Последняя просьба
глава XXVII
От лица Т/и.
Я застыла на грани обморока — тошнота, холод, паника слились в один крик внутри меня. Уинстон бормотал, его грудь содрогалась, хрипы рвались всё громче, изо рта текла эта чёрная слизь — липкая, блестящая, пахнувшая чем-то гниющим и химическим одновременно. Вены на его шее и руках вздулись фиолетовыми канавками, кожа уже не походила на кожу — словно под ней кто-то варил тёмное месиво. Я подбежала и упала рядом, колени в песке, руки дрожали так, что нечего было делать.
Я— Уинстон?.. Что с тобой? — голос проваливался, ломался от страха. Он смотрел на меня глазами, которые ещё не совсем потеряли человеческий блеск. Из хрипов вырывались слова, полные мольбы и ужаса:
У— Т/и… Срочно… сделай то, что я прошу… — Потом он произнёс то, от чего весь мой мир рухнул. — Застрели меня. Прошу. Покончи с этим.
Я замерла. Руки сами подлетели к лицу, глаза начали слезиться. Вокруг — шёпоты, шаги, кто-то застонал. Ребята стоят как вкопанные: страх, замешательство, недоверие. Минхо сжался в тени, Ньют прикусил губу, Бен выглядел так, будто сейчас вырвется наружу.
Я— Что ты говоришь, Уинстон? — выдавила я еле слышно, пальцы сжались в кулаки так, что болело. — Нет… нет, я не могу…
Он с трудом поднял руку и указал на меня. Изо рта снова потекла тёмная слизь, она стекала по подбородку и капала на песок. Он задрал кофту — та же картина: кожа под тряпками тёмнела, вперемешку с кровью образовывалась чёрно-фиолетовая масса, словно под кожей расползался ядовитый рисунок. Он попытался прикрыть её обратно, но дыхание стало ещё более прерывистым.
У— Оно растёт… Внутри меня… — шептал он, будто те слова могли помочь ему понять. Его глаза вглядывались в меня с мольбой, от которой сердце рвалось. — Я не выживу. Т/и... дай мне пистолет. Не дай мне превратиться в одну из этих тварей.
Я рухнула рядом с ним, дыхание сбилось, всё внутри пульсировало болью и отчаянием. Слёзы застилали глаза, песок лип к лицу, но я уже ничего не видела, кроме него — человека, который ещё вчера смеялся, спорил, дышал полной грудью… а теперь превращался в нечто, что кричало изнутри его тела.
Я— ЧЁРТ! НЕЕЕЕТ! — вырвалось из меня. Я била кулаками по песку, пока кожа не зазудела от боли, пока руки не онемели. Воздух дрожал от моего крика, но всё вокруг оставалось неподвижным. Ребята стояли, как окаменевшие, кто-то отвёл взгляд, кто-то просто застыл с открытым ртом. Время остановилось.
Н— Т/и! — позвал меня Ньют, но я будто не слышала. Я сжимала голову руками, шепча что-то бессвязное, стараясь проснуться, не веря, что это происходит.
Н— Т/и! — повторил он уже ближе, сорвавшись голосом, и вдруг его руки легли мне на плечи. Он прижал меня к себе, крепко, по-братски, не давая упасть в эту бездну. Его дыхание обжигало ухо. Я дрожала, словно в лихорадке. Потом он осторожно потянулся к моей кобуре, к тому самому пистолету, который я берегла как последнюю надежду. Одну пулю — всего одну. Я подняла на него взгляд, всё ещё не до конца осознавая.
Я— …Там осталась одна пуля, — хрипло сказала я, голос едва вырывался наружу. — Я не для этого её берегла…
Всё вокруг замерло. Ребята стояли, глядя в землю. Даже ветер стих, будто сам не хотел быть свидетелем. Ньют подошёл к Уинстону. Медленно, почти нежно, присел перед ним. Уинстон уже едва держался — глаза мутные, дыхание рваное, губы посинели. Ньют вложил ему в руку пистолет, прижал его ладонь к груди и тихо сказал, еле шевеля губами.
Н— Прости, брат.
Потом он поднялся и сделал шаг назад, отступил. Уинстон чуть улыбнулся, слабая тень благодарности мелькнула в его взгляде.
У— Спасибо… — прошептал он. — А теперь… уходите.
Ньют сжал губы и быстро отвернулся. Его плечи дрожали, но он не дал себе оглянуться. Один за другим ребята отходили, молча, с потухшими глазами. Фрайпан задержался на секунду, сел рядом с Уинстоном, что-то тихо сказал — прощание, которое услышал только ветер. Его лицо было мокрым, когда он поднялся и пошёл вслед за остальными. Я стояла, будто в дымке. Всё происходило как во сне — чужом, страшном.
Слёзы застилали глаза, и мир расплывался. Люди уходили, один за другим, не оглядываясь. Остались только мы с Томасом. Он стоял чуть позади, весь в тени, и смотрел на Уинстона. В его глазах было то, чего я никогда раньше не видела — смесь ярости, вины и горя.
