Пыль и звук кассеты
глава XXXIII
Хорхе обошёл Берту по дуге, ладонью проверил, как лёг капот, и с коротким металлическим звоном захлопнул его. Он даже слегка нажал сверху, будто ставил точку в каком-то важном предложении. Я перевела взгляд — Бренда уже по локоть рылась в багажнике пикапа, яростно выбрасывая наружу всё, что хоть немного походило на мусор: рваные брезенты, пустые бутылки, чьи-то старые перчатки, смятую пластиковую канистру, кусок трубы неизвестного происхождения. Я подошла ближе и положила ружьё на переднее сиденье, чтобы не мешало. Сразу после этого наклонилась и начала помогать Бренде, отбрасывая лишний хлам в сторону с досадой, будто этот багажник был собран человеком, у которого отсутствовала логика. Почти сразу к нам присоединился Бен. Он лёгким движением перехватил ящик, который я уже взялась поднимать.
Б— Дай я, — сказал он спокойно, даже не дав мне возразить. Он просто забрал тяжесть из моих рук, будто это был пакет с чипсами, а не металлическая дрянь килограммов на десять. Мы втроём работали молча, быстро, каждый понимал, что лишние минуты могут потом стоить дорого. Когда пространство в багажнике наконец стало выглядеть более-менее пригодным, за нашими спинами раздался голос Хорхе:
Х— Ну что, ребятки, готовы прокатиться? — Он стоял у своей машины, уже распахнув дверцу, и окинул нас взглядом. — Давай, Бренда, едь за мной.
Он хлопнул дверью, и звук был такой уверенный, будто этим он объявлял начало новой главы. Мы моментально рассредоточились по машинам. Я забралась на переднее сиденье пикапа рядом с Брендой — ткань была холодная, пахла пылью и старым моторным маслом. В багажник сзади забрались Марлоу, Тарик, Бен, Тим, Стефан и Карл — шесть человек, усевшихся плотной группой, стараясь занять каждый свободный сантиметр, чтобы никто не свалился на кочках. Все остальные уместились в Берте. Бренда повернула ключ, двигатель снова хрипло вздрогнул, но теперь — послушно, живо. Пикап загудел, словно давно хотел поехать, но всё никак не находил повод. Мы медленно выкатились из-под навеса и двинулись за Хорхе, который направлял Берту к воротам. Дорога была узкая, зажатая каркасами машин, будто коридор между двумя наброшенными друг на друга тенями. Земля под колёсами хрустела чем-то мелким, трудно было разобрать чем конкретно.
Впереди показались ворота заднего двора — массивные, металлические, закрытые изнутри на какой-то старый засов. Серые, ржавые, со следами ударов, которые уже кто-то пытался наносить раньше. Они выглядели так, будто сами не собирались открываться ни сегодня, ни когда-либо вообще. Хорхе даже не думал тормозить. Я только увидела, как задние огни Берты чуть качнулись — он прибавил газу. Машина рванула вперёд, как разъярённый бык, несущийся на красную тряпку.
Бр— Нихрена себе… — присвистнула Бренда, но убрать ногу с педали не подумала. Берта врезалась в ворота с таким звуком, будто металл сам вздохнул от неожиданности. Глухой удар разнёсся по всему двору, ворота выгнулись, дрогнули… и с оглушительным скрежетом сорвались с петель. Одно полотно отлетело в сторону и рухнуло на землю, второе, зацепившись, повисло чуть наискось, как выбитый зуб. — Ну… как будто так и надо, — фыркнула Бренда и нажала газ. Как только мы выехали за ворота — точнее, перелезли через их покорёженные останки, — мир мгновенно расширился вокруг нас. Ещё секунду назад мы были в тесном дворе, зажатом стенами, пропахшем металлом и пылью. А теперь — словно шагнули в другое измерение.
Спустя пятнадцать минут петляния по пустым кварталам мы выехали на трассу. Перед нами простиралась длинная, почти бесконечная дорога. Тонкая, как зазубренная нить, она уходила далеко вперёд, теряясь в зыбком мареве. По обеим сторонам — пустыня. Та самая, от которой становится странно тихо внутри, будто всё лишнее выгорает. Земля была выжженной, рыжевато-серой, покрытой низкими кустами, что казались мёртвыми, пока не замечаешь едва заметного движения ветра в их сухих ветвях. И дальше — горы. Высокие, грубые, будто их вырезали из камня гигантским ножом. Они стояли далеко, но их силуэты были такими чёткими, что казалось, будто они наблюдают за нами. Величественные, холодные, неизменные.
