Правая рука
глава XXXVI
Мы вышли из узкой части ущелья, и перед нами открылось небольшое пространство между скалами — естественная впадина, защищённая со всех сторон высокими, почти отвесными стенами из жёлто-серого камня. Я невольно замедлила шаг, замерла на мгновение, пытаясь осмыслить то, что вижу. Впереди стояли грузовики. Старые, пыльные, выцветшие от солнца до бледно-песочного цвета — армейские, грузовые, несколько внедорожников, некоторые из них, судя по облупившейся краске, помнили ещё тот мир, который исчез много лет назад. Некоторые машины были с открытыми кузовами, набитыми ящиками и канистрами, другие — с высокими металлическими бортами, на которых кое-где ещё виднелись почти стёртые символы и цифры, неразборчивые, как следы исчезнувшей цивилизации. На дверцах некоторых машин белой или жёлтой краской были нанесены какие-то знаки.
Вокруг копошились люди, несколько человек проверяли оружие у заднего борта ближайшего грузовика — я слышала сухой, металлический щелчок затвора, лязг магазина, вставляемого на место. Один парень сидел на капоте старого внедорожника, положив на колени разобранную винтовку, и неторопливо, с какой-то медитативной сосредоточенностью протирал детали промасленной ветошью. Ещё двое закрепляли канистры с топливом на боках машины, их руки двигались уверенно, привычно, без лишних движений. Все были вооружены. У каждого за спиной рюкзак, на поясе подсумки, ножи, иногда пистолеты. Эти люди жили в состоянии войны так долго, что оружие стало для них такой же частью тела, как руки или ноги.
Когда мы подошли ближе, несколько человек подняли головы и внимательно посмотрели на нас. В их взглядах не было агрессии, а скорее профессиональное любопытство, быстрая оценка: свои или чужие, опасны или нет, можно ли доверять. Кто-то кивнул Харриет, кто-то просто скользнул взглядом по нашим лицам и вернулся к своим делам.
?— Новенькие? — спросил кто-то из тех, кто проверял оружие у грузовика. Голос был нейтральным, безоценочным, но в нём слышалось ожидание.
Хар— Гости, — ответила Харриет коротко, и в этом слове прозвучало что-то большее, чем просто обозначение. В нём было приглашение, но было и предостережение. Она остановилась между машинами, развернулась к людям из своей группы, и её фигура на мгновение стала центром этого маленького, временного мира. — Мы везём их на базу, — сказала она тем, кто, видимо, оставался здесь, в лагере, и её голос был спокойным. Потом она повернулась к нам, и в её взгляде мелькнуло что-то человеческое, тёплое, что так быстро исчезало в её глазах, когда на ней была ответственность. — Садитесь в машины, — сказала она, и в её голосе не было приказа, только простая, ясная инструкция, которую каждый из нас понял без лишних объяснений.
Началась быстрая, почти хаотичная суета. Люди открывали двери, забирались в кузова, перебрасывали рюкзаки. Кто-то кому-то помогал забраться на высокие борта, кто-то уже сидел внутри, пристраивая оружие поудобнее, кто-то перекрикивался через несколько машин, уточняя, все ли на месте. Всё это происходило быстро, но без паники, с той слаженностью, которая бывает только у людей, привыкших к постоянным перемещениям, к тому, что дом — это то место, где ты остановился на ночь. Ньют хлопнул ладонью по борту ближайшего грузовика, проверяя, насколько тот надёжен. Его лицо, ещё минуту назад напряжённое, теперь было сосредоточенно-спокойным, как у человека, который привык принимать решения быстро и без лишних эмоций.
Ф— Наконец-то, — вздохнул Фрайпан, и в этом вздохе было столько усталости и облегчения одновременно, что я невольно улыбнулась. Он стоял, потирая шею, и выглядел так, будто был готов заснуть прямо здесь, на земле, не дожидаясь, пока его довезут до места.
Бен мягко коснулся моей руки. Его пальцы были тёплыми, сухими, и это прикосновение было таким осторожным, будто он боялся, что я могу разбиться от одного неловкого движения.
Б— Пошли, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, предназначенным только для меня. Мы подошли к одному из грузовиков с высокими бортами и потрёпанным тентом, который хлопал на ветру, пропуская внутрь струи холодного воздуха. Внутри уже сидели несколько человек — Келли, Марлоу и Тарик, которые о чём-то тихо переговаривались. Металл борта был горячим от солнца, и я почувствовала это тепло, когда ухватилась за край, чтобы забраться внутрь. Мои ладони скользнули по горячему металлу, и я на секунду замерла, перекидывая ногу через борт. Бен помог мне забраться, его руки снова коснулись моей талии, и я вздрогнула — не от холода, не от боли, а от неожиданности. Он заметил, но ничего не сказал, только подождал, пока я устроюсь, и сел рядом, близко, почти вплотную, но оставляя ту самую дистанцию, которая возникла между нами несколько минут назад и теперь казалась такой огромной.