У— Иди… — прохрипел Уинстон, глядя прямо на него. — Всё нормально…
Томас покачал головой, будто не слышал. Его губы дрогнули, голос сорвался.
Т— Мне очень жаль.
Уинстон с трудом выдохнул, улыбнулся уголками губ — еле заметно.
У— Вытащи их… из этого дерьма, Томас. Понял?
Томас кивнул. Его глаза блестели от слёз, и он сжал кулаки так, что побелели пальцы. Потом, не говоря больше ни слова, он отвернулся и ушёл вслед за остальными. Я осталась. Колени снова в песке. Рядом — Уинстон. Его дыхание тяжёлое, рваное. Я дрожащими руками нащупала в кармане маленькую фигурку. Я наклонилась, пальцы едва слушались. Сердце било так сильно, что звенело в ушах. Осторожно вложила фигурку в его ладонь — она почти не сжалась, но я всё равно аккуратно прижала его пальцы к дереву, будто так могла удержать жизнь внутри него.
Он тяжело дышал, всё ещё прижимая пистолет к груди, будто держал в руках и своё спасение, и свой конец одновременно. Металл блеснул на фоне фиолетовых вен, и от этого зрелища сердце просто оборвалось. Он посмотрел на меня, глаза затуманились, но в них ещё теплилась жизнь — тёплая, человеческая, настоящая.
У— Т/и... — прохрипел он еле слышно. — Ты сильная... смелая... ты сможешь... Я с тобой...
Я зажала губы, пытаясь сдержать рыдания, но не смогла. По его лицу, измученному и бледному, скатились несколько слёз, и они смешались с грязью и потом на щеках. В тот момент я поняла — он плачет не от страха, а от того, что прощается. Я подавила ещё один всхлип, наклонилась и тихо поцеловала его в лоб — осторожно, почти невесомо. Он не шелохнулся, только чуть крепче прижал пистолет к груди, словно собирался найти в этом последнюю твердость, последнее мужество.
Я поднялась, тяжело выдохнула и, не оборачиваясь, пошла прочь. Песок глухо хрустел под ногами, ветер стих, и только позади — полное, страшное молчание. Я шла догонять остальных, чувствуя, как часть меня осталась там, рядом с ним — вместе с этой фигуркой, со слезами и с теми словами, которые так и не успела сказать. Сердце будто вырвали из груди и оставили там, рядом с ним. Я почти бежала, спотыкаясь о собственные шаги. Слёзы застилали глаза, и я машинально вытирала их рукавом, будто могла стереть не только влагу, но и всё, что произошло. В груди будто раскалённый камень — он давил, не давал дышать. Каждый вдох резал лёгкие, как будто воздух сам стал болью. Я догнала остальных — они шли молча, головы опущены, лица застыли, как маски. Никто не произносил ни слова. Я шмыгнула носом, сжала губы, пытаясь взять себя в руки, заставить перестать дрожать. Хватит плакать. Хватит. Но чем дальше мы уходили, тем громче стучало сердце. Казалось, оно кричит в тишине.
И вдруг — глухой выстрел. Звук короткий, резкий, будто удар по душе. Ветер подхватил его и понёс вдаль, чтобы навсегда растворить где-то между песком и небом. Я остановилась. Всё тело сковало. Руки бессильно опустились. Мир вокруг на секунду потускнел — будто кто-то выдернул краски. Звук ветра исчез, шаги ребят тоже. Осталась только тишина и этот отголосок в ушах. Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не громко, не резко — просто исчезло. Как свет, который гаснет в комнате, оставляя только холод. Слёзы снова подступили, но теперь они не текли. Просто стояли где-то в горле, не находя выхода. Я прижала руку к груди, туда, где всё ещё болело, и тихо прошептала — почти беззвучно:
Я— Прости…
Томас шагнул ко мне, хотел что-то сказать, но не смог. Никто не смог. Мы просто стояли — молча, побеждённые, живые, но ощущавшие себя мёртвыми внутри. Я смотрела вперёд, туда, где песок сливался с небом. Мы двинулись дальше — медленно, будто каждый шаг давался через вязкую, невидимую тьму. Никто не говорил. Даже ветер теперь казался чужим, в нём не было ни звука, ни жизни. Песок под ногами хрустел глухо, мерно, как отсчёт — шаг за шагом, минута за минутой, будто сама пустыня считала, сколько нас ещё осталось.