Пикап нырнул на дорогу, и я почувствовала, как салон слегка вибрирует — старые амортизаторы, грубая резина колёс, неровный асфальт. Всё это складывалось в знакомую, спокойную тряску… даже почти уютную, если забыть, где мы и что происходит вокруг. Я положила ружьё на пол у ног, аккуратно, чтобы оно не задело дверцу. Держать его на руках всё время было неудобно — и тяжело, и нервы напрягало. На полу оно лежало спокойнее, холодный металл чуть постукивал по резиновому коврику при каждой кочке.
Салон пикапа был… ну, скажем так, у него был характер. Потёртая панель цвета выгоревшего графита, с царапинами, которые явно пережили несколько десятков владельцев. Пепельница, забитая старыми окурками, словно пикап когда-то служил домом для стажёра-механика, переживающего разрыв с девушкой. Возле коробки передач кто-то приклеил наклейку с облезлой, почти неразличимой надписью — что-то вроде «ANGEL ON BOARD». Должно быть, она была ироничной ещё тогда, когда впервые её клеили. Старая магнитола с кассетным разъёмом выглядела так, будто могла сломаться от резкого взгляда.
Я— Прям музей, а не салон, — пробормотала я, открывая бардачок. Он со скрипом откинулся вниз. Внутри было… всё. И ничего. Какие-то старые тряпки, дребезжащая металлическая коробочка, несколько желтоватых чеков, батарейки, что, похоже, разрядились ещё лет пять назад, и — кассета. Чёрная, с выцветшей надписью серебряным маркером: «Pat’s Mix — 1989»
Бр— Ого, — хмыкнула Бренда, мельком глянув. — Микс Пэта. Тошнота и депрессия в одном флаконе. Ну давай, удиви меня.
Я— Ладно… посмотрим, что там, — сказала я и вставила кассету в магнитолу. Пару секунд — щелчок, шуршание, ещё одно щёлк. Потом — хриплый вступительный гитарный перебор, будто кто-то царапал ржавым ножом по струнам. А затем раздался голос, глубокий, хриплый, как утро у человека, который спит с сигаретой за ухом: Blue Öyster Cult — «Don’t Fear The Reaper». Музыка неожиданно вписалась в пустыню идеально — будто вся эта выжженная земля и создана под этот ритм.
Бр— О, вот это я понимаю. Немного жутенько, немного красиво… идеально для дорожки смерти. — тихо, почти разговорно сказала Бренда и чуть громче добавила звук. Я улыбнулась уголком губ, но в груди что-то замкнулось. Музыка… Слово знакомое. Ощущение — нет. Я смотрела в окно, на пустую трассу, чтобы не выдавать себя. — Ну? Как тебе? — Бренда взглянула на меня боковым зрением. Я сглотнула. Ответ застрял где-то между рёбрами.
Я— Нормально, — выдавила я тихо, почти не двигая губами.
Бр— «Нормально»? — Она фыркнула. — Это что, твоя экспертная оценка? —Потом, смягчившись, добавила: — Ты вообще слушала что-то когда-нибудь? До этого всего?
Я опустила глаза на свои пальцы, лежащие на коленях. Они дрогнули — незаметно, но я почувствовала.
Я— Я… не знаю, — честно ответила я. — Наверное, да. Когда-то. Но я не помню. Серьёзно. У меня… — я запнулась. — Музыка будто вся выветрилась из головы.
Бр— Прям совсем? — Бренда удивлённо подняла брови, но не насмешливо — скорее осторожно. Я кивнула.
Я— Последний раз я слышала что-то похожее на музыку… — говорить было трудно, словно поднимать тяжёлые камни. — В лабиринте. Парни делали самодельные инструменты. Это… не совсем можно было назвать музыкой. Но… тогда это был единственный способ хоть чуть-чуть раскрасить серые дни. — Я видела эти сцены так ясно, как будто они вспыхнули прямо передо мной — вечер, слабый свет факелов, серые стены, усталые и упрямые лица, ритм, который намеренно сбивался, но всё равно жил. Маленькие островки тепла среди бесконечной жестокости. Воспоминание кольнуло. Чёткое, больное, родное. Я опустила взгляд. — Если честно… я скучаю по тому времени.
Музыка в салоне тянула долгую ноту, лёгкую, будто сделанную из пыли. Бренда не перебивала. Только смотрела вперёд, будто давала мне пространство пережить это. Через несколько секунд она вздохнула, мягко, но уверенно:
Бр— Знаешь… Если ты забыла музыку — это не проблема. Мы можем заново подобрать тебе любимый стиль. Прямо с нуля. Сделаем вид, что ты новый человек. Новая жизнь — новый плейлист.
Я— Ага. Может, я когда-то любила классику. — тихо хмыкнула я.
Бр— Или тяжёлый металл, — предположила Бренда. — Или кантри. Хотя… — она сморщила нос. — Нет. За кантри я бы тебя осудила.