Грузовик качнулся, когда двигатель ожил, и этот низкий, вибрирующий рокот наполнил кузов, смешиваясь с запахами бензина, пыли и старого металла. Я сидела, прижавшись спиной к холодному борту, и смотрела в щель между пологами тента, туда, где виднелся кузов другого грузовика. Я не видела Минхо — только мелькание теней, только смутные очертания фигур, но я знала, что он там. Чувствовала, как приближение грозы за много километров — ещё не видя молний, ещё не слыша грома, но уже ощущая, как воздух становится тяжелее, как напряжение просачивается в каждую клетку.
Бен рядом со мной вытянул ноги и опёрся головой о борт, закрыв глаза. Он выглядел уставшим — не физически, а как-то по-другому, глубже, будто всё, что случилось за последние минуты, вытянуло из него больше сил, чем весь предыдущий день. Его лицо в полумраке тента казалось бледным, черты заострились, и на какой-то миг он показался мне совсем другим, не тем весёлым, открытым Беном, который шутил и обнимал меня у костра, а человеком, который тоже умеет чувствовать, тоже умеет бояться, тоже умеет любить и скрывать это под маской лёгкости, как Минхо скрывает всё под маской жёсткости.
Я— Бен, — сказала я тихо, почти шёпотом, чтобы не нарушить ту хрупкую тишину, которая установилась в кузове. Он открыл глаза, и в серой глубине его зрачков отразилось что-то, что заставило меня на секунду забыть, что я хотела сказать. Он смотрел на меня с таким выражением, будто знал всё, о чём я думаю, всё, что происходит у меня внутри, и готов был принять это, каким бы оно ни было. — Спасибо, — сказала я наконец. — За то, что подбежал. За то, что… — я не закончила, потому что не знала, как сформулировать остальное. Он чуть улыбнулся, той своей полуулыбкой, которая делала его лицо мальчишеским, почти детским, несмотря на всю ту серьёзность, что была в его глазах секунду назад.
Б— Всегда, — сказал он просто. И это прозвучало как обещание. Как клятва, которую он только что дал сам себе и мне. — Но в следующий раз, — добавил он, и в его голосе появились привычные нотки лёгкости, — пожалуйста, не надо геройствовать в одиночку. У нас для этого целая команда есть.
Я тихо рассмеялась, и этот смех, пусть и короткий, пусть и немного нервный, снял напряжение, которое накопилось у меня в груди. Марлоу, услышав смех, приоткрыл один глаз и что-то пробормотал про то, что «в этом мире ещё остались люди, которые смеются после того, как их жизни угрожали», и это прозвучало так, в его полусонном бормотании, что даже Тарик, обычно такой серьёзный, не удержался от улыбки.
Грузовик тем временем набрал скорость. Подвеска жёстко отрабатывала неровности разбитой дороги, и нас потряхивало так, что зубы стучали, если не сжимать челюсти. Тент хлопал на ветру, пропуская внутрь струи холодного воздуха, смешанного с мелкой пылью. Я зажмурилась, когда особенно сильный порыв ударил в лицо, и Бен, заметив это, чуть подвинулся, заслоняя меня от ветра. Он сделал это естественно, не задумываясь, как делают люди, которые привыкли заботиться о других, не требуя ничего взамен.
Я— Спасибо, — сказала я снова, и он только пожал плечами, не открывая глаз. А где-то в другом грузовике, в другом конце колонны, ехал человек, который делал всё наоборот. Он не защищал меня от ветра. Он не подбегал первым, когда я падала. Он стоял в стороне, сжимая кулаки, и смотрел на то, как кто-то другой делает то, что он сам хотел сделать. Он отворачивался, делал вид, что смотрит на горы, на дорогу, на что угодно, только не на нас. И в этом его молчаливом, стиснутом, вывернутом наизнанку бездействии было столько чувства, что у меня сжималось сердце. Я не знала, что с этим делать. Я не знала, имею ли право подойти к нему, заговорить, коснуться. Я не знала, что означал тот поцелуй — обещание, ошибку, минутную слабость или начало чего-то, что невозможно остановить. Я не знала, что чувствую сама — любовь, привязанность, привычку, благодарность. Но одно я знала точно. Когда его губы коснулись моих, мир перестал существовать. И когда я смотрела на него, стоя в двух шагах, а он отворачивался, делая вид, что ему всё равно, этот мир снова становился пустым, серым, лишённым цвета.
Грузовик подпрыгнул на особенно глубокой выбоине, и я вцепилась в борт, чтобы не удариться. Ладони отозвались болью, и я взглянула на них — красные ссадины на розовой коже, мелкие камешки, въевшиеся в царапины. Бен, заметив моё движение, нахмурился.
Б— Дай руки, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, мягкий, но непреклонный. Я протянула ладони, и он начал осторожно, очень аккуратно, вычищать песчинки из ссадин. Его пальцы были тёплыми, он делал это с такой сосредоточенностью, будто от этого зависело что-то очень важное, будто чистота моих ран была единственным, что имело значение в этот момент. Вдруг он поднял глаза с моих рук на моё лицо, и в них мелькнуло что-то, что я не смогла прочитать.