Я шла в самом конце, немного отставая. Всё внутри было пусто. Ни злости, ни боли — просто оглушающая тишина, в которой эхом звучал тот выстрел. Казалось, он всё ещё где-то рядом — между рёбрами, под кожей, отзывается каждым биением сердца. Слёзы уже высохли, оставив только след соли на коже. Я смотрела вперёд, но видела всё размыто, будто сквозь пелену. Томас шёл чуть впереди, рядом с Терезой. Минхо выглядел так, словно нёс на себе весь этот мир. В какой-то момент Ньют подошёл ко мне, ничего не говоря. Просто шёл рядом, несколько мгновений в тишине. Потом его рука нерешительно, но уверенно нашла мою. Его пальцы были тёплые, чуть шершавые, уставшие. Он не сжал мою руку сильно — просто коснулся, как будто этим прикосновением хотел сказать всё, что нельзя выразить словами: я рядом. я понимаю. держись. Я подняла на него взгляд. Он не говорил, не улыбался, просто смотрел вперёд, с тем самым выражением, когда боль уже прожита, но ещё не отпущена. И в этот момент мне стало чуть легче. Совсем немного — как будто кто-то внутри поставил крошечный фонарь в темноту, чтобы я не заблудилась.
Мы шли дальше — тихо, уставшие, сломленные, но всё ещё живые. И где-то в подсознании я всё ещё чувствовала руку Ньюта — ту самую, которая не дала мне упасть окончательно. Горы впереди по-прежнему стояли вдалеке, призрачные и недостижимые, будто отодвигались каждый раз, когда мы делали шаг. Песок хрустел под ногами, ветер нёс с собой сухую пыль, и горизонт дрожал, словно насмехаясь. Я уже немного пришла в себя, дыхание стало ровнее, но тяжесть не уходила. Где-то внутри всё ещё пульсировала пустота — боль от потери, вина, чувство, что мы могли что-то изменить, но не успели. А потом из-за насмешливо сухой тишины вырвался голос Минхо.
М— Эй, ты там не разваливайся, ясно? — сказал он, шагая чуть ближе ко мне. — Мы все устали. У тебя нет эксклюзива на страдания.
Я чуть повернула голову — он пытался казаться спокойным, даже слегка усмехался, но в его взгляде сквозила та же боль, что и у всех.
Я— Минхо… — устало выдохнула я, не зная, как на это реагировать.
М— Что? — фыркнул он. — Если начнёшь реветь, глаза пересохнут, а вода нам ещё пригодится.
Я— Знаешь, иногда можно просто промолчать. — Я бросила на него взгляд, полный недоумения и раздражения. Он хотел что-то ответить, но осёкся, отвёл глаза и махнул рукой. Я продолжала идти, стараясь не обращать внимания на глупый разговор с Минхо. Пусть несёт, что хочет — у него всегда всё через шутки и браваду. Я просто выкинула это из головы, сосредоточившись на дороге перед собой.
Мы всё шли и шли, я смотрела на дразнящие горы впереди и думала, что ждёт нас, когда мы туда доберёмся. Какая она — эта загадочная «Правая рука»? Сможет ли она действительно дать нам то, чего мы так отчаянно ищем? Мысль о спокойной жизни казалась почти нереальной. Дом. Без страха, без Порока, без бегства. Я надеялась, что где-то там, среди этих холодных камней и ветра, нас ждёт место, где можно просто выдохнуть. Но в груди всё равно шевелился страх — а вдруг это очередная ловушка? А вдруг ничего нет? И всё же... любопытство не исчезало. Оно манило, жгло изнутри, как и тогда — в лабиринте. Я вспомнила, как часами смотрела на серые стены, представляя, что там, за пределами. Что может быть за границами нашей клетки. Тогда неизвестность пугала, но одновременно тянула, обещала что-то большее. Сейчас было точно так же — страшно и завораживающе.
Я шла, глядя вдаль, и ощущала, как в груди снова просыпается это чувство — смесь страха, надежды и какой-то тихой веры в то, что впереди всё-таки есть свет. Потом я почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернулась — Бен. Он шёл чуть позади, и, когда наши глаза встретились, на его лице промелькнуло что-то мягкое, почти неуловимое — забота, тревога, то самое тепло, которое я всегда ощущала рядом с ним. Он догнал меня и какое-то время шёл рядом молча. Мы просто слушали, как ветер тянет песок по земле, как под ногами хрустит сухая пыль. Я чувствовала его присутствие — спокойное, уверенное, будто он просто знал, что мне сейчас нужен рядом хоть кто-то. Потом он чуть коснулся моего локтя.
Б— Ты как? — тихо спросил он, глядя прямо в глаза. Я выдохнула, пытаясь найти хоть какое-то слово, которое могло бы описать всё, что творится внутри. Пустота. Боль. Усталость. Слишком много, чтобы разобраться.
Я— Не знаю... — ответила я наконец. Голос звучал глухо, будто говорил кто-то другой. Бен молча шёл рядом ещё какое-то время. Я чувствовала, как он ищет слова — это было заметно по тому, как он то и дело глубже втягивал воздух, будто собирался заговорить, но передумывал. Наконец он всё же решился:
Б— Знаешь… я вот всё думаю, — начал он, глядя вперёд, будто просто разговаривает сам с собой. — Когда мы доберёмся до этих гор… Может, там наконец будет нормальная еда. — Я мельком на него посмотрела, и он уловил это, заметно приободрился. Он продолжил с лёгкой улыбкой. — Представь, сидим у костра, никакого ветра, никакого песка, только нормальная еда… может, даже кофе. Настоящий. Горячий.