Я засмеялась — коротко, но искренне. Музыка играла дальше, голос певца тянул строки о том, чего не стоит бояться, а пустыня вокруг тянулась, словно огромный, медленный океан из камня. Воздух в салоне был тёплым, пах бензином, пылью и чем-то металлическим — запахом старой машины, впитавшей слишком много историй. За окном жизнь замерла. Ни машин. Ни людей. Ни птиц. Только дорога, гул двигателя, музыка и мы — маленькая точка в огромном забытом мире.
Через заднее прямоугольное окошко, отделяющее салон от багажного отсека, я видела силуэты ребят. Тарик что-то оживлённо рассказывал Марлоу, размахивая руками. Карл сидел, сцепив пальцы, и смотрел в землю — будто собирал себя по кускам. Тим подпирал плечом стенку и держался за перекладину, чтобы не встряхивало. Бен встретился со мной взглядом и постучал по стеклу — мягко, но настойчиво. Я потянулась и открыла окошко. Он просунул голову внутрь, ветер растрепал его волосы.
Б— Что слушаете? — спросил он, прищурившись от солнца.
Бр— Старьё, — фыркнула Бренда. Бен даже не повернул голову к ней. Только смотрел на меня, ожидая моего ответа.
Я— Музыка из кассеты, что была в бардачке, — пояснила я. — Судя по всему, очень древняя.
Б— Неплохо звучит, — сказал он. — Сделай чуть громче? Пусть нам тоже слышно будет.
Я— Не уверена, что это хорошая идея… — начала я, но Бренда слегка толкнула меня плечом.
Бр— Да брось, — протянула она. — Ничего не случится. Пусть послушают тоже. В конце концов, это же «лучшее» от Пэта.
Я закатила глаза, но улыбнулась и немного прибавила громкость. Громкость прибавилась — не настолько, чтобы заглушить двигатель или пустыню, но достаточно, чтобы звук стал плотнее, насыщеннее. Вибрация от басовых нот прошла через педали, через пол, по моим ногам, будто что-то живое пробежало под кожей. Хрипловатый голос певца растянул очередную строку, и песня заполнила пространство между двумя машинами — между салоном и кузовом, между нами и пустотой вокруг.
Сквозь маленькое окошко Бен слушал минуту — сосредоточенно, словно пытался разгадать смысл не только песни, но и меня. Его взгляд был внимательным, почти мягким. Потом убрал голову обратно в кузов и закрыл окно ладонью, чтобы оно не хлопнуло на кочке. Я смотрела, как он устраивается удобнее: садится ближе к борту, чтобы ветер дул прямо в лицо, вытягивает ноги, кладёт ладонь на металлический край. Через стекло я увидела, как он закрывает глаза — на секунду, на вздох — будто позволял себе маленький момент отдыха, которого не было очень, очень давно.
Я вздохнула — медленно, почти беззвучно — и повернулась к окну. Музыка всё ещё текла фоном, дорога стелилась вперед, но мысли… мысли давно ушли куда-то дальше, чем пустыня. Они расходились концентрическими кругами, как волны от брошенного в воду камня. От случайных воспоминаний… к тем, которые я обычно старалась не трогать. Но сегодня — всё было как-то иначе. Пустыня слишком открытая. Дорога слишком честная. Музыка слишком живая. И в этом странном сочетании моё сознание плавно, неизбежно пришло к имени, которое… больно было даже думать. Минхо. Я почти почувствовала, как внутри что-то дёрнулось. Как будто сердце, которое я до этого держала в кулаке, вырвалось и сделало неловкий, резкий удар.
Я почти ощутила его взгляд — тот самый, которым он умел смотреть так, чтобы по коже пробежал электрический импульс. Внезапно мне стало интересно: о чём он думает сейчас, сидя в Берте, глядя вперёд по этой дороге? Может, обо мне? Сомнительно. Навряд ли. Я снова оттянула взгляд и посмотрела в окно — в пустыню, в ров, где воздух дышит камнем. Его лицо возникло у меня перед глазами — отчётливое, вылепленное как портрет, который помнишь до мельчайших складок. Его суровое, сосредоточенное выражение — не то злость, не то решимость, смешанные в одно. Он всегда выглядел так, будто боится расслабиться, потому что если допустит даже секунду слабости, весь мир вокруг рухнет. Словно его плечи держали на себе больше, чем было возможно. И он никогда не позволял себе стонать под этим весом.
Его глаза… тёмные, глубокие, как влажная тень под полуночными деревьями. Их цвет невозможно было описать одним словом. Они были как… как ночная вода. Чёрная, блестящая, но под ней — течение, сила, движения, которые можно лишь почувствовать. Эти глаза не выдавали фальши — в них читалось лишь правда, иногда слишком жёсткая, чтобы быть комфортной. Его скулы — резкие, чёткие, словно их кто-то вырезал, не оставив лишних мазков. Никакой мягкости, никаких округлостей. В нём всё было углом, линией, вектором. Целью.