Я отвела взгляд. Не потому, что мне было неловко. А потому, что я вдруг поняла то, что, наверное, знала и раньше, но не хотела себе признавать. Бен смотрел на меня не так, как смотрят на друга. Бен смотрел на меня так, как я смотрела на Минхо. И эта мысль была такой тяжёлой, такой неподъёмной, что я не знала, что с ней делать. Я не могла ответить ему тем же. Потому что всё, что я могла отдать, уже принадлежало другому. Даже если этот другой делал вид, что ничего не произошло. Даже если этот другой сидел сейчас в другом грузовике, сжимая кулаки, и смотрел в никуда.
Б— Готово, — сказал Бен, проводя своими пальцами по моей ладони.
Я— Спасибо, — сказала я в третий раз, и это слово уже казалось мне недостаточным, слишком маленьким для всего того, что он для меня сделал и, наверное, ещё сделает. Он кивнул и снова откинулся на борт, закрывая глаза. Но я видела, что он не спит. Его дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым для сна. Он просто давал мне пространство; давал мне возможность думать; давал мне выбор, не требуя ничего взамен. И в этой его тихой, ненавязчивой заботе было что-то такое, что заставляло меня чувствовать себя одновременно и защищённой, и виноватой. Потому что я знала — я не смогу дать ему то, что он, возможно, хотел бы получить. Я не смогу смотреть на него так, как он смотрит на меня. Моё сердце уже было занято. Оно билось в ритме, который задавал кто-то другой, и этот ритм не сбивался, даже когда этот кто-то делал вид, что его нет рядом.
Вдруг я услышала как Келли тихо присвистнул, оглядывая колонну — эти машины, этих вооружённых людей, этот слаженный механизм, который, казалось, работал без сбоев.
Кел— Ну что ж… — сказал он, криво усмехнувшись, и в этой усмешке было что-то горькое и обнадёживающее одновременно. — Если это и правда Правая рука… похоже, мы наконец нашли чёртовых союзников.
Грузовик набрал скорость. Скалы медленно остались позади, и впереди снова открылась длинная, пыльная, уходящая куда-то в выжженный солнцем горизонт дорога. Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри постепенно ослабевает напряжение, которое копилось во мне с того самого момента, как мы въехали в ущелье. Мышцы плеч, сжатые в тугой узел, начинали медленно расслабляться. Дыхание становилось глубже, ровнее. Я смотрела на проплывающий мимо пейзаж: серо-жёлтые скалы, редкие кусты, белёсое небо, которое, казалось, давило на землю своей тяжестью. Ветер, врывающийся в кузов, трепал волосы, и я не убирала их, позволяя этому лёгкому, почти ласковому прикосновению успокаивать меня.
Мы ехали ещё какое-то время. Дорога постепенно становилась уже, скалы начали подступать ближе, смыкаясь над головой почти вплотную, и воздух словно стал прохладнее — здесь, в тени этих древних, изрезанных ветром и временем стен, уже не было той безжалостной пустоты, как в открытой пустыне. Я чувствовала запах камня, влажной земли, редкой растительности — запахи, которые говорили о том, что мы приближаемся к месту, где люди живут не один день, где есть вода, есть защита, есть надежда.
Наконец колонна начала замедляться. Двигатель под нами глухо заревел, когда водитель переключил передачу, и машина, качнувшись, свернула с основной дороги, покатившись по узкой, едва заметной тропе между скалами. Я приподнялась, ухватившись за борт, чтобы лучше видеть. Камни проплывали мимо, всё ближе, всё выше, и на какой-то миг мне показалось, что мы въезжаем в каменный тоннель, из которого нет выхода. Но через несколько секунд мы выехали в широкую каменную впадину.
Перед нами раскинулся лагерь. Скалы образовывали вокруг него естественную высокую, жёлто-песчаную стену, изрезанную глубокими трещинами и неровными уступами, которые поднимались на десятки метров вверх. Сверху, на самом краю, торчали редкие кусты и низкие, искривлённые ветрами деревья, их тёмные, почти чёрные силуэты резко выделялись на фоне голубого, прозрачного неба. Это место было укрыто от ветров, от посторонних глаз, от всего мира — идеальная естественная крепость, которую не нужно было строить, только найти и приспособить.
Сам лагерь занимал почти всё пространство между скалами. Повсюду стояли большие, армейские палатки, натянутые на металлические каркасы. Некоторые были выцветшими зелёными, почти сливающимися с цветом скал, другие — бежевыми, песочными, такими же, как земля под ногами. Между ними были натянуты маскировочные сети, создавая дополнительные навесы, под которыми прятались от солнца люди и техника. Под этими сетями стояли столы, сколоченные из досок и ящиков, на которых были разложены карты, инструменты, детали от оружия, какие-то бумаги. Люди что-то разбирали, чистили оружие, перебирали провода и детали — каждый был занят своим делом.