Я— Кофе? — переспросила я и слабо усмехнулась. — Вряд ли у них там кофейня стоит прямо у подножия гор.
Б— Эй, дай мне помечтать, — усмехнулся он в ответ, глядя на меня боковым взглядом. — Я вообще-то герой, заслужил хотя бы кружку кофе.
Я— Герой, — хмыкнула я, покачав головой. — Ну конечно.
Б— А ты что, нет? — поддел он меня мягко. — Если кто и герой — так это ты.
Я— Перестань, Бен. — Я закатила глаза, но уголки губ непроизвольно дрогнули.
Б— Не перестану, — спокойно ответил он. — Улыбнись хоть немного, ладно?
Я всё-таки не выдержала — улыбнулась чуть заметно, сквозь усталость и боль. Бен увидел это и, не скрывая довольства, тихо сказал.
Б— Вот. Уже лучше, — он снова посмотрел вперёд, но я заметила, как мягче стал его взгляд. — Т/и, — вдруг сказал Бен после короткой паузы, глядя вперёд, но с какой-то тихой решимостью. — тебе нужно отвлечься.
Я— Отвлечься? — переспросила я уставшим голосом, но всё же с тенью улыбки. — Ну и что же ты предлагаешь? Снова будем сказку сочинять?
Он усмехнулся — мягко, почти нежно, и уголки его губ дрогнули в знакомой, тёплой улыбке.
Б— Почему же? — ответил он, чуть поворачивая ко мне голову. — Помечтай со мной.
Я— Помечтать? О чём? — Я не удержалась и фыркнула, хотя где-то глубоко внутри стало чуть светлее. Бен пожал плечами, глядя куда-то вдаль, где песок переливался под солнцем, будто море.
Б— О том, что когда мы выберемся из всего этого, найдём место, где нет стен, нет бегства, нет страха. Просто... утро. Тихое. Солнечное. Ты просыпаешься, а небо чистое, и никто не гонится за нами. — Он на мгновение замолчал, словно сам представил это. — И рядом люди, которых ты не боишься потерять.
Я слушала, не перебивая. Его голос был ровным, спокойным, но в нём пряталось что-то тёплое — вера. Та, что я давно потеряла.
Я— И что я там делаю? — спросила я тихо, словно боясь разрушить картинку. Он улыбнулся чуть шире.
Б— Смеёшься. Просто смеёшься. Без причины. Потому что можешь. — Он посмотрел на меня искоса. — Ну а я, возможно, пытаюсь сварить кофе. Хотя, если честно, наверняка всё спалю.
Я— Да, это в твоём духе. — Я не сдержала короткий смешок, выдохнув чуть сквозь улыбку.
Б— Зато, — добавил он, — если кофе сгорел, значит, он был настоящий.
Мы оба засмеялись — тихо, почти шёпотом, но этот звук казался живым, настоящим. На секунду мир перестал быть таким мрачным. Песок под ногами не казался вечным, ветер — таким холодным. Бен посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. Его взгляд стал мягким, тёплым, почти обнимающим.
Б— Вот, — сказал он. — Уже лучше. Ты опять улыбаешься.
И я действительно улыбалась. Я чуть тише вздохнула, глядя под ноги, на медленные следы, что тянулись по песку и исчезали под ветром.
Я— Ну ладно, — сказала я, чуть улыбнувшись. — Допустим, я согласилась. Давай представим… этот твой новый мир. Без бегства, без страха. Что дальше?
Бен хмыкнул, поигрывая плечами, будто сам не ожидал, что я поддержу его идею.
Б— Хм… — протянул он, делая вид, что размышляет очень серьёзно. — Наверное, я бы построил себе дом. Небольшой. Где-нибудь у воды, чтобы по утрам слышать плеск волн.
Я— У воды? — удивилась я. — После всей этой пустыни ты ещё хочешь видеть воду?
Б— Именно поэтому. Хочу слышать не песок под ногами, а шум прибоя. И хочу, чтобы там пахло не пылью, а солью и деревом.
Я слушала и будто видела это глазами: тёплый свет рассвета, деревянный дом у берега, волны, что мягко шепчут под окнами.
Б— А ты? — спросил он после паузы. — Что бы ты делала, если бы всё это закончилось? — Я на секунду задумалась.
Я— Не знаю, — сказала я, чуть улыбаясь уголком губ. — Наверное… просто жила. Без тревоги, без оружия под рукой. Может, выращивала что-нибудь. Цветы, еду — неважно. Чтобы смотреть, как что-то растёт, а не умирает.
Б— Ты бы справилась. У тебя руки как будто созданы не для оружия, а для жизни. — Бен кивнул, улыбнувшись. Я слегка покраснела, отвела взгляд.
