Глава 18
Элоиза поднималась по узкой, тёмной лестнице, держась одной рукой за перила, другой — прижимая к себе тяжёлый пакет с продуктами. Сердце стучало чаще обычного после столь долгого подъёма, но она заставляла себя идти, ступень за ступенью. Воздух был пропитан запахом белья, высушенного соседями прямо в коридоре, и слабым ароматом жареного хлеба, доносившимся снизу. Как и каждое воскресенье, она была на богослужении. Оно дарило ей покой — хоть какой-то остров тишины среди бесконечного вихря мыслей о будущем. По пути назад она купила продукты — яйца, хлеб, морковь, немного муки, маленький кусочек сыра. Столько, сколько могли себе позволить. Она всунула ключ в старый замок, повернула — дверь поддалась с первого раза. Сразу же её встретил голос Мари — звонкий, мягкий, будто согревающий стены этой крохотной квартиры. Мари напевала что-то весёлое, громко перемешивая что-то в кастрюле. В жилище не было прихожей: маленькая кухня сразу же открывалась перед глазами, а напротив виднелась дверь в их единственную комнату — узкую, но уютную, с двумя кроватями и маленьким окном. Мари обернулась, увидела Элоизу с огромным пакетом — и тут же прыснула:
— Ах! Элоиза! Ты что, совсем с ума сошла? Тебе ни в коем случае нельзя таскать такую тяжесть, да ещё на наш шестой этаж!
Она подскочила к Элоизе, чуть ли не вырывая пакет из рук. Элоиза засмеялась устало, но тепло:
— Брось, Мари. Всё в порядке, я не хрустальная.
— Ага! Конечно! — Мари недовольно прищурилась, забирая пакеты. — Я тебя знаю. Ты скажешь «ничего не случится», а потом надорвёшься и... не дай Господь, что-нибудь случится с ребёнком!
Элоиза тихо обняла её, гладя по плечу:
— Не волнуйся так за меня. Господь оберегает моего малыша. Я чувствую это. Каждый день.
Мари, всё ещё хмурясь, но чуть смягчившись, вздохнула:
— Господь господом, но и ты должна беречь себя. А то я вот однажды решила муку домой притащить... — она вдруг фыркнула, — и упала прямо лицом в ступеньки! Вот так...
Элоиза улыбнулась, тронутая её заботой:
— Вот видишь. Поэтому ты и не должна поднимать тяжести. А я — могу.
— По тебе не скажешь, — пробормотала Мари, открывая пакет и выкладывая продукты на маленький стол. Элоиза села на единственный свободный стул и поправила складку на немного уже выпуклом животе. Её движения были аккуратными, бережными — теперь каждый шаг казался осознанным. Мари, раскладывая продукты, бросила на неё взгляд:
— А может... ты всё-таки напишешь ему? Месье Габриэлю.
Скажешь ему о малыше. О том, как ты живёшь. Может, он... — голос Мари стал чуть мягче, — он ведь должен знать, что станет отцом.
Элоиза застыла на секунду, будто сама мысль уколола её сердцем. Потом тихо сказала:
— Я думала об этом. Много раз.
Но... — она отвела взгляд в сторону окна. — Нет. Так будет правильно.
Мари медленно выдохнула:
— Но почему «правильно»...?
Элоиза чуть покачала головой, с горечью:
— Полгода прошло, Мари. Полгода... И он ни разу не пытался меня найти. Ни одного письма. Ни одного слова. Ни попытки понять, куда я исчезла.
Губы её дрогнули, но она взяла себя в руки.
— А мадемуазель Селин де Фонтан недавно вышла замуж. Значит... — она горько усмехнулась, — Значит, всё, что она тогда сказала мне... что я для него лишь игрушка... — Элоиза опустила глаза. — Это было правдой.
Мари резко повернулась к ней:
— Нет! Я в это не верю, Элоиза.
Ты не могла быть для него... чем-то таким. Ты не видела его взгляд, когда он смотрел на тебя? Тогда, когда ты жила у них.
Элоиза закрыла глаза, пытаясь не плакать:
— Если бы я хоть что-то значила... он бы пришёл. Он бы искал. Он бы... нашёл.
Она положила ладонь на живот, её голос стал почти шёпотом:
— Теперь я одна. Но я буду жить ради него. Ради малыша. Этого достаточно.