А его волосы… чёрные, как смола. Но не глухой, мёртвый чёрный — нет. Они поблёскивали, когда на них падал свет. Густые, тяжёлые, упругие. Когда он наклонял голову — прядь падала на лоб, и он отбрасывал её резко, раздражённо, как будто волосы мешали ему быть идеальным. И тело. Его тело не кричало о себе, не хвасталось, но нельзя было не заметить, насколько оно умело функционирует. Торс плотный, с чётко очерченными линиями мышц — не перегруженных, но вымощенных для устойчивости и работы. Он был создан для движения, для скорости, для борьбы. Его тело — это просто инструмент, который он оттачивал ежедневно. Руки — сильные, с жилками, которые видны на запястьях при напряжении, плечи — широкие, но не массивные, скорее крепкие, собранные. Каждое его движение было экономным, без лишней суеты. Когда он брал предмет, он делал это так, словно знал наперёд, какая сила будет нужна. Его грация была хищной. Не грациозность танцора — грациозность волка.
Но это — только фасад. Меня привлекало не просто тело или то, как он выглядел. Внутри него было то, что большинство принимало бы за пустоту, — а я видела глубину. Как он злился, когда кто-то рисковал без нужды. Как отводил взгляд, когда беспокоился о ком-то сильнее, чем хотел показать. Как его пальцы сжимали что-то — камень, рукоять, ткань, когда он думал, что никто не смотрит. Как он иногда задерживал дыхание, увидев свежую царапину на моей руке, словно боль другого отражается в его теле. Словно он боялся самого факта, что ему есть до кого-то дело. И, Господи, это «до кого-то» часто было до меня.
Особенно остро запоминаются его прикосновения. Каждый раз у него это так… просто. Неосмысленно. Естественно. А у меня внутри это поднимало бурю. Настоящую. Захлёстывающую, будто откуда-то из глубины, куда я даже не знала, что возможно опускаться. С другими такого не было. Возможно ни раньше. Ни потом. Ни с кем. Там, в лабиринте, среди серых стен, среди страха, выживания, боли — Минхо был чем-то… неизменным. Опорой. Даже когда он кричал. Даже когда злился. Даже когда делал вид, что ему всё равно. Он был единственным, чьи шаги я могла узнать по звуку. Единственным, у кого голос всегда возвращал меня к реальности. Единственным, кому я могла без слов сказать «я жива» — просто встретив взгляд. Он был — как ритм сердца лабиринта. Быстрый. Прямой. Опасный. Честный.
И теперь, когда воспоминание о нём вырывается в мою голову, мне становится одновременно и холодно, и горячо. Пустыня за окном кажется тусклой, но в ней вырисовывается его профиль, музыка играет, а в груди звучит его ритм шагов. Я ловлю на себе остатки его прикосновений — они будто остались на коже: сначала лёгкая дрожь, потом глубокое, тихое пульсирование. Я сглотнула. Бренда что-то сказала — шутку, наверное — но до меня дошёл только её голос, а смысл растворился в мыслях. Мысль, как будто самопроизвольно, скользнула и вцепилась: а когда это началось? В какой один момент из всех дней и ночей, страха и бегства, я перестала просто ощущать его рядом и начала ощущать нечто большее? Внезапно в голове вспыхнуло слово, которое я обычно берегла от себя: влюбилась?
Это звучало почти кощунственно — в таком мире, где каждое утро напоминает о хрупкости, где выживание отбеливает все банальности. Но чувство не спрашивает о логике. Оно просто есть: теплое, опасное, дающее и отнимающее одновременно. Я посмотрела на его силуэт у окна Берты вдалеке, затем снова в пустоту трассы, и в груди разверзлась тишина, полная вопросов без ответов. Пустыня тянулась вперед бесконечной выцветшей лентой — такой длинной, что казалось, она не имеет начала и конца, просто существует сама по себе. Дорога под колёсами пикапа была серо-песочной, потрескавшейся, со следами старых шин и ещё более старых бурь. Сонный ветер гулял над землёй ровным, низким дыханием, и от этого звук мотора казался тише, чем был на самом деле.
Я сидела, уставившись в окно, пока солнце лениво катилось к горизонту, окрашивая всё вокруг в цвет расплавленного металла. Бренда ехала уверенно, расслабленно придерживая руль одной рукой, другой чуть постукивая пальцами по подбородку под музыку. Мы знакомы с ней меньше дня, но ощущение было такое, будто мы знаем друг друга давно. Или… будто пустыня делает людей ближе быстрее, чем время. За прямоугольным окном между кабиной и багажником маячили силуэты ребят. Иногда приходилось говорить громче, чтобы перебить звук ветра, но сейчас в багажнике было тихо: все устали, кто-то задремал, кто-то просто смотрел на дорогу. Я снова ушла так глубоко в себя, что не сразу заметила, как Бренда говорит со мной.
