живой, такой человеческий, что все мы на мгновение забыли, где находимся и что только что нас держали на прицеле. — Не может быть! — Её глаза блестели, и ветер трепал её светлые волосы, выбившиеся из-под банданы. — Вы живы!
Враждебность исчезла так же быстро, как появилась. Обе девушки смотрели на нас уже совершенно иначе. В их глазах не было ни подозрения, ни агрессии. Было удивление, растерянность и странное, почти детское любопытство. Они переводили взгляды с одного лица на другое, и каждое новое знакомое лицо вызывало у них то лёгкое узнавание, то недоумение.
В это время Минхо снова хотел подбежать ко мне — я видела, как он сделал резкое движение вперёд, его корпус наклонился, ноги уже готовы были сорваться с места, но первым это сделал Бен. Он оказался рядом буквально за секунду, обогнав всех, даже не дыша, даже не моргая. Его ботинки заскрежетали по асфальту, когда он резко затормозил передо мной и присел на корточки. Сильные руки подхватили меня под локти и подняли с земли. Я чувствовала, как дрожат его пальцы — не от слабости, от напряжения, от только что пережитого страха, который он не успел выплеснуть наружу, пока держал всё в себе. Он приподнял меня так легко, будто я весила не больше пустой коробки, и на мгновение его лицо оказалось совсем близко. В его серых, сейчас почти стальных глазах, плескалось что-то, чего я раньше не видела. Не просто тревога. Что-то более глубокое, более личное, что он обычно прятал за шутками и лёгкими прикосновениями.
Б— Ты в порядке? — быстро спросил он, и его голос был хриплым, прерывистым. Он говорил быстро, почти скороговоркой, не давая мне времени ответить, потому что его глаза уже скользили по моим рукам, плечам, лицу, выискивая следы удара, ссадины, кровь. — Сильно ударилась? Руки посмотреть дай. Ладони покажи. — Он взял мои запястья, осторожно, но требовательно, развернул ладонями вверх, и я увидела, как его лицо изменилось, когда он заметил ссадины на коже, оставленные шершавым асфальтом. Его брови сдвинулись, на переносице пролегла глубокая складка. — Чёрт, — выдохнул он тихо, почти беззвучно, и я почувствовала, как его пальцы, большие, тёплые, очень осторожно коснулись края ссадины, будто он боялся причинить боль даже этим прикосновением. — Кровь есть? Сильно болит?
Я только кивнула, всё ещё пытаясь перевести дыхание. Колени немного дрожали — то ли от удара, то ли от того, как резко схлынул адреналин, который минуту назад заставлял сердце биться где-то в горле, у самых голосовых связок. Холодный горный воздух вдруг стал слишком разрежённым, и я поймала себя на том, что дышу часто, мелко, как загнанное животное.
Я— Я в порядке, — выдавила я наконец, и мой голос прозвучал слабее, чем хотелось бы. — Просто… испугалась.
Бен не отпустил мои руки. Он всё ещё держал их в своих, больших, надёжных, и его большой палец продолжал гладить тыльную сторону моей ладони — машинально, успокаивающе, будто он пытался этим движением унять не только мою дрожь, но и свою собственную.
Б— Испугалась, — пробормотал он, и в его голосе, несмотря на попытку звучать ровно, проскользнула нотка, которая была чем-то средним между злостью и облегчением. — Ты что творишь вообще? Зачем ты одна попёрлась? Зачем ружьё… — он не закончил, просто прижал мои ладони к своей груди, и я почувствовала, как бешено колотится его сердце — так же быстро, как моё, так же испуганно. — Дура, — сказал он уже тише, почти ласково, и в этом слове не было обиды, была только огромная, выплеснувшаяся через край благодарность за то, что всё обошлось. Я подняла глаза и посмотрела на него. Его лицо, обычно такое открытое, улыбчивое, сейчас было серьёзным, почти суровым. В его светлых волосах запуталась пыль, на скуле грязная полоса, и он выглядел таким живым, таким настоящим, что у меня защипало в глазах.