Мари приблизилась, коснулась её руки:
— Элоиза... ты не одна. У тебя есть я. И будет дом. И будет жизнь. А если когда-нибудь он появится... если вдруг... — Мари вздохнула, — может, всё ещё изменится.
Элоиза расправила плечи, пытаясь улыбнуться:
— Я больше не жду чудес, Мари. Я просто живу. Ради него... — она погладила живот, — и ради себя.
Мари присела рядом, обняла её за плечи.
***
Мари шла домой после долгой смены в маленькой чайной на улице Сен-Мартен, в Онфлёре — прибрежном городке, где море всегда пахло солью и водорослями, а узкие улочки будто хранили в себе шёпот прошедших столетий. Была весна. Та самая, когда воздух уже тёплый, но ещё свежий, когда солнце не спешит прятаться за крыши домов, а небо долго остаётся светлым, словно давая людям ещё немного времени пожить, подышать, порадоваться. Мари шла быстрым шагом, чуть покачивая корзинкой. Ноги гудели от усталости, но настроение было неожиданно хорошим — сегодня хозяйка чайной дала ей немного больше, чем обычно.
— Целых два су подбавила, — пробормотала Мари себе под нос и фыркнула. — Можно и порадовать себя... и Элоизу.
По дороге она заглянула в маленькую лавку на углу — ту самую, где пахло карамелью, сушёными яблоками и свежим хлебом. Над дверью звякнул колокольчик.
— Добрый вечер, мадемуазель Мари! — тут же раздался знакомый голос. За прилавком стояла мадам Лефевр — кругленькая, румяная, с вечной улыбкой и завитками седых волос.
— Добрый, мадам Лефевр! — весело ответила Мари. — Как поживает ваш знаменитый кот? Всё ещё спит на мешках с мукой?
— Спит? — рассмеялась женщина. — Да он там уже, кажется, прописался! Думаю, скоро начнет брать арендную плату.
Мари хихикнула, разглядывая прилавок:
— Тогда дайте мне что-нибудь вкусное, пока ваш кот не объявил это своей собственностью. Может... — она прищурилась, — пару пирожков с яблоком? И кусочек сахара... на праздник жизни.
— О-о, сегодня получка? — лукаво улыбнулась продавщица.
— Ага! — Мари гордо вскинула подбородок. — И я намерена потратить её с умом... и удовольствием.
— Правильно, девочка моя, — сказала мадам Лефевр, аккуратно заворачивая покупки. — Молодость для того и дана.
Пока Мари расплачивалась, её взгляд случайно зацепился за листок, приколотый к деревянной доске у стены. Чернила были свежими.
«Требуются работницы в швейное ателье.
Хорошая оплата.
Обращаться: мадам Руссо.»
Мари замерла.
— Простите... — она ткнула пальцем в объявление. — А это... настоящее?
Мадам Лефевр кивнула:
— Ещё как. Мадам Руссо — моя знакомая. У неё ателье на улице Роз.
Работы много, но платит честно. Ищет помощниц — аккуратных, старательных.
Глаза Мари загорелись:
— А... а вы думаете, у меня получится?
— А почему бы и нет? — пожала плечами продавщица. — Ты шустрая, руки у тебя золотые, не то что у некоторых. Хочешь — забирай объявление.
Мари даже не стала притворяться спокойной:
— Правда можно?!
— Конечно. — подмигнула мадам Лефевр.
— Спасибо вам огромное! — Мари прижала листок к груди, словно драгоценность. Она быстро расплатилась, схватила корзинку — и почти выбежала из лавки, забыв даже попрощаться толком. Колокольчик над дверью снова звякнул, а мадам Лефевр с улыбкой покачала головой:
— Молодость...
Мари бежала по залитой солнцем улице, сердце колотилось от радости и надежды.
— Элоиза... — шептала она, ускоряя шаг. — Это шанс.
***
Мари распахнула дверь квартиры — осторожно, почти неслышно, хотя сердце всё ещё билось быстро после бега и радостных мыслей. Внутри было тихо. Тепло. Воздух пах чем-то знакомым — сухими травами и чистым бельём.