Я— Спасибо, Бен, — сказала я тихо, но искренне. — Спасибо, что рядом... — добавила после короткой паузы, глядя вперёд, на линию песков. Мы шли рядом, шаг в шаг с остальными, и когда я обернулась к нему, наши взгляды пересеклись. В его глазах отразилось сразу всё — неуловимое, но до боли настоящее. Там была уверенность, будто он знает: как бы ни было плохо, он не отступит. Там была забота — глубокая, тёплая, без слов. Была привязанность, которая не требовала объяснений — та, что рождается не в спокойствии, а в совместно пережитых штормах. И ещё что-то едва заметное… как свет, пробивающийся сквозь пыльный воздух пустыни.
Б— Не благодари, — сказал он спокойно, чуть повернув голову ко мне. В его голосе звучала мягкая твёрдость, словно он говорил не впервые. — Я думал, что для нас с тобой такие вещи уже стали само собой разумеющимися.
Я шла, глядя вперёд, но в какой-то момент будто сама собой моя ладонь нашла его руку. Это было естественно — так, как бывало уже не раз. Мы с Беном привыкли к этому: к близости без слов, к прикосновениям, которые не требовали объяснений. Я крепко, но мягко обхватила его пальцы, и он сразу ответил тем же — сжал мою руку чуть сильнее. От этого жеста по телу разлилось странное спокойствие, словно всё, что происходило вокруг, на секунду перестало существовать. Был только он и этот тихий контакт, понятный без слов.
Но мир, как обычно, не дал нам надолго забыться. Минхо, как обычно, шёл чуть впереди, периодически оборачиваясь — проверял, не отстаёт ли кто. Его движения были резкие, уверенные, взгляд цепкий. Он привык контролировать ситуацию, держать всё под присмотром. Очередной раз повернув голову, он остановил взгляд на нас. На наших руках. Я не сразу это заметила, но в его лице что-то едва уловимо изменилось: челюсть чуть напряглась, брови сошлись к переносице, а губы скривились в знакомую, но более жёсткую ухмылку. Минхо замедлил шаг, будто специально, чтобы не просто посмотреть — а разглядеть. Его глаза на мгновение потемнели, выражение стало колким, с той особой смесью раздражения и чего-то, что я даже не попыталась распознать.
М— Ух ты, — протянул он, скривившись так, будто увидел что-то отвратительное. — Ты посмотри на них. Сколько можно уже?! — закатил глаза он театрально, откинув голову назад и изобразив преувеличенное страдание. Я лишь коротко фыркнула, даже не оборачиваясь, и чуть крепче сжала руку Бена. У меня не было ни сил, ни желания тратить энергию на очередные колкие замечания Минхо — я просто продолжила идти, глядя вперёд. А вот Бен замедлил шаг и посмотрел на него с прищуром, в голосе прозвучала спокойная, но твёрдая нота:
Б— Знаешь, Минхо, если тебе так не нравится — можешь смотреть в другую сторону, — сказал он ровно, без злости, но так, что в воздухе повисло ощутимое напряжение. Минхо резко фыркнул, будто не ожидал ответа в лоб. Он вскинул брови, но в глазах мелькнуло нечто резкое, упрямое, почти обиженное.
М— Ладно. Делайте, что хотите. — Его голос звучал так, будто он хотел казаться безразличным, но раздражение сквозило в каждом слове. Он резко ускорил шаг и пошёл вперёд, бросив через плечо короткий взгляд — колкий, с прищуром. Я проводила его взглядом и лишь закатила глаза.
Я— Вот же язва, — пробормотала я, глядя на Бена с лёгкой усмешкой. — Он просто не может без своих комментариев.
Постепенно небо начало окрашиваться в глубокие, густые тона — сначала золотисто-оранжевые, потом в холодно-синие, и наконец, в почти чёрные, прорезанные первыми звёздами. Воздух стал прохладнее, ветер притих, и с каждым шагом тишина пустыни словно сгущалась, обволакивая нас плотным покрывалом усталости. Я чувствовала, как каждая мышца в ногах ныла и гудела, будто я шла целую вечность без остановки. Носок ботинка начал натирать ногу, и с каждым шагом боль становилась всё более явственной и острой. Кожа зудела и пекла, будто горела изнутри. Я стиснула зубы, стараясь не отставать, но внутри уже давно вела отсчёт шагов. Ещё немного… ещё чуть-чуть… вот стемнеет, и мы остановимся. Я ловила каждую минуту, как спасательный круг. Представляла, как просто опущусь на землю и хоть немного дам ногам покой.
Когда солнце окончательно исчезло за горизонтом, наступила та особенная пустынная темнота — густая, почти осязаемая. Лишь тонкая полоска света от далёких звёзд и тусклый силуэт гор впереди напоминали, что путь ещё не окончен. Но горы теперь были ближе — намного ближе, чем утром. Казалось, если протянуть руку, можно будет коснуться их холодных склонов.