Я хотела что-то сказать, поблагодарить, отшутиться, может быть, но не успела. Потому что в этот момент я почувствовала чужой взгляд. Тяжёлый, плотный, почти осязаемый. Он лежал на мне, как физический вес, и я знала, кому он принадлежит, даже не поворачивая головы. Минхо стоял в трёх метрах от нас. Он не двинулся с места, когда Бен подбежал ко мне. Он замер, и в этой неподвижности было что-то более красноречивое, чем любой рывок или слово. Его руки были сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки, и я видела, как дрожат его пальцы. Его лицо было каменным, абсолютно непроницаемым, но его глаза… его глаза горели. В них была буря, которую он запирал за этой маской безразличия, и сейчас эта буря рвалась наружу, ища выход, ища повод, ища, возможно, просто мой взгляд. Он смотрел на руки Бена, обхватившие мои запястья. На его пальцы, гладящие мои ладони. На нашу близость, которая была такой естественной, такой простой и такой режущей для его глаз.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Вкус его губ, который всё ещё жил на моих губах, вдруг стал острым, как лезвие. Тепло его ладони на моей щеке, его пальцы, убирающие прядь волос за ухо — всё это было таким недавним, таким живым, что казалось, случилось секунду назад. И теперь, стоя здесь, в руках Бена, который обнимал меня с такой заботой, с такой открытой, не скрываемой нежностью, я чувствовала, как эта память горит, как уголь, который нельзя выбросить, но и не спрячешь.
Минхо отвернулся первым. Он сделал это не резко, не демонстративно. Просто перевёл взгляд куда-то в сторону, на скалы, на дорогу, на что угодно, только не на нас. Но я успела увидеть, как дёрнулась его челюсть, как он стиснул зубы, и как одно короткое, почти незаметное движение его кадыка выдало судорожный глоток. Он, как всегда, справился с собой. Запер всё обратно в ту клетку, из которой выпустил только на минуту, за машиной, в темноте. И теперь стоял, прислонившись плечом к капоту какой-то брошенной машины, делая вид, что его совершенно не касается то, что происходит в двух шагах.
Б— Т/и? — голос Бена вернул меня в реальность. Я моргнула и снова посмотрела на него. Он всё ещё держал мои руки, но теперь его взгляд был другим, более пристальным, более изучающим. Он перевёл взгляд туда, куда только что смотрела я, потом снова на меня, и в его серых глазах мелькнуло что-то, что я не смогла прочитать. Что-то быстрое, как тень, скользнувшая по воде. — Ты точно в порядке? — спросил он, и в его голосе появилась новая интонация, не только забота, но и вопрос, на который он, кажется, боялся получить ответ.
Я— Да, — сказала я, мягко, но настойчиво высвобождая руки. Он не сопротивлялся, но его пальцы задержались на долю секунды дольше, чем нужно, и в этом задержании было что-то, что заставило моё сердце сжаться. — Правда, всё хорошо. Спасибо.
Он кивнул, медленно, неохотно отпуская меня, и выпрямился во весь рост. Теперь он стоял рядом, очень близко, почти плечом к плечу, но не касаясь, и эта дистанция, внезапно возникшая там, где минуту назад была полная близость, казалась почти осязаемой, почти физической. А где-то рядом Соня уже обнимала Ариса и Рейчел, а Харриет стояла чуть поодаль, улыбаясь краем губ, и теперь они все говорили, перебивая друг друга, спрашивая, удивляясь. Их голоса сливались в общий, радостный шум, который постепенно заполнял ущелье, вытесняя тишину и напряжение.
Но я всё ещё чувствовала на себе его взгляд. Тяжёлый, молчаливый, принадлежащий человеку, который стоял, прислонившись к машине, скрестив руки на груди, и делал вид, что смотрит на горы. Делал вид, что ему всё равно. Делал вид, что он не заметил. Делал вид, что не ревнует. И в этой его искусной, выверенной до мелочей игре в безразличие было больше правды, чем в любых словах.
Тар— Эй, что происходит? — раздражённо крикнул Тарик. Он смотрел то на девушек, то на Рейчел и Ариса. — Кто-нибудь объяснит?
Рейчел и Арис повернулись к нам. На их лицах была странная смесь облегчения и радости.
Ар— Мы вместе были в лабиринте, — сказал Арис и несколько секунд все ещё стояли в напряжённой тишине, будто никто до конца не верил, что всё это действительно произошло. Я выпрямилась, всё ещё чувствуя пыль на ладонях и лёгкую боль в боку после удара. Бен по-прежнему стоял рядом, чуть впереди меня, словно на всякий случай закрывая собой. Его плечи были напряжены, и он внимательно следил за каждой мелочью вокруг.
Теперь, когда всё немного успокоилось, я смогла лучше рассмотреть девушек. Харриет — та, что первой направила на нас винтовку — оказалась темноволосой, немного смуглой. Её лицо было удивительно милым и красивым, несмотря на усталость и пыль. Из-под банданы выбивались длинные дреды, собранные на затылке. В её тёмных глазах светилась живая, быстрая энергия, как у человека, который привык постоянно быть настороже. Соня, наоборот, была совсем другой. Светловолосая, с очень светлой кожей и поразительно яркой улыбкой. Когда она рассмеялась, её белые зубы блеснули на солнце. Она выглядела почти слишком аккуратно и красиво для этого сурового мира, но винтовку держала уверенно.