— Спит... — прошептала она, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной. В последние недели Элоиза действительно спала почти всегда. Беременность отнимала силы, делала её хрупкой, словно тонкое стекло, но в этом сне было что-то светлое, умиротворённое — будто сама жизнь внутри неё просила покоя. Мари аккуратно поставила корзинку на стол, разложила покупки так тихо, словно боялась потревожить даже тени в комнате. Потом прошла дальше — туда, где за занавеской, пропускавшей мягкий вечерний свет, на узкой кровати лежала Элоиза. Она спала на боку, ладонь лежала на округлившемся животе — привычный жест, почти молитва. Лицо было спокойным, но даже во сне на нём угадывалась усталость, тень пережитого. Мари замерла на мгновение, просто глядя на неё.
Сколько же ты вынесла... Она тихо опустилась рядом, осторожно коснулась её руки — тёплой, живой — и шепнула:
— Элоиза...
Та вздрогнула, ресницы дрогнули. Глаза медленно открылись, мутные от сна, но тут же потеплевшие, когда она узнала подругу.
— Мари?.. — голос был тихий, чуть хриплый. — Ты уже вернулась?
Мари улыбнулась — широко, светло, так, как улыбалась редко в последнее время.
— Вернулась. И не просто так, — сказала она почти торжественно. — У меня есть хорошая новость.
Элоиза приподнялась на локтях, сонливость тут же сменилась настороженным интересом.
— Хорошая?.. — она нахмурилась, будто боялась поверить. — Ты не шутишь?
— Ни капли, — Мари села на край кровати и достала сложенный листок. — Смотри.
Элоиза взяла объявление дрожащими пальцами, прочитала строчки — медленно, вслух, словно боялась, что слова исчезнут.
— Швейное ателье... хорошая оплата... — она подняла глаза. — Мари... это правда?
— Абсолютная, — кивнула та. — Хозяйку зовут мадам Руссо. Я хочу завтра пойти туда. И... — она улыбнулась мягче, — я хочу, чтобы ты пошла со мной. А если вдруг и тебе найдётся работа...
Глаза Элоизы наполнились влагой. Она судорожно выдохнула:
— Это... это так важно. Ты даже не представляешь, как.
Она отложила листок и вдруг крепко обняла Мари, уткнувшись лицом ей в плечо.
— Спасибо... — прошептала она. — За всё. За то, что ты рядом. За то, что не даёшь мне упасть.
Мари обняла её в ответ, гладя по волосам:
— Мы справимся. Обязательно. Я обещаю тебе. И малышу тоже.
Она осторожно отстранилась и вдруг будто вспомнила:
— Ах да! — Мари поднялась и заглянула на кухню. — Я ведь не только новости принесла.
— Мари... — настороженно сказала Элоиза, но в голосе уже появилась улыбка.
— Пирожки с яблоком, — гордо объявила та. — Твои любимые. Я подумала, что кое-кому в животике нужно немного радости.
Элоиза невольно рассмеялась — тихо, со слезами в глазах — и положила руку на живот.
— Слышишь? — сказала она, словно обращаясь к ребёнку. — О нас заботятся.
Мари подошла и протянула ей руку:
— Пойдём. Поедим вместе. Ты, я... и малыш.
Элоиза медленно встала, опираясь на подругу, и кивнула.
***
На следующее утро воздух был особенно прозрачным, весенним. Солнце пробивалось сквозь молодую листву, играло бликами на мокрой после ночного дождя мостовой. Улица Роз оказалась узкой и уютной, словно спрятанной от шумного города: невысокие дома, витрины с цветами, запах свежего хлеба из соседней пекарни. Элоиза шла медленно, осторожно, одной рукой придерживая живот, другой — опираясь на локоть Мари. В груди у неё смешивались тревога и робкая надежда.
— Как думаешь... — тихо спросила она, — вдруг им не нужны две сразу?
— Тогда они ещё не знают, какое счастье им привалило, — уверенно ответила Мари и подмигнула. — Улыбайся. Ты у меня самая лучшая.
Ателье оказалось скромным, но светлым. Над дверью висела простая вывеска, буквы чуть стерлись, но в этом была своя честность. Когда они вошли внутрь, колокольчик над дверью тихо звякнул. Внутри пахло кофе, утюженным льном и чем-то тёплым, домашним. На стенах висели выкройки, вдоль окон стояли манекены, накрытые наполовину сшитыми платьями. Швейные машинки молчали, будто ждали.