В одном месте горел небольшой костёр, над ним висел чёрный, закопчённый котёл, из которого поднимался тонкий, почти прозрачный дым. Рядом стояли бочки с топливом — аккуратно, на поддонах, чтобы не протекали, — канистры с водой, сложенные пирамидой, и ящики с припасами, на некоторых из которых я разглядела маркировку — консервы, сухие пайки, медикаменты. Чуть дальше, в глубине лагеря, стояло несколько грузовиков и старых внедорожников, припаркованных полукругом, как фургоны в караване. Некоторые были частично разобраны, капоты подняты, радиаторы открыты, люди копались в двигателях, и я слышала звон инструментов, глухие удары, приглушённую ругань, когда что-то шло не так.
Это место было похоже на небольшой военный форпост, спрятанный среди скал, настолько продуманный, настолько организованный, что трудно было поверить, что всё это построено людьми, которые ещё недавно были такими же потерянными, как мы. Наш грузовик остановился, двигатель затих, и на секунду стало почти тихо, только ветер шуршал между палатками, перебирая края тентов, да где-то вдалеке металлически звякнул инструмент, брошенный на землю.
Марл— Вау… — тихо выдохнул Марлоу, и в этом коротком слове было столько восхищения и облегчения, сколько в иных речах не уместится. Келли тоже внимательно оглядывался, его взгляд скользил по палаткам, по людям, по технике, оценивая, просчитывая, запоминая. — Похоже, ребята действительно подготовились, — добавил Марлоу, и в его голосе слышалась нотка уважения.
Я спрыгнула с кузова, чувствуя, как ноги немного подкашиваются после долгой дороги, как мышцы, затекшие от неподвижности, протестуют против резкого движения. Пыль всё ещё висела в воздухе, оседая на волосах, на одежде, на ресницах. Я моргнула, стряхивая её, и в этот момент из кабины машины чуть впереди нашей вылезла Харриет. Она оглядела лагерь не просто взглядом, а долгим, внимательным осмотром, словно проверяла, всё ли на месте, всё ли в порядке, всё ли так, как должно быть. Её лицо на секунду стало серьёзным, сосредоточенным, но потом, убедившись, что всё в порядке, она расслабилась и повернулась к нам.
Хар— Они планировали переезд больше года. Это всё ради нас, — сказала она, и в её голосе, спокойном и ровном, чувствовалась скрытая гордость, что они смогли это сделать, смогли выжить, смогли построить то, что построили.
Рядом с Харриет появилась Соня. Она шла чуть расслабленно, словно после долгой дороги наконец могла позволить себе выдохнуть, сбросить с плеч груз ответственности, который несла всё это время. Её винтовка висела на ремне за спиной, и одной рукой она лениво покачивала, будто разминая плечо, затекшее от долгого напряжения.
С— Вам повезло, что вы застали нас, — сказала она спокойно, и в её голосе не было ни капли высокомерия, только простая констатация факта. Она остановилась рядом с нами, кивнув в сторону лагеря, и я заметила, как её взгляд стал чуть серьёзнее. — Мы выдвигаемся утром.
Мы шли за ними, углубляясь всё дальше в лагерь, и каждый шаг отдавался в моих ногах глухой, ноющей болью от напряжения, которое копилось во мне с самого сегодняшнего утра. Земля под ногами была утоптана до плотности камня, до такой степени, что казалось, будто здесь, под этим слоем пыли и мелкого гравия, скрывается нечто более древнее, более прочное, чем просто грунт. Местами поверхность была посыпана мелким гравием, который хрустел под подошвами с каким-то особенным, почти музыкальным звуком. Воздух здесь был другим. Не таким сухим, обжигающим горло, как в ущелье, не таким пропитанным пылью, что скрипела на зубах, в нём чувствовалась жизнь. Слабый запах дыма от костров — горьковатый, терпкий, напоминающий о вечерах, когда огонь становится единственным источником тепла и света. Металлический привкус оружейного масла, который смешивался с запахом нагретого железа и почему-то казался мне почти родным, может быть, потому что за эти месяцы я привыкла к нему, как к постоянному спутнику. Влажность от канистр с водой, стоящих в тени навесов, прохладная, свежая, такая непохожая на сухость пустыни, что мне захотелось закрыть глаза и просто дышать, вбирая в себя это ощущение защищённости, которое даёт вода. И даже что-то едва уловимое, похожее на запах еды — тёплый, сытный, обещающий, что здесь, в этом лагере, можно не думать о том, где найти следующий кусок хлеба или банку консервов.
Люди почти не обращали на нас внимания. Это было странно после стольких дней, проведённых в постоянной настороженности, когда каждый взгляд мог означать угрозу, каждое движение — необходимость защищаться, здесь царила атмосфера спокойной, привычной работы. Кто-то мельком поднимал глаза, оценивающе скользил взглядом по нашим лицам, по одежде, по тому, как мы держимся, как двигаемся, и тут же возвращался к своим делам. Никакого любопытства и вражды.