Бр— Ты уже минут двадцать молчишь, — сказала она, не отводя взгляда от дороги, но я почувствовала, как её внимание, обычно рассеянное и ироничное, сейчас сфокусировано на мне целиком. Я моргнула, будто возвращаясь откуда-то издалека, из тёмного коридора, где жили только тени и отголоски. — С тобой всё нормально?
Я— Просто думаю, — ответила я, и голос мой прозвучал хрипловато, будто я давно не пользовалась им. — Просто… дорога. Она слишком… — я слегка повернула голову, подбирая слово, ловя его в пустом пространстве между мыслями. — Тут особо не обманешь себя. Пустыня… развязывает мысли.
Бр— Ну и о чём ты думала? — Бренда хмыкнула, но в этом звуке не было насмешки — было любопытство, почти бережное. Я прикусила губу, чувствуя, как внутренняя плотина, сдерживающая поток, вот-вот треснет. Ответ не нашёлся сразу — он был не словом, а сгустком ощущений, картинкой резких глаз и тихого, почти неосязаемого тепла. — Судя по твоему лицу, не о еде, — добавила она с такой интонацией, что я закатила глаза, но уголки губ сами потянулись вверх.
Я— Знаешь… даже если бы я сказала, ты бы… — начала я, пытаясь отшутиться, оттянуть момент, когда придётся называть вещи своими именами.
Бр— Я бы всё равно шутила, — закончила она за меня, и её улыбка стала шире, лукавой. — Ну да. Это моя суперсила. Особенно когда кто-то пытается скрыть влюблённость. — Она это сказала так легко, так буднично, что я аж замерла. Внутри будто воздух переключился с вдоха на выдох, перескочив один шаг. На секунду я не нашла ни одного слова. Ни отрицания. Ни возмущения. Ничего. Бренда заметила. — Ага-а-а, — протянула она, растягивая звук, словно наслаждаясь моментом открытия. — Вот оно что.
Я— Нет, — сказала я слишком быстро, почти выпалила. Настолько, что даже сама услышала, насколько это звучит неправдоподобно.
Бр— «Нет», — передразнила она театральным шёпотом, — значит «да», «не знаю», «отстань» и «пусть земля меня поглотит». Всё в одном слове.
Я— Бренда… — простонала я, закрыв лицо ладонями, но сквозь пальцы пробивался смех — нервный, сбивчивый, облегчающий.
Бр— Ладно-ладно, — вздохнула она, но в её голосе не было намерения отступать. — Но хоть по секрету скажи. А то я умру в догадках.
Я— Я ни в кого не… — снова начала я, пытаясь восстановить хоть какое-то подобие контроля, но она перебила, даже не дав договорить:
Бр— Это случайно не тот белобрысый, который стучался в окно? Любитель музыки? — Я отрицательно мотнула головой, и волосы шуршали о воротник куртки. Бен здесь ни при чём — он был другом, якорем, чем-то простым и понятным, как эта дорога. — Тогда… может, этот серьёзный красавчик? Новый любимчик Хорхе? — Она фыркнула, улыбнувшись уголком губ.
Я— Это не Тарик, — сказала я, истребляя смешок, который пытался вырваться наружу.
Бр— Так, ладно… стоп. Только не говори, что это тот растяпа, который даже связку ключей поймать не может. — Её голос наполнился преувеличенным ужасом. Я рассмеялась, прикрыв рот рукой, чтобы звук не разнёсся по салону. Она строила рожицы, изображая Фрайпана так точно — широко раскрытые глаза, комично растерянное выражение, — что было невозможно не смеяться. — Тогда… — протянула она, задумчиво шевеля пальцами на руле, будто перебирая невидимые карты возможностей. Она свела брови, создавая на лбу мелкие морщинки, потом вдруг повернулась ко мне. Слишком быстро. Слишком прямо. Её глаза, обычно прищуренные от солнца, теперь были широко открыты и смотрели прямо в меня, выискивая малейшую реакцию.
Я— Лучше на дорогу смотри, — тихо сказала я, жестом указывая вперед, но сердце уже колотилось где-то в горле, предчувствуя, что сейчас произойдёт.
Бр— Может, тебе тот азиатик голову вскружил? — произнесла она так просто, будто речь шла о погоде. Я моргнула, и веки казались тяжёлыми, медленными. — Просто… если это из-за него, то я бы тебя поняла.
Я— В смысле? — выдавила я, и слово вышло шершавым, как наждачная бумага.
Бр— Ну… — она задумчиво пожала плечами. — Он ведь красивый. И злой. И с плечами, на которых, кажется, можно отдохнуть, как на подушке.
Я— Это что вообще за описание? — я уставилась на неё, пытаясь сохранить маску безразличия, но чувствуя, как щёки вновь наливаются жаром.