— Простите?.. — первой решилась Мари, её голос прозвучал чуть громче, чем она хотела. — Здесь... есть кто-нибудь?
Из глубины ателье послышался шорох, и вскоре показалась женщина — невысокая, полная, с добрыми карими глазами и аккуратно убранными седыми прядями. На ней был передник, испачканный мелом.
— Здравствуйте, милые, — сказала она с мягкой улыбкой. — Простите, я там прибиралась. Чем могу вам помочь?
Мари и Элоиза переглянулись — на миг, словно обе искали в глазах другой поддержки — и Мари шагнула вперёд.
— Мы... насчёт объявления, — начала она. — О работе. Мы хотели бы поговорить с мадам Руссо.
Женщина рассмеялась негромко, тепло.
— Так вы уже с ней говорите, — сказала она. — Я и есть мадам Руссо.
— О... — Мари смутилась, но тут же улыбнулась. — Тогда очень приятно. Меня зовут Мари. А это Элоиза.
Элоиза слегка склонила голову:
— Здравствуйте, мадам.
Мадам Руссо окинула их внимательным взглядом — не оценивающим, а заботливым, будто мать смотрела на дочерей.
— Проходите, — сказала она. — Не будем стоять на пороге. У меня там чайник как раз закипает.
Она повела их в маленькую кухоньку в глубине ателье. Там стоял круглый столик, на котором лежали нитки и чашки с узорами. Они сели, и мадам Руссо разлила чай.
— Так... — начала она, сложив руки. — Вы обе хотите работать?
Элоиза чуть напряглась, но кивнула:
— Да, мадам. Очень хочу. Только... — она на секунду замялась и положила ладонь на живот. — Я беременна. Я пойму, если это будет неудобно.
Мадам Руссо нахмурилась — но не строго, а скорее возмущённо.
— Неудобно? — переспросила она. — Милая моя, это жизнь. Беременность — не болезнь. Она наклонилась ближе. — Мы просто сделаем так, чтобы вам было комфортно. Никаких тяжёлых рулонов, больше пауз. Сядете — пошьёте, отдохнёте. Я сама за этим прослежу.
Глаза Элоизы наполнились счастьем.
— Спасибо... — прошептала она. — Вы не представляете, как это для меня важно.
— Представляю, — тихо ответила мадам Руссо. — Более чем.
Они обсудили оплату, часы работы. Всё было честно, даже больше, чем они ожидали. Мари сжимала край юбки от волнения, а Элоиза всё время боялась, что это сон.
— Ну что ж, — сказала мадам Руссо, вставая. — Если вы не против...
Она улыбнулась. — Может, начнёте уже сегодня?
Мари и Элоиза снова переглянулись — и в этот раз в их взглядах было одно и то же: да.
— Конечно, — сказала Мари.
— С радостью, — добавила Элоиза.
Мадам Руссо хлопнула в ладони:
— Вот и славно. Добро пожаловать.
Первые часы в ателье прошли для Элоизы словно в тумане — не от усталости, а от непривычного ощущения нужности. Не обязанности, не служения из долга, а спокойной, честной работы, где её труд был ценен сам по себе. Мадам Руссо подвела их к длинному столу у окна. Солнечный свет падал прямо на ткань, делая её почти живой.
— Сначала посмотрим, что вы умеете, — сказала она мягко. — Не бойтесь ошибаться. Здесь никто не кричит. Мари тут же засмеялась:
— О, это уже лучшее место на свете.
Элоиза улыбнулась краешком губ, но пальцы у неё слегка дрожали, когда она взяла в руки ткань. Мадам Руссо заметила это сразу.
— Сядь, дитя, — сказала она строго, но ласково. — Стоять долго тебе нельзя.
— Я могу... — начала Элоиза.
— Можешь, — перебила её мадам Руссо. — Но не должна. У нас тут не монастырь.
Эти слова задели Элоизу неожиданно глубоко. Она медленно села, выдохнула. Мари принялась за швы уверенно, ловко, и мадам Руссо одобрительно кивала, время от времени поправляя движение руки.
— У тебя хороший глаз, — сказала она. — И терпение. Это редкость.
— Я пару лет подшивала чужие платья, — пожала плечами Мари. — Никто не хвалил.