Ал— Томас, — голос Алби прорезал тишину. В нём звучала хриплая усталость, и даже в полумраке было видно, как он с трудом дышит после долгого перехода. — Все вымотаны. Нужно остановиться.
Томас кивнул, окинув взглядом горизонт. И вдруг, чуть левее, в сумраке, показался силуэт — массивная, тёмная громада, накренившаяся на бок. Мы подошли ближе. В слабом свете, что давал тонкий отблеск луны, стало видно: это было нечто вроде старого корабля или огромного корпуса, вросшего в землю. Его остов возвышался над пустыней, как скелет гиганта, с провалившимися стенами и покосившимися металлическими балками. У подножия — несколько перекошенных контейнеров, будто кто-то пытался сделать из них убежище.
Ал— Вот там, — сказал Алби, указывая рукой. — Переночуем здесь. До гор дойдём утром.
Ветер завыл в пустых металлических проёмах, издавая протяжный, глухой звук. Я сглотнула и посмотрела на остальных. Никто не возражал — слишком устали, чтобы искать что-то лучше.
Бен осторожно повёл меня вперёд, помогая спуститься по крутому склону, ведущему к основанию этой странной конструкции. Внизу кто-то уже разжигал небольшой костёр — тусклый, но живой огонь. Пламя колыхалось от лёгкого ветра, и свет от него ложился на лица тусклыми, уставшими бликами. Я уже уместилась в кругу остальных. Все молчали — кто-то задумчиво ковырял песок носком ботинка, кто-то просто смотрел в огонь, будто пытался найти в нём ответы. Я тоже смотрела, но мысли упрямо уводили в другое место. Лицо Уинстона вспыхнуло перед глазами — бледное, осунувшееся, с пересохшими губами и затуманенным взглядом. Это было как ножом по сердцу.
Я судорожно вдохнула, сглотнула, заставляя себя не поддаваться — слёзы проступили, обожгли глаза, но я моргнула, проглотив боль вместе с воздухом. В этот момент вернулись Бен, Марлоу и Стэфан. Каждый нёс охапку дров, найденных где-то неподалёку. Они молча кинули ветки в костёр, и тот вспыхнул ярче, зашипел, окрасив наши лица в тёплое оранжевое сияние. Огонь поднялся выше, языки пламени заплясали, прогоняя тьму вокруг. Бен, бросив последние дрова, повернулся ко мне. Его взгляд был внимательным — не просто проверяющим, а будто он действительно видел, что творится внутри. Он ничего не сказал. Просто подошёл ближе и опустился рядом, так что наши плечи почти касались. Я почувствовала, как он двинулся чуть ближе, устраиваясь удобнее. Тихо, будто не желая потревожить хрупкое спокойствие, он распахнул полы своей куртки и, не глядя на меня, негромко сказал:
Б— Иди сюда, замёрзнешь.
Я посмотрела на него — на знакомую, уставшую улыбку, на тень костра, скользнувшую по его щеке. И, не раздумывая, согласилась. Я прижалась к его боку, почувствовав, как от него исходит ровное, живое тепло, и позволила себе хоть немного расслабиться. Он накрыл нас своей курткой, укрывая от ветра. Тихое потрескивание огня, размеренное дыхание рядом, шелест песка где-то вдали — всё это слилось в один мягкий, убаюкивающий звук. Я закрыла глаза и выдохнула, ощущая, как напряжение медленно отступает, словно растворяясь в темноте вокруг. Бен не двигался — только чуть сжал моё плечо ладонью. И вдруг из темноты, сквозь треск костра, раздался голос:
Ст— Я думал… что у нас иммунитет, — неуверенно произнёс Стэфан, чуть громче, чем хотел. В воздухе повисла тишина. Только потрескивание огня нарушало её, да слабый шорох песка под лёгким ветром. Тереза лежала, уткнувшись лбом в плечо Томаса. Он нахмурился, взгляд потемнел — будто слова Стэфана задели что-то, о чём он и сам не хотел думать. Они переглянулись — так, как только они умели. Без слов. И вдруг Тереза едва заметно хмыкнула, голос её прозвучал глухо, но с какой-то странной усталой усмешкой.
Тер— Не у всех, походу.
Я опустила взгляд, не желая встречаться с ничьими глазами, и уткнулась лбом в грудь Бена. Он, не говоря ни слова, обнял меня чуть крепче, ладонью сжал моё плечо, будто защищая от звуков, от слов, от мыслей, что начали стягиваться вокруг, как петля. Но когда раздался голос Ньюта — спокойный, но глухой, словно исчерпавший запас веры — я всё-таки подняла голову.
Н— Если Уинстон заразился… — медленно произнёс он, глядя в огонь. — …то, наверное, и мы можем.
Огонь осел, вспыхнул, и на миг на лицах мелькнули отблески — усталые, настороженные, испуганные. Каждый понимал, что в его словах — не просто тревога, а правда, которую никто не хотел произносить вслух. Фрайпан шморгнул носом и провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть не только усталость, но и нахлынувшие эмоции.