Бр— Нормальное. — Она хмыкнула, и звук был тёплым, почти материнским. — Всем нравятся парни, которые выглядят так, будто могут швырнуть машину, а потом ещё извиниться за это. — Я отвернулась к окну, пытаясь спрятать улыбку, которая всё равно растягивала губы против моей воли. Пейзаж за стеклом поплыл, расплылся в золотистой дымке. Но она продолжила, её голос стал тише, но от этого только настойчивее: — Так это он? — спросила она с хищной улыбкой. — Азиатик, значит… Пожиратель женских сердец.
Мир будто на секунду потерял звук. Я не кивнула. Не покачала головой. Просто опустила глаза, уставившись на свои руки, на сцепленные пальцы, на синеватые прожилки на запястьях. И этого молчания, этой немой капитуляции хватило. Бренда выдохнула протяжно, глубоко, как будто выпуская из себя воздух, который держала всё это время.
Бр— Ну вот и всё, — сказала она негромко, поворачиваясь обратно к дороге. — Тайна раскрыта.
Я— Ты не понимаешь, — прошептала я, и голос сорвался, стал тонким, почти детским. Я закрыла глаза, пытаясь хоть как-то собрать мысли, разложить их по полочкам, по ящичкам, как патроны в обойме. Но они всё равно рассыпались, превращаясь в яркие, болезненные осколки воспоминаний: его рука на моём запястье в момент опасности, его спина, заслоняющая меня от чего-то, резкий взгляд, смягчающийся на долю секунды, когда он думал, что я не вижу.
Бр— Поверь, — сказала она неожиданно мягко, без тени шутки, — понимаю. Может, не про твоего конкретно азиата, но про это чувство… когда смотришь на человека, и внутри всё переворачивается, как будто тебя вывернули наизнанку и встряхнули. Понимаю прекрасно.
Я— Нет. Это… неправильно. — Я упёрлась в это слово, как в последний бастион. Оно было слабым, шатким, но я цеплялась за него.
Бр— Неправильно? — она широко раскрыла глаза. — Ты сейчас серьёзно?
Я— Он другой. — Слова давались тяжело, будто я проталкивала их через песок, через плотную, вязкую массу страха и стыда. Я сглотнула, чувствуя, как пересохло горло. Пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. — Он не из тех, кто позволяет себе… чувствовать. Он закрытый. Жёсткий. Он не… — я выдохнула, и выдох получился сдавленным, прерывистым. Бренда внимательно слушала, не перебивая, её профиль был серьёзен, почти строг. — он не способен привязаться. И если я… если мне… — я запнулась, ища слов, но находила только пустоту и жгучую боль под рёбрами, — если я к нему… ну… Это будет только с моей стороны. Всегда.
Она повернулась ко мне, снова — но на этот раз медленно, будто боясь спугнуть хрупкое признание. Я ожидала шутки, лёгкой насмешки, отвода глаз. Но шутки не было. Её лицо было сосредоточенным, почти незнакомым.
Бр— Слушай, я не психолог и не эксперт по суровым красавчикам, у которых выражение лица «не подходи — у тебя мало жизней». Но я видела, как он смотрит на тебя. — Я резко повернула голову, и шея хрустнула от напряжения.
Я— Не перескачи через край, — сказала я, и голос прозвучал резче, чем я хотела. — Он так смотрит на всех. Как на потенциальную угрозу или обузу.
Бр— Ммм… нет, — протянула она, качая головой, и короткие пряди волос колыхнулись у висков. — То, как он смотрит на всех — это одно. То, как он смотрит на тебя — совсем другое.
Я покраснела. Даже уши. Почувствовала, как жар разливается от шеи к щекам, к вискам. Бренда это заметила — её глаза блеснули, но не злорадно, а с каким-то тёплым одобрением.
Я— Ну да, — пробормотала я, уставившись в свои колени, будто на них было написано оправдание. — Он смотрит, потому что я всегда умудряюсь…
Бр— Не-а. — Она щёлкнула пальцами. — Он смотрит не как человек, который устал вытаскивать тебя из проблем. А как человек, который боится за тебя больше, чем за остальных. Ты — его слабое место, и он ненавидит это, но ничего не может поделать.
Я хотела сказать «глупости». Сказать, что она фантазирует, что придумывает романтику там, где её нет и быть не может. Но слова застряли где-то в гортани, горьким комом. Потому что… да. Иногда. В редкие, украденные у бдительности моменты, я замечала. В его взгляде — что-то слишком человеческое, слишком уязвимое, чтобы он позволил себе показывать это долго. Сжатые челюсти, когда кто-то вставал между нами. Короткий, почти неосязаемый вздох облегчения, когда я отвечала на его тихий, грубый вопрос «Цела?».