Харриет вдруг резко и громко свистнула. Звук эхом прокатился по ущелью. Она подняла голову и крикнула вверх:
Хар— Всё чисто! Выходите! — В её голосе звучала явная радость. Я машинально посмотрела туда же — на скалы. И только теперь заметила движение. Сначала один силуэт, потом второй, а потом сразу несколько. Из-за выступов камня начали появляться люди. Они осторожно спускались по склону, перебираясь между камнями. У некоторых в руках были винтовки, у других пистолеты. Несколько человек оставались на высоте, всё ещё наблюдая за дорогой. Вот почему я чувствовала, что за нами следят. Они были там всё время.
Люди один за другим выходили из укрытий и спускались к дороге. Их было немало — больше десятка точно. Одежда у всех была разная: выцветшие куртки, старые армейские штаны, перевязанные ремнями рюкзаки. Но двигались они уверенно, как люди, привыкшие работать вместе. Соня всё ещё обнимала Рейчел и Ариса.
С— Я думала, вы погибли, — сказала она, отстраняясь и глядя на них широко раскрытыми глазами. Она смотрела так, будто пыталась убедиться, что они настоящие, что они не исчезнут, если она моргнёт. Её светлые волосы, выбившиеся из-под банданы, трепал ветер, и она не пыталась их убрать, просто стояла, вглядываясь в знакомые черты, которые, казалось, вернули её в другую жизнь, в другое время, когда всё было иначе.
Арис усмехнулся, и в этой усмешке было что-то большее, чем просто ответ на её слова. В ней было всё то, что он не мог выразить — усталость от долгих месяцев неизвестности, облегчение от того, что он не один, что есть те, кто понимает, откуда он, что он пережил.
Ар— Мы тоже так думали про вас, — сказал он, и голос его, только что низкий и хриплый от напряжения, теперь звучал тепло, почти по-домашнему. Он всё ещё не верил происходящему — это читалось в том, как он слегка покачивал головой, как его глаза перебегали с Сони на Харриет и обратно, будто он боялся, что если сосредоточится на одной, другая исчезнет. Рейчел тихо рассмеялась — звук был лёгким, почти невесомым, но в нём слышалась такая глубокая, искренняя радость. Она вытирала пыль с рукава, но делала это механически, не глядя, потому что её взгляд был прикован к Соне, к Арису, к этому невероятному, невозможному воссоединению. Её пальцы дрожали, когда она поправляла воротник куртки, и я поняла, что она тоже держится из последних сил, чтобы не расплакаться.
Они снова на секунду обнялись — все трое, вплотную, как будто пытались втиснуть в это объятие всё, что не успели сказать, всё то время разлуки, все те ночи, когда они, наверное, думали друг о друге, не зная, живы ли те, кого они потеряли. Арис прижал Рейчел к себе одной рукой, а другой — Соню, и на какой-то миг они стали единым целым, островком тепла и памяти среди холодных скал и пыльной дороги. Соня уткнулась лицом ему в плечо, и её плечи вздрогнули один раз, потом другой, но она быстро взяла себя в руки, отстранилась и выдохнула, глубоко, шумно, будто только что вынырнула из воды.
Тем временем Харриет отделилась от этой маленькой группы и направилась ко мне. Её шаги были уверенными, бесшумными — она ступала легко, несмотря на тяжёлые армейские ботинки, и в этой походке чувствовалась привычка двигаться осторожно, не привлекая внимания. Её тёмные дреды, собранные на затылке, слегка покачивались в такт шагам, и несколько тонких прядей выбились вперёд, обрамляя лицо. Она была невысокой, но в ней чувствовалась такая внутренняя сила, такая собранность, что казалось — она может быть опаснее любого крупного мужчины. В её глазах уже не было той жёсткой, ледяной агрессии, с которой она направила на нас винтовку каких-то пять минут назад. Теперь там светилось любопытство. Она смотрела на меня так, будто пыталась прочитать что-то, написанное очень мелким шрифтом где-то глубоко внутри, под слоями пыли, усталости и той маски, которую я научилась носить за эти месяцы.