Ф— Никогда не думал, что скажу это, — хрипло начал он, с трудом сглотнув, — но я скучаю по Глейду... — Голос сорвался. Он выдохнул, будто эти слова вырвались сами, а потом — тишина. По щеке медленно скатилась слеза, оставив бледную дорожку на грязной коже. Карл, сидевший рядом, опустил взгляд, молча похлопал Фрайпана по плечу. В этом жесте не было ни жалости, ни слов — просто молчаливая поддержка, понятная без объяснений.
Я не сразу поняла, почему щека вдруг стала влажной. Только когда пальцы Бена коснулись моего лица и осторожно стерли слезу, я осознала, что плачу. Он посмотрел на меня — мягко, с пониманием. Но я уже не могла просто сидеть. Встала, осторожно высвободившись из его рук. Горячее, надёжное тепло, в котором я только что утопала, осталось позади. Я обошла костёр — пламя дрогнуло, осветив песок, лица, обугленные временем и ветром. Подошла к Фрайпану. Он сидел, опустив голову, плечи дрожали еле заметно. Я молча обняла его. Он замер, а потом тяжело выдохнул, будто этот жест выбил из него последнее напряжение. На секунду мне показалось, что он обмяк, будто весь этот груз наконец позволил себе упасть на землю. Я уткнулась лбом ему в плечо, почувствовала запах пепла, соли и чего-то родного.
Я— Мне больше нравится, когда ты шутишь и смеёшься, — прошептала я ему тихо, почти неслышно. Фрайпан хрипло выдохнул, губы дрогнули в слабой улыбке.
Ф— Да… мне тоже, — ответил он, чуть сильнее сжимая меня в объятиях. — Но, может… когда-нибудь ещё посмеёмся, а?
Я кивнула, не в силах ответить вслух. Просто осталась так — рядом, пока его дыхание стало ровнее, а плечи перестали дрожать. Костёр потрескивал, освещая нас мягким, тёплым светом. Вокруг стояла редкая для пустыни тишина — спокойная, почти уютная. И в ней, на мгновение, боль отступила. Когда я наконец отпустила Фрайпана, он тихо кивнул — будто хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Я сжала его руку напоследок и обошла костёр, чувствуя, как пламя обдаёт кожу мягким, живым теплом.
Бен сидел чуть поодаль, в полутьме. Свет от костра освещал его лицо — частично, так что глаза оставались в тени. Он смотрел не прямо на меня, а будто мимо, но я знала — видел всё. В его взгляде не было ни ревности, ни раздражения — только тихое понимание и усталое, но тёплое сочувствие. Когда я подошла ближе, он коротко кивнул, словно говоря: «Ты всё правильно сделала». Я устало улыбнулась в ответ, села у огня и, обхватив колени, на миг закрыла глаза.
Треск горящих веток сливался с редкими порывами ветра. Разговоры стихли — каждый погрузился в свои мысли. Вдалеке кто-то шептал, Ньют тихо переговаривался с Алби, проверяя, всё ли в порядке. Потом я почувствовала, как рядом кто-то опустился. Ньют. Он молча сел рядом, слегка коснулся моего плеча, будто спрашивая — можно ли. Я не открыла глаза, просто кивнула, и он мягко уложил меня рядом, под свой бок.
Я почувствовала, как его рука легла мне на спину — лёгкая, уверенная, убаюкивающая. Пальцы двигались медленно, будто вычерчивали по коже невидимые круги, и с каждым движением усталость становилась чуть легче. Он был близко — так, что я чувствовала лёгкий запах дыма в его волосах. Свет костра касался его лица, освещая русые, светлые пряди, в которых искрились отблески огня. Его глаза — спокойные, тёплые, наполненные каким-то тихим, искренним участием — смотрели на меня с той нежной уверенностью, от которой хотелось просто довериться.
Н— Спи, — тихо сказал Ньют, почти шёпотом. — Завтра будет новый день.
Я уткнулась лбом ему в грудь, и он чуть сильнее прижал меня к себе, продолжая медленно гладить по голове, по волосам, по спине — ровно, ритмично, будто успокаивая не только меня, но и себя. С каждым его движением дыхание становилось глубже, ровнее, а тяжесть дня — тише. И в какой-то момент мне показалось, что все шумы стихли: только его дыхание, только его сердце — где-то рядом, под щекой. Мир перестал рушиться. Хотя бы на эту ночь. Песок подо мной был прохладным, костёр всё ещё потрескивал, а дыхание Ньюта стало мерным, спокойным. Мои веки тяжело сомкнулись, мысли потонули где-то между звёзд и слабого запаха дыма. Последнее, что я почувствовала — его рука, аккуратно накрывшая мою, и тихое, почти невесомое ощущение безопасности, и я окончательно провалилась в сон.