Бр— Можно скажу одно? — спросила Бренда, и её голос стал тише, интимнее, будто мы сидели не в грохочущем пикапе, а в тёмной, безопасной комнате. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Ты живая. Ты не машина, не инструмент для выживания. У тебя сердце — не просто насос, качающий кровь. Оно болит, тянется, хочет. Ты имеешь право любить. Даже его. Особенно его. Потому что если уж любить, то того, кто заставляет это чувство быть острым, как нож, и глубоким, как пропасть.
Я сжала губы, стараясь не допустить дрожи в подбородке. Горло болело, будто я проглотила раскалённый уголь. Глаза застилало влажной пеленой, но я моргала, отгоняя её, не позволяя слезам выйти на свободу — они казались слишком личными, слишком откровенными для этого пространства, наполненного чужим дыханием и шумом дороги.
Я— Я не знаю, что это, — прошептала я, и шёпот был похож на скрип ржавой петли. — Может, это привычка. Страх. Привязанность, выросшая в лабиринте. Может… — я выдохнула, и выдох превратился в лёгкий, безнадёжный смешок, — может это вообще не то, что я думаю. Может, я просто хочу, чтобы это было так. И поэтому мозг достраивает картинку.
Бр— Когда женщина так отчаянно оправдывается… — Бренда покачала головой, и в её глазах светилась какая-то древняя, грустная мудрость. — Это всегда чувство.
Я отвела взгляд, уставившись в лобовое стекло. Воздух стал плотнее, темнее, насыщеннее запахом камня и вечера. Небо — глубже, бездоннее, в нём уже зажигались первые, робкие звёзды.
Бр— Скажи честно, — продолжила она тихо, почти гипнотически, её слова текли, как тёплое масло, просачиваясь сквозь все мои защиты. — Когда его нет рядом… тебе кажется, что половина мира выключена? Что краски потускнели, звуки приглушились, и ты просто ждёшь, когда он войдёт в поле зрения, чтобы всё снова ожило? — Я молчала. — А когда он появляется… всё внутри меняется? Напрягается, настраивается, как струна? Даже если вы не разговариваете, даже если он просто где-то в поле зрения, спиной к тебе… ты чувствуешь его присутствие кожей? Как смену давления перед грозой?
Я вдохнула. Глубоко. С болью, будто рёбра не хотели расширяться. Воздух был прохладным, пахнущим пылью и свободой, но он не приносил облегчения. Он лишь заполнял пустоту, которую её слова обнажили. Она была права. Так было. С тех самых пор,как я впервые увидела его в полумраке лабиринта — не как силу, не как лидера, а как человека, который, стиснув зубы, делал то, что до́лжно, и в его глазах читалась не злоба, а какая-то бесконечная, усталая ответственность.
Молния под кожей. Электричество в крови, заставляющее пальцы слегка дрожать. Боль — сладкая, пугающая, настоящая, как порез от острого лезвия, которое сначала не чувствуешь, а потом оно горит и напоминает о себе при каждом движении.
Я— Это не то, что можно объяснить, — прошептала я, и мои слова растворились в гуле двигателя.
Бр— А не надо объяснять, — мягко, но твёрдо сказала она. — Любовь вообще редко что объясняет. Но то, что ты чувствуешь — это не ошибка.
И в этот момент, будто подчиняясь какому-то высшему сценарию, какому-то закону драматургии, который управлял нашей жизнью, я подняла взгляд. Не на неё. Не на дорогу прямо. А в окно впереди, в пыльное, слегка загрязнённое заднее стекло Берты, которая плыла перед нами, поднимая облако рыжей пыли. И увидела его. Он сидел боком, почти у самого окна, облокотившись на дверь, подставив лицо ветру. Закат рисовал его профиль золотым контуром, подчёркивая каждую деталь: высокий лоб, прямую линию носа, плотно сжатые губы, решительный подбородок. Ветер откидывал его чёрные, как смоль, волосы назад, обнажая виски и скулы. Он смотрел куда-то в сторону, в горизонт, где горы встречались с небом, и его выражение было сосредоточенным… пока не почувствовал.
Его тело, всегда собранное, как пружина, слегка дрогнуло. Плечи напряглись на долю секунды, а потом расслабились, как будто сбросив невидимый груз. Он повернулся. Не сразу, не резко. Медленно, будто против собственной воли. И его взгляд, тёмный, глубокий, как вода в ночном колодце, нашёл меня через два слоя стекла, через десятки метров дороги, через облако пыли и густой воздух заката. Мир качнулся. Всё остальное будто исчезло, растворилось, стало ненужным фоном. Сузилось до одной точки — до его глаз, смотрящих прямо в меня. В них не было вопроса. Не было удивления. Было… узнавание. Как будто он ждал этого взгляда. Как будто он тоже только что вернулся из долгого путешествия внутрь себя и теперь искал подтверждение, что я всё ещё здесь, на этом берегу реальности, вместе с ним.