Один мужчина, с перевязанной рукой, сидел на перевёрнутом ящике и медленно, с какой-то медитативной сосредоточенностью чистил нож. Лезвие скользило по камню с тихим, ритмичным звуком и этот звук был таким ровным, таким успокаивающим, что я поймала себя на том, что начинаю дышать в такт этим движениям. Его лицо было спокойным, почти отстранённым, будто он занимался этим делом тысячу раз и каждая следующая заточка была для него способом уйти в себя, в свои мысли, в те места, куда не мог добраться никто из посторонних. Две девушки натягивали верёвки между стойками, закрепляя маскировочную сеть, и тихо переговаривались, не отвлекаясь на нас. Их голоса были приглушёнными, но в них слышалась лёгкость, почти смешливость, как будто они обсуждали что-то смешное, случившееся сегодня утром, или строили планы на вечер, когда работа будет закончена. Одна из них, темноволосая, поправила край сети, и вторая, светлая, что-то сказала ей, от чего та рассмеялась и этот смех прозвучал так неожиданно в этом суровом, военном лагере, что я невольно улыбнулась.
Соня, которая шла впереди, чуть замедлила шаг, когда мимо нас прошёл парень с тяжёлым ящиком на плече, видимо, с боеприпасами или инструментами, судя по тому, как напряглись мышцы его спины и как он слегка покачивался под тяжестью. Она окликнула его, не повышая голоса, но так, чтобы он точно услышал:
С— Где Винс?
Парень даже не остановился. Только бросил быстрый взгляд в сторону, туда, где за навесами виднелась более плотная, более густая тень, где, наверное, располагалась центральная часть лагеря, и коротко, почти небрежно махнул рукой.
?— Где-то там, кажется, — ответил он и пошёл дальше, его шаги были тяжёлыми, размеренными, и через несколько секунд он уже скрылся за палатками, растворившись в этой суете, которая казалась такой привычной для местных и такой незнакомой для нас. Рейчел, которая шла чуть позади, наклонилась к Харриет и Соне, понизив голос до шёпота, предназначенного только для них. Я видела, как она оглянулась на нас, на Ариса, который шёл рядом, на всех остальных, и в её глазах мелькнуло осторожное любопытство, смешанное с лёгкой тревогой.
Р— Что за Винс? — спросила она, и в её голосе слышалось то самое напряжение, которое появляется, когда ты понимаешь, что сейчас встретишься с тем, от кого зависит твоя судьба, но не знаешь, чего от него ждать. Харриет усмехнулась, как человек, который знает больше, чем говорит, и которому нравится быть хранителем этой тайны, хотя бы на короткое время. Её усмешка была мягкой, почти домашней, и в ней чувствовалось что-то, что заставило меня чуть расслабиться.
Хар— Это он будет решать, можно вам остаться или нет, — спокойно ответила она, и в её голосе не было ни капли напряжения, как будто она говорила о чём-то совершенно обыденном, вроде погоды или завтрашнего маршрута. — Но не переживайте. Всё будет в порядке. —Она коротко посмотрела на Рейчел, и в этом взгляде было ясное, невысказанное «всё уже нормально». Взгляд человека, который привык решать проблемы, а не создавать их. Рейчел кивнула, выдыхая чуть тише, чем раньше, и я заметила, как её плечи чуть опустились и напряжение, которое она держала в себе, начало понемногу отпускать.
В этот момент с нами поравнялись Ньют и Зарт. Ньют шёл быстро, обгоняя остальных, и когда оказался рядом со мной, его лицо, обычно такое спокойное, даже отстранённое, вдруг осветилось чем-то, что я редко видела в нём за последние месяцы. Он бросил на меня быстрый взгляд, такой, будто проверял, действительно ли я здесь, действительно ли всё это происходит, не снится ли ему этот лагерь, эти люди, этот воздух, пахнущий жизнью.
Н— Не верится, что мы наконец-то здесь, — выдохнул он, и в его голосе, таком ровном и уверенном обычно, вдруг прозвучало что-то почти детское. Надежда, которую он, кажется, давно не позволял себе чувствовать, потому что в этом мире надежда слишком часто оказывается ловушкой, обманкой, жестокой шуткой. — Теперь всё будет хорошо.
Он улыбнулся. Не той своей привычной улыбкой — спокойной, чуть ироничной, а другой, светлой, почти мальчишеской, которая делала его лицо моложе, открытее, уязвимее. И в этой улыбке было столько всего, что у меня перехватило дыхание. Я подняла на него глаза и улыбнулась в ответ, тихо, но искренне, всем лицом, всем сердцем, которое вдруг поверило, что может быть по-другому. Что не только выживание, не только страх, не только борьба. Что есть ещё что-то.