Первый луч солнца коснулся лица, и я медленно открыла глаза. Воздух стал прохладнее, но песок под рукой уже начинал прогреваться. Пустыня просыпалась — тянула за собой слабый ветер, шелестящий где-то вдалеке, и сухой запах пыли. Я всё ещё лежала у Ньюта под боком. Его рука всё так же покоилась у меня на спине — тяжёлая, тёплая, будто охраняла. Он спал неглубоко, я чувствовала, как грудная клетка под моей щекой мерно поднималась и опускалась. В его волосах застряли крупинки песка, а русые пряди казались почти золотыми в свете рассвета. Я осторожно приподнялась, стараясь не разбудить его. Но стоило мне пошевелиться, как он чуть потянулся, открыл глаза и посмотрел на меня сонно, но с привычной мягкостью.
Н— Доброе утро, — произнёс он тихо, голос ещё хрипел после сна.
Я— Доброе... — ответила я в полутоне, чувствуя, как уголки губ сами собой дрогнули. Он отпустил меня не сразу — будто не спешил отпускать этот момент, — а потом сел, потер лицо и бросил взгляд на остальных. Пламя костра почти погасло, оставив только дымящиеся угли. Рядом кто-то ворчал, кто-то подтягивался, кто-то собирал рюкзак.
Я поднялась, отряхивая песок с одежды. Прошла несколько шагов, чтобы размять ноги, и заметила неподалёку Рейчел. Она сидела на корточках, поправляя ремешок на ботинке, а рядом дремал Арис, свернувшийся в комок, прикрыв глаза рукой от солнца. Она подняла взгляд, когда я подошла ближе. Мы крайне редко разговаривали — она была тихой, больше наблюдала, чем говорила. Но сейчас, когда наши глаза встретились, она вдруг чуть улыбнулась.
Р— Ты рано проснулась.
Я— Да, и при этом даже вроде выспалась, — сказала я, чуть неловко усмехнувшись, проводя рукой по волосам. — Возможно, уже привычка вставать рано… когда вокруг постоянно опасность.
Р— Понимаю, — кивнула Рейчел, и в её голосе не было дежурного сочувствия — только простое, настоящее понимание. Она моргнула медленно, спокойно, и я невольно отметила, какие у неё длинные, густые ресницы, будто обрамляющие взгляд, в котором не осталось страха — только усталость и тихая решимость.
Я отвела глаза, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит остаток вчерашнего. Пальцы машинально потянулись к пустой кобуре на бедре — холодная кожа под пальцами напомнила, что там больше нет пистолета. Не знаю, зачем я всё ещё таскаю её с собой. Может, просто привычка. Может, память. Фляга, висящая сбоку, качнулась, и я услышала, как внутри лениво плеснулось что-то — половина воды, не больше. Я провела по ней ладонью, проверяя застёжку, будто это могло хоть как-то отвлечь от мыслей. Рейчел всё это время наблюдала за мной — не назойливо, просто спокойно, как будто читала, не требуя объяснений.
Р— Тяжело, да? — наконец тихо сказала она. — После вчерашнего…
Я вздохнула, чувствуя, как что-то внутри снова кольнуло.
Я— Да… — выдохнула я, глядя на песок у ног. — Тяжело. Но, кажется, теперь уже не от боли. Больше от пустоты.
Р— Пустота иногда даже страшнее боли, — сказала она тихо, опуская взгляд на свои ладони. — Но со временем она тоже уходит. Просто не сразу.
Её слова прозвучали так просто, что я вдруг поймала себя на том, что хочу ей верить. Ветер тронул край её волос, и она чуть прищурилась, глядя куда-то за мои плечи, туда, где солнце уже поднималось над песками.
Р— Нам скоро нужно будет выдвигаться, — сказала она спустя паузу. — Пока ещё не так жарко.
Я кивнула и оглянулась на остальных — кто-то уже поднимался, кто-то затягивал лямки рюкзака. Ньют стоял у костра, глядя, как догорают последние угли, Томас что-то тихо говорил Терезе, а Бен проверял направление, прикрыв глаза от солнца ладонью. Пустыня впереди мерцала под утренним светом — бескрайняя, безжалостная, но почему-то сейчас чуть менее пугающая. Может, потому что мы всё ещё вместе. Может, потому что, несмотря на всё, я действительно немного выспалась.
Томас поднялся первым. Его силуэт на фоне уже светлеющего неба выглядел резко — будто вырезанным из самой пустыни. Он быстро осмотрел горизонт, потом обернулся к нам, коротко кивнул.
Т— Пора двигаться, — сказал он. Голос звучал глухо, уставше, но без тени сомнений. Все нехотя начали подниматься. Кто-то натягивал куртку, кто-то встряхивал песок из обуви. Костёр догорал, оставляя после себя только слабое тепло и тонкую струйку дыма, которая таяла в сухом воздухе. Я в последний раз глянула туда, где недавно стояла тьма — и где теперь бледнел рассвет.