Во мне поднималась волна— не одна, а целая серия, накатывающая одна за другой: тепло, разливающееся от центра груди к конечностям, холодный страх от этой внезапной наготы, жгучее желание, чтобы этот взгляд никогда не заканчивался, и острая, режущая память о всех тех моментах, когда он смотрел на меня так же — в темноте, при свете факелов, в пылу боя. Он смягчился.На миг. На одну единственную, украденную у времени секунду — уголки его глаз чуть сузились, не в улыбке, а в чём-то более глубоком, в едва уловимом снятии брони, в кратком миге перемирия с самим собой. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы всё внутри меня стало невесомым, потеряло опору, чтобы земля под колёсами перестала существовать, и мы парили в этом золотом, застывшем пространстве между небом и землёй.
Бр— Вот, — сказала тихо Бренда, и её голос прозвучал где-то очень далеко, как эхо из другого измерения. — Видишь?
Я не смогла ответить. Не смогла пошевелиться. Не смогла даже моргнуть, боясь разорвать эту невидимую нить, протянутую между нами через стекло и расстояние. Потому что сердце билось так бешено,так громко, что, казалось, его стук заглушит всё на свете. Будто я не дышала всё это время, с тех пор как мы расселись по машинам, а теперь впервые вдохнула — и воздух оказался чистейшим кислородом, опьяняющим и головокружительным. Потому что этот взгляд…этот миг молчаливого соединения… он был больше, чем слова. Больше, чем прикосновения. Он был правдой, высеченной в камне пустыни и отражённой в тёмной воде его глаз.
Я— Это ничего не значит, — выдохнула я наконец, когда он медленно, нехотя отвел взгляд, снова повернувшись к своему окну, к своему горизонту. Но даже его спина, даже затылок теперь казались мне наполненными смыслом, который только что был явлен.
Бр— Ага, — фыркнула Бренда, но в её фырканье не было уже насмешки, только тёплое, понимающее одобрение. — Конечно. Ничего. Абсолютно ничего.
Я закатила глаза, пытаясь вернуть себе хоть каплю сарказма, хоть тень нормальности. Но дрожь внутри не уходила. Она лишь утихла, превратившись в тихое, постоянное жужжание, в вибрацию на самой грани восприятия, как далёкий гул высоковольтных проводов. Бренда хмыкнула, поправляясь на сиденье:
Бр—Он проверяет тебя глазами каждые две минуты, будто ты единственный человек, который может исчезнуть, если он моргнёт. Это ещё ладно, охранительный рефлекс у него, видимо, в крови. Но так, как он смягчается, когда смотрит на тебя — это вообще отдельная категория. Его лицо… оно будто размораживается на секунду. Ты это видела?
Я отвернулась к своему окну,уткнувшись лбом в прохладное стекло, пытаясь остудить пылающие щёки. Но дрожь, это внутреннее землетрясение, не уходило. Оно стало частью меня, как пульс, как дыхание. Пустыня вокруг окончательно погрузилась в золотые и лиловые сумерки. Солнце, огромное, расплющенное, почти коснулось зубчатых вершин дальних гор. Длинные, искажённые тени тянулись от каждого камня, каждого куста, превращая равнину в чёрно-золотую шахматную доску. Горы впереди стали тёмными, почти чёрными силуэтами, как чернильные кляксы на охристом листе неба. Берта ехала первой, уверенно и плавно, поднимая за собой шлейф мелкой, золотистой пыли, который окутывал наш пикап, оседая на лобовом стекле тонким, шелковистым слоем. Пикап тихо ворчал, его старый двигатель работал ровно, будто наше признание и последовавшее за ним затишье успокоили и его. Ветер, усиливаясь с наступлением вечера, бил в кузов, завывая в щелях, срывал с земли мелкий песок и гнал его вдоль дороги, создавая призрачные, танцующие вихри.
Бр— Я не заставляю тебя признаваться. Я лишь говорю… жизнь короткая. Слишком короткая, чтобы делать вид, будто тебе всё равно. — Бренда глубоко вздохнула, и её вздох был усталым, но мирным. Я молчала. Сидела, прижавшись к холодному стеклу, и смотрела, как пыль Берты мерцает в косых лучах умирающего солнца. А внутри — как будто кто-то разжёг огонь, который я слишком долго держала под водой, под слоями льда страха, долга и суровой необходимости выживать. И этот огонь не сжигал. Он согревал. Наполнял светом самые тёмные, самые заброшенные уголки души. Он был опасным — да, потому что делал меня уязвимой, потому что давал миру над собой власть в лице одного-единственного человека. Но он же и давал силу. Странную, парадоксальную силу — знать, что где-то там, впереди, в другой машине, едет человек, чьё существование наполняет моё собственным смыслом. Даже если мы никогда не перейдём за грань молчаливых взглядов. Даже если это всё, что нам позволено.