З— Честно, я по-другому представлял себе это место, — сказал Зарт, оглядываясь вокруг, чуть прищурившись. Его глаза, всегда такие внимательные, всё время в движении, сейчас скользили по палаткам, по машинам, по людям, оценивая, запоминая, сравнивая с тем, что он, наверное, рисовал в своём воображении. — Думал, что оно будет больше. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было разочарования, скорее удивление, смешанное с уважением. Потому что этот лагерь, пусть и не такой огромный, как они, наверное, представляли, был живым, настоящим, выстроенным с таким умом и такой заботой, что его размеры уже не имели значения.
Чуть впереди Алби, который всё это время шёл молча, вдруг ускорил шаг и догнал Харриет. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, и я видела, как он собирается с мыслями, прежде чем задать вопрос, который, наверное, мучил его с того самого момента, как мы въехали в ущелье.
Ал— Я думал, Правая рука — это армия, — сказал он, и в его голосе звучала уверенность, почти упрямство. Как будто он держался за эту мысль слишком долго, чтобы теперь так просто от неё отказаться, как будто признать, что Правая рука — это не огромная военная машина, а горстка людей в палатках, было для него чем-то вроде предательства той надежды, которую он в неё вложил. Харриет уже собиралась ответить. Я видела, как она вдохнула, как чуть повернула голову, как её губы приоткрылись для ответа… Но не успела.
Из-под одного из навесов, где тень была плотной и прохладной, почти осязаемой, вышел мужчина. Он был высоким, по крайней мере выше большинства из нас. Широкие плечи, прямая спина, осанка человека, который привык нести ответственность и не сгибаться под её тяжестью. Борода, нестриженная, уже с проседью, которая серебрилась в лучах заходящего солнца, придавая его лицу что-то почти библейское, как у древнего пророка или воина, пережившего не одну войну. Волосы чуть длиннее обычного, зачёсаны назад, открывая высокий, ясный лоб, на котором время оставило свои отметины — неглубокие морщины, но такие, которые не скроешь и не спрячешь. В его движениях не было спешки, он двигался так, будто знал, что время работает на него, что ни одна секунда не будет потеряна, что всё случится тогда, когда нужно, и не секундой раньше.
?— Была когда-то, — сказал он, и его глубокий, низкий голос, разнёсся по лагерю, не громко, но так, что его услышали все. Это был голос человека, который не привык повторять дважды. Он сделал несколько шагов вперёд, останавливаясь перед нами, и медленно обвёл рукой лагерь вокруг. — Это всё, что осталось.
Он подошёл ещё ближе, и я смогла рассмотреть его усталое, но живое лицо с глазами, в которых горел тот самый огонь, который не гаснет, даже когда кажется, что дрова кончились. Он посмотрел прямо на Алби, и в его взгляде не было вызова, только простая, суровая правда.
В— Мы потеряли многих на пути сюда, — добавил он, и в этих словах не было жалости к себе, только констатация факта, который он, наверное, повторял себе каждый день, чтобы не забыть, какой ценой далось это убежище. Алби стоял ровно, не отводя взгляда. Его плечи были расправлены, подбородок чуть приподнят, и я видела, как он принимает эту правду, как она оседает в нём, меняя что-то в его представлении о мире, о войне, о том, что значит выживать, хотя он и сам прекрасно испытал всё это на своей шкуре. Мужчина, теперь я догадывалась, что его зовут Винс, перевёл взгляд на Харриет. Его глаза, тёмные, глубокие, как колодцы, в которых отражалась вся тяжесть прожитых дней, остановились на ней, и в этом взгляде было всё: и уважение, и вопрос, и та самая уверенность в том, что она не подведёт. — Кто они? — спросил он, и в его голосе не было агрессии, только необходимость знать. Харриет не колебалась ни секунды.
Хар— Они иммуны. Мы перехватили их в горах, — сказала она спокойно, и в её голосе не было ни капли сомнения. Винс упёр руки в бока и откинул нас всех взглядом, проходящим по каждому лицу. Я старалась стоять ровно, не отводить глаз, не показывать страха, который всё ещё пульсировал где-то в груди, за рёбрами. — Проверили их? — спросил он, и в этом вопросе была профессиональная привычка не доверять никому, пока не убедишься сам. Харриет посмотрела на Рейчел и Ариса, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое.
Хар— Я знаю этих ребят. Я доверяю им, — сказала она, и её голос был твёрдым. Она медленно подошла и встала рядом с Винсом, лицом к нам, и в этой её позе было что-то от защитницы, от той, кто готова поручиться за каждого из нас. Винс посмотрел на неё, потом снова на нас. Его лицо было непроницаемым, как каменная маска, но в глазах я увидела что-то, что заставило моё сердце сжаться. Он не верил; не потому, что не доверял Харриет, а потому, что в этом мире вера стала роскошью, которую не мог позволить себе никто.
В— А я нет, — сказал он, и его голос был спокойным. — Проверь их.