— Значит, плохо смотрели, — отрезала мадам Руссо. Через полчаса она принесла Элоизе подушку под поясницу.
— Вот так будет лучше. И каждые сорок минут — пауза. Не спорь со мной, — добавила она, заметив, как Элоиза открыла рот. Элоиза рассмеялась — тихо, почти смущённо.
— Хорошо, мадам.
— Зови меня мадам Руссо. Или Жанной, если захочешь, — сказала она после паузы. — Но не сразу. Сначала поработаем вместе.
К полудню запах кофе наполнил ателье. Мадам Руссо поставила на стол чашки и тарелку с хлебом и сыром.
— Обед, — объявила она. — И не смейте отказываться.
— Мы не голодны... — начала было Мари.
— Ложь, — тут же ответила мадам Руссо. — Я знаю этот взгляд.
Элоиза осторожно взяла чашку.
— Вы всегда так заботитесь о работниках?
Мадам Руссо задумалась, глядя в окно.
— Нет, — сказала она честно. — Только о тех, кто остаётся.
С этого дня всё стало меняться почти незаметно. Мадам Руссо запоминала, какой чай любит Элоиза, и всегда ставила чашку именно на её место. Она следила, чтобы Мари не перетруждалась, и иногда, проходя мимо, клала ей руку на плечо — просто так.
— Ты сегодня слишком напряжена, — говорила она. — Сходи подыши. Я доделаю.
— Но заказ... — возражала Мари.
— Заказ подождёт. Человек — нет.
Иногда, когда в ателье становилось тихо, мадам Руссо рассказывала им о себе: о муже, который умер рано, о детях, которые уехали в Лион и пишут редко.
— А вы? — однажды спросила она Элоизу. — Ты откуда?
Элоиза опустила глаза.
— Из монастыря. Я... долго была там.
Мадам Руссо вздохнула и посмотрела на Элоизу внимательно — не строго, не осуждающе, а так, как смотрят люди, которые многое видели и научились чувствовать боль других.
— А отец ребёнка? — спросила она тихо. — Где он?
Игла замерла в пальцах Элоизы. Несколько секунд она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.
— Его... нет рядом, — сказала она наконец. — И, скорее всего, никогда не будет.
— Почему? — мягко, почти шёпотом спросила мадам Руссо. — Ты слишком молода, чтобы нести это одна.
Элоиза опустила глаза. В них блеснули слёзы, но она не позволила им упасть.
— Потому что я была глупа, — прошептала она. — Потому что поверила, что любовь может быть сильнее мира, сильнее имен, денег и чужой воли. Я ошиблась.
Мадам Руссо нахмурилась.
— Любовь не бывает ошибкой, дитя. Ошибаются люди.
Элоиза горько улыбнулась.
— Он... был из другого мира. Я знала это с самого начала. Но когда человек смотрит на тебя так, будто ты — его целый мир... трудно не поверить.
Она замолчала, дыхание сбилось. Мадам Руссо встала, подошла ближе и осторожно положила ладонь на стол рядом с её рукой.
— Он знает о ребёнке?
Элоиза медленно покачала головой.
— Нет. И не должен. У него своя жизнь. Своя семья. Свои обязанности. Я не имею права разрушать это.
— А кто разрушил твою? — резко, но не зло спросила мадам Руссо. Элоиза вздрогнула.
— Я сама выбрала уйти, — тихо сказала она. — Ради веры. Ради покоя. Ради того, чтобы мой ребёнок не рос в ненависти.
Мадам Руссо долго молчала. Затем села напротив и взяла Элоизу за руку — крепко, по-матерински.
— Послушай меня, — сказала она низким, уверенным голосом. — Ты не одна. Пока ты здесь — ты под моей защитой. И если однажды этот мужчина появится... — она сделала паузу, — он должен будет смотреть тебе в глаза. И понять, что потерял.
Слёзы всё-таки сорвались. Элоиза всхлипнула и наклонилась вперёд, не сдерживаясь больше.
— Мне так страшно, мадам... — прошептала она. — Я боюсь, что не справлюсь.
Мадам Руссо притянула её к себе, поглаживая по волосам.
— Все мы боимся, — сказала она мягко. — Но знаешь, что самое страшное? Остаться без любви. А у тебя она уже есть. Вот здесь, — она коснулась её живота. — И этого достаточно, чтобы начать заново.