Она остановилась передо мной — совсем близко, но не нарушая личного пространства, ровно на том расстоянии, которое позволяло рассмотреть детали, но не выглядело агрессивным. Её взгляд медленно, изучающе скользнул по моему лицу от лба до подбородка, задержавшись на губах, потом на глазах, будто она искала в них что-то знакомое. Потом опустился ниже на мою джинсовую куртку, застёгнутую на все пуговицы, на ладони, которые я держала перед собой, на мои ноги, чуть расставленные для устойчивости, потому что колени всё ещё слегка дрожали после падения. Я чувствовала себя под этим взглядом так, будто меня раздели догола и выставили на всеобщее обозрение. Но в этом не было стыда или унижения. Скорее странное чувство узнавания, будто она оценивала не меня как человека, а что-то во мне, что-то, что имело значение для неё, для них, для всех этих людей, которые выживали в этом жестоком мире.
Потом её взгляд переметнулся на Бена, который всё ещё стоял рядом со мной, чуть впереди, плечом к плечу, и в этой его позе было что-то собственническое, защитное, хотя он, наверное, сам этого не осознавал. Его тело было слегка развёрнуто в мою сторону, будто он готов был в любой момент заслонить меня собой, даже если опасность уже миновала. Его руки были опущены, но пальцы чуть согнуты — поза человека, который готов действовать. Харриет чуть приподняла бровь. Этот жест был едва уловимым — лёгкое движение мышц, чуть более высокий изгиб брови, но в нём читалось столько смысла, сколько в иных словах не уместилось бы. Это было и удивление, и понимание, и какая-то насмешливая, но не злая ирония. Она перевела взгляд с Бена на меня, потом снова на Бена, и уголок её губ чуть дёрнулся — то ли в усмешке, то ли в одобрении.
Хар— Это та самая? — спросила она, и её голос был тихим, но в этой тишине ущелья он прозвучал как выстрел. Она коротко кивнула в мою сторону, чуть заметно, но достаточно определённо. Бен напрягся. Я почувствовала это кожей — то, как изменилось его дыхание, как чуть шире стали его плечи, как он подобрался, готовый к чему-то, чего я пока не понимала. Его челюсть сжалась, и на скуле заиграл желвак — верный признак того, что он сдерживает какую-то эмоцию, не позволяя ей вырваться наружу.
Б— Та самая кто? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, даже слишком ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение, как в натянутой до предела струне, которая вот-вот лопнет. Харриет усмехнулась уголком губ, чуть заметно. Она не отвечала сразу. Вместо этого она снова посмотрела на меня, и в её тёмных, глубоких глазах мелькнуло что-то, что я не смогла прочитать. Уважение? Любопытство? Или, может быть, предостережение?
Хар— Та, из-за которой половина ваших парней чуть не сорвалась с места секунду назад, — сказала она наконец, и в её голосе не было насмешки, только констатация факта, произнесённая с той лёгкой, почти дружеской прямотой, которая бывает у людей, привыкших называть вещи своими именами. Она перевела взгляд на Бена, и её бровь поднялась ещё чуть выше, подчёркивая то, что она, кажется, уже поняла, но не собиралась озвучивать. — Особенно этот, — добавила она тише, и её глаза на мгновение скользнули куда-то в сторону, туда, где стоял Минхо, прислонившись к капоту машины, скрестив руки на груди.
Бен не ответил. Его рука, висевшая вдоль тела, чуть сжалась в кулак, и я увидела, как побелели костяшки. Но он ничего не сказал. Только глубоко, шумно вздохнул, как будто выпускал из себя что-то, что копилось там долгие минуты, может быть, часы, может быть, дольше. Харриет снова посмотрела на меня, и её лицо совсем чуть-чуть смягчилось, настолько, что это можно было заметить, только если смотреть очень внимательно. Она слегка наклонила голову, и в этом движении было что-то почти материнское, хотя она вряд ли была старше меня.
Хар— Ты смелая… или безумная, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то вроде одобрения. — Лезть с ружьём на людей, когда на тебя уже нацелено два десятка стволов сверху. — Она кивнула куда-то на скалы, и я машинально подняла голову. Там, на высоте, всё ещё виднелись силуэты — несколько человек, замерших среди камней, с винтовками, направленными вниз, на дорогу. Они не опустили оружие даже теперь, когда опасность, казалось, миновала. Они продолжали следить, охранять, контролировать. И я вдруг остро, почти физически осознала, как близка была к тому, чтобы стать мишенью не для одной, а для множества пуль. — Хотя… — Харриет задумалась на секунду, и её взгляд стал чуть более пристальным, более изучающим. — Похоже, именно такие люди нам и нужны.
Она задорно подмигнула мне — быстро, неожиданно, что я невольно улыбнулась в ответ. Она развернулась и пошла вперёд, легко и уверенно, будто знала каждый камень в этом ущелье, каждую трещину в асфальте, каждую тень, отбрасываемую скалами. Её дреды покачивались на спине, и она не оглядывалась, словно была абсолютно уверена, что мы пойдём за ней.