И в этот момент, когда напряжение достигло своего пика, когда воздух вокруг сгустился так, что, казалось, его можно было резать ножом, я услышала звук, который заставил моё сердце остановиться, а потом забиться с утроенной силой. Кто-то рядом упал на колени и захрипел. Этот низкий, отчаянный звук был таким страшным, таким неправильным в этой тишине, что я развернулась раньше, чем успела подумать. И увидела каштановые волосы, разметавшиеся по пыльной земле. Бренда. Она упала на землю, её тело выгнулось в неестественной позе, руки судорожно вцепились в грунт, пальцы царапали утоптанную землю, оставляя на ней глубокие борозды.
Она хрипела, её рот был открыт в беззвучном крике, и каждый вдох давался ей с таким трудом, будто воздух вокруг превратился в бетон. Её лицо, ещё минуту назад такое живое, с той самой насмешливой улыбкой, которую я уже успела полюбить, теперь было бледным, почти белым, как бумага, а те самые губы, которые так легко улыбались и так остро шутили, приобрели синеватый, пугающий оттенок. Хорхе, который стоял рядом с ней, бросился к ней раньше, чем кто-либо успел среагировать. Он упал на колени рядом, не чувствуя боли, не замечая, как острые камни врезаются в его колени, и его руки, такие сильные, такие надёжные, затряслись, когда он коснулся её лица, её плеч, её рук, будто пытался убедиться, что она ещё здесь, ещё с ним, ещё жива.
Х— Бренда?!.. Бренда!? — Его голос был чужим — сорванным, хриплым, в нём не было той уверенности, которая была всегда. Он тряс её за плечи, осторожно, боясь причинить боль, но настойчиво, как будто мог вернуть её обратно силой своей воли.
В— В чём дело? — спросил Винс, и его голос, такой спокойный минуту назад, теперь звучал резко, настороженно. Он смотрел на Бренду сверху вниз, и я видела, как его рука инстинктивно потянулась к кобуре на поясе. Бренда открыла мутные, невидящие, полные боли и страха глаза, которые она, наверное, скрывала от нас все эти дни, все эти часы, каждую минуту, пока мы ехали по пустыне, пока сидели у костра, пока смеялись над кассетой в старой магнитоле.
Бр— Прости… Прости… — шептала она, и её голос был таким слабым, таким далёким, будто она говорила из другой реальности, из того места, куда мы не могли за ней последовать. Её губы почти не двигались, слова выходили вместе с воздухом, который с таким трудом попадал в её лёгкие.
Х— Что? Бренда. Что с тобой? Ответь мне, Бренда!? — Хорхе склонился над ней, его лицо было в сантиметре от её, и я видела, как по его щекам текут слёзы, которые он даже не пытался скрыть. Он потерял контроль, который держал его в этом мире, который помогал ему выживать. Сейчас он был просто человеком, который смотрел, как уходит кто-то, кого он любил больше жизни.
Винс медленно подошёл к ним. Его движения были осторожными, но в них чувствовалась та самая решимость, которая появляется у человека, который знает, что должен сделать, даже если это будет стоить ему всего. Он присел на корточки у ног Бренды, и на секунду я увидела в его глазах что-то, что не ожидала увидеть. Что-то похожее на сочувствие, может быть, он тоже терял кого-то, может быть, не раз. Он медленно задрал её штанину, и я услышала, как кто-то рядом сдавленно охнул. На её ноге, чуть выше щиколотки, виднелась рана. Небольшая, почти незаметная, если бы не цвет — тёмный, фиолетово-чёрный, с красными, паукообразными прожилками, которые расходились вверх по ноге, как трещины на стекле, как корни ядовитого растения, пускающего отростки в живую плоть. Это была не просто рана, это был приговор, который выносило само тело, отравленное тем, что не знало пощады. Винс отскочил от неё так резко, будто его ударило током. Его рука метнулась к кобуре, и пистолет появился в его ладони за долю секунды.
В— Она шиз! — крикнул он, и в его голосе не было злобы, только констатация факта, который он видел сотни раз. Только необходимость защищать тех, кто ещё мог выжить. Он направил пистолет на Бренду.
Х— Нет! — Хорхе прижал её к себе, сильнее, крепче, как будто мог закрыть её своим телом, как будто его любовь была броней, способной остановить пулю. Его руки обвили её, и он смотрел на Винса с такой мольбой, с такой отчаянной, всепоглощающей надеждой, что у меня разорвалось сердце. Я не думала. Не успела подумать. Моё тело среагировало раньше, чем мозг. Я выскочила вперёд, перед Брендой, перед Хорхе, и загородила их собой. Мои руки вцепились в пистолет Винса, в холодный, тяжёлый металл, который, казалось, обжигал ладони. Я не давала ему направить оружие на неё. На ту, кто улыбалась мне сегодня утром; ту, что сказала, что жизнь слишком коротка, чтобы делать вид, будто тебе всё равно. Которая понимала меня.
Я— Прошу, не надо, — закричала я, и мой голос был чужим, истеричным, я сама себя не узнавала. — Пожалуйста, не надо!
Хорхе оттащили от Бренды. Двое мужчин из лагеря схватили его за плечи, оторвали от неё, и я слышала, как он кричит, как рвётся обратно, как его голос срывается на хрип, на кашель, на что-то, что было больнее, чем любой крик.
Х— Отпусти! — орал он, и в его глазах было безумие, которое я видела только у людей, теряющих самое дорогое. — Отпустите меня, суки! Бренда!
Смотреть на это было невыносимо. Потому что я видела, как он держал её, когда она падала. Как он тряс её за плечи, умоляя очнуться. Хорхе был для неё больше, чем просто другом. Он был ей как отец. И сейчас у него отнимали дочь. Рядом ко мне подбежал Томас. Его руки обхватили меня, пытаясь оттащить, успокоить, чтобы не случилось ещё больше жертв, чтобы Винс не выстрелил в меня, когда я стою на линии огня.
В— Не подходи! — приказал Винс, и его голос был резким, как пощёчина. Он смотрел на Томаса, на меня, на всех нас, и в его глазах была только одна мысль: защитить свой лагерь. Любой ценой.
Т— Стойте! Послушайте! — Томас говорил быстро, судорожно, каждое слово вылетало из него, как пуля, как молитва. — Это случилось только что. Она ещё не опасна! Она не превратилась! Пожалуйста!
В— Не нужно было приводить её. — Винс не повышал голоса, но в его словах была такая тяжесть, что они давили сильнее любых криков. — Если пустим шизов — убежище не продержится и недели.
Бренда лежала на земле, её грудь почти не поднималась. Только изредка — хрип, сухой, прерывистый, как последние вздохи умирающего зверя. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, и это было страшнее всего. Потому что она уходила прямо сейчас на наших глазах. Хорхе пытался вырваться к ней. Его руки были заломлены за спину, но он всё равно рвался, как зверь в капкане.
Т— Я понимаю. Слышите, я понимаю. — Томас говорил с таким отчаянием, что его голос дрожал, срывался, но он не останавливался. — Послушайте… просто… пожалуйста. Я сказал ей, что вы поможете. Слышите? Вы ведь можете что-нибудь сделать?
Тереза стояла в стороне. Её лицо было бледным, почти таким же белым, как у Бренды, и она дрожала, мелко, часто, как в лихорадке. Её руки были сжаты в кулаки, и она будто удерживала себя, чтобы не опуститься на землю рядом с Брендой, чтобы не закричать, чтобы не сломаться. Я стояла, глядя на Винса, и молила всех богов, в которых никогда не верила. Молила, чтобы он передумал.
В— Да. Можем, — медленно сказал Винс, и на секунду, на одно короткое, невозможное мгновение, я подумала, что он согласился. Что он даст шанс. Что он... Но он приготовился стрелять. Он поднял пистолет, и его рука была твёрдой, не дрожала. Его лицо было спокойным, почти сочувственным, как у человека, который делает то, что должен, даже если это разрывает его изнутри. — Избавить её от мучений, — сказал он, и в этих словах было всё. И боль, и понимание, и та страшная, нечеловеческая справедливость мира, который мы строили своими руками.
Хорхе заорал. Не крикнул, а заорал, истошно, как зверь, которого добивают. Его голос разнёсся по лагерю, отражаясь от скал, многократно усиливаясь, становясь невыносимым, всепроникающим. Он рвался к ней, его держали четверо, и он всё равно почти вырывался, потому что в нём была сила, которую не могли удержать никакие руки. Я видела, как палец Винса лёг на спусковой крючок. Видела, как он начал нажимать, и я, не думая, прыгнула. Просто вцепилась в его руку и дёрнула её вверх, в сторону, куда угодно, только не на Бренду. Выстрелы полетели во все стороны. Первый в небо, второй в землю, третий куда-то в сторону, в пустоту, в тишину, которая раскололась на тысячу осколков. Звук был оглушительным, он бил по ушам, по вискам, по сердцу, заставляя кровь стынуть в жилах. Винс пытался откинуть меня от себя сильным, резким движением, как человек, который не привык, чтобы ему мешали. Но я вцепилась в него. Мои пальцы сжимали его руку так, что, наверное, оставляли синяки. Я не чувствовала боли, не чувствовала ничего, кроме мысли, что я не могу дать Бренду в обиду, я должна её защитить.
Минхо, наверное, подумал, что Винс попал в меня. Я не видела, как он подбежал, только почувствовала, как сильные руки оторвали меня от Винса, как меня прижали к чьей-то груди, закрыли собой. А потом я услышала глухой удар — это Минхо выбил пистолет из рук Винса, и оружие покатилось по земле, описав дугу, и исчезло где-то под машиной, в пыли и темноте. Люди Винса уже собирались хватать нас. Я видела, как они двинулись вперёд, их лица были напряжёнными, но не злыми, просто готовыми к тому, что сейчас начнётся драка, и они должны её закончить. Но со стороны послышался настойчивый, властный женский голос:
?— Стойте! Винс! Пустите их!