Хар— Идём, ребята, — бросила она через плечо, и её голос прозвучал спокойно, буднично, но в нём чувствовалась та самая твёрдая уверенность человека, привыкшего отдавать приказы и знающего, что их выполнят. — Мы отвезём вас в безопасное место.
Бен рядом со мной медленно выдохнул, с каким-то внутренним усилием, будто только что отпустил то, что держал всё это время. Его плечи чуть опустились, и он повернулся ко мне, ища взглядом подтверждение, что я в порядке, что всё действительно закончилось, что можно расслабиться.
Б— Идём, — сказал он тихо, и его голос был мягче, чем минуту назад, но в нём всё ещё слышалось что-то, чего я не могла определить. Мы двинулись следом. Камни под ногами перекатывались, пыль поднималась лёгкими облаками, оседая на ботинках, на штанах, на губах — везде, где только могла задержаться эта мелкая, липкая, въедливая пустынная пыль. Я чувствовала её вкус, когда проводила языком по пересохшим губам, чувствовала её на зубах, на нёбе, в горле. Она была повсюду, как память о только что пережитой угрозе, которую не смыть, не вытереть, не забыть.
Арис и Рейчел шли ближе к Харриет и Соне, в самом центре этого живого, подвижного кольца. Иногда они переглядывались и тихо смеялись — нервно, облегчённо, будто всё ещё пытались убедиться, что это не сон, что эти люди, которых они, наверное, считали потерянными навсегда, действительно идут рядом, дышат тем же воздухом, ступают по тем же камням. Смех Ариса был каким-то особенно светлым и я поймала себя на том, что смотрю на них и улыбаюсь, хотя у меня не было причин для радости, кроме той, что они рядом, что они живы, что этот мир, такой жестокий и непредсказуемый, иногда всё же дарит такие маленькие, хрупкие чудеса. Рейчел, чуть ускорив шаг, чтобы поравняться с Харриет, первой нарушила тишину, которая установилась между нашими группами.
Р— Как вы оказались здесь? — спросила она, и в её голосе слышалось не просто любопытство, а что-то более глубокое — потребность понять, как те, кого ты считал мёртвыми и навсегда потерянными, вдруг возникают перед тобой, живые и настоящие. Харриет бросила на неё быстрый, короткий, оценивающий, но не холодный взгляд через плечо. В её глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за улыбку, если бы её губы дрогнули хоть на миллиметр.
Хар— Правая рука вытащила нас, — сказала она, и голос её прозвучал так просто, так буднично, будто она говорила о том, что вчера сходила за водой или почистила оружие. Будто не было за этим простым словосочетанием «Правая рука» — ни долгих месяцев отчаяния, ни риска, ни потерь.
Несколько человек из наших переглянулись. Я видела, как Томас, идущий чуть позади, поднял голову и нахмурился, услышав знакомое название, ради которого мы, собственно, здесь и находимся. Тереза, всё ещё бледная, но уже более собранная, тоже насторожилась, её пальцы, которые она держала на плече Томаса, чуть сжались. Алби, который до этого шёл молча, погружённый в свои мысли, вдруг резко ускорил шаг и поравнялся с Харриет, почти нависая над ней своим высоким ростом
Ал— Эй… Правая рука? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего я не слышала в нём раньше. Не просто интерес. Надежда? Та самая, которую так страшно лелеять в этом мире, потому что она слишком часто оказывается ложной. — Вы знаете, где они находятся?
Харриет на секунду посмотрела на него с высоты его роста, снизу вверх, но в её взгляде не было и тени робости или подчинения. Она смотрела на него так, будто видела насквозь, читала все его надежды и страхи, все те месяцы, которые он, наверное, провёл в поисках ответов. А потом она коротко улыбнулась — не той жёсткой, военной улыбкой, которой встречала нас у входа в ущелье, а другой, более лёгкой, почти игривой. В этой улыбке мелькнуло что-то задорное, что плохо вязалось с её образом суровой бойца, но делало её невероятно живой.
Хар— Терпение, красавчик, — сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая, необидная насмешка, которая, казалось, была её способом сказать «не сейчас» или, может быть, «всему своё время». Зарт тихо хмыкнул где-то позади, этот звук был таким характерным для него, коротким, почти беззвучным смешком. Тарик едва слышно присвистнул, а Алби только закатил глаза, но ничего не ответил. Он замедлил шаг, возвращаясь на своё место, и я заметила, как уголок его губ дёрнулся вверх.