Глава 16
Элоиза стояла посреди гостиной, чувствуя себя гостьей в собственном страхе. Высокие окна, затянутые тяжёлыми шторами, пропускали лишь глухой, холодный свет. Воздух был пропитан тонким ароматом дорогого табака и чая — запах власти, к которому она так и не привыкла. Генриетта сидела в кресле, прямая, как статуя. Между её тонкими пальцами тлела дамская сигарета, пепел с которой она стряхивала с ленивым, отточенным жестом. Селин расположилась сбоку, на диванчике, словно украшение гостиной: безупречная осанка, спокойная улыбка, взгляд — внимательный и острый, как лезвие.
— Мадам, мадемуазель... вы меня звали? — тихо спросила Элоиза. Голос её дрогнул, хоть она и старалась этого не показать. С того злополучного дня в коридоре она жила будто на грани — между молитвой и паникой. Каждую ночь она склонялась на колени, прося у Бога знака, утешения, хоть какого-то подтверждения, что она не пропащая грешница. А Габриэля всё не было. Его отсутствие было не просто пустотой — это была зияющая рана, в которую бесконечно вгрызались слова Селин: чужой жених, грех, позор. Генриетта не сразу ответила. Она сделала затяжку, медленно выдохнула дым, будто давая Элоизе ещё несколько секунд надежды — и тут же лишая её.
— Вы подумали над словами мадемуазель Селин? — произнесла она наконец ровным, холодным тоном. — Подумали, каким образом хотите покинуть этот дом?
Элоиза сжала пальцы в складках платья.
— Хотите ли вы уйти с позором, о котором будут шептаться в каждом доме... — Генриетта слегка наклонила голову, — ...или уйти тихо. Не заметно. Как если бы вас здесь никогда и не было.
Слова били точно, без лишней жестокости — и оттого ещё больнее. В глазах Элоизы защипало, дыхание стало прерывистым. Она опустила взгляд, чтобы ни одна слеза не упала на ковёр этой гостиной.
— Мадам... — её голос стал еле слышен. — А как же мадемуазель Камиль?
При мысли о девочке сердце больно сжалось. Камиль, её доверчивые вопросы, смех, руки в чернилах от написания писем.
— За неё можете не беспокоиться, — перебила Генриетта. — Дети привыкают ко всему. Найдём другую гувернантку. Быстро.
Селин слегка склонила голову, будто соглашаясь, и позволила себе едва уловимую улыбку. Элоиза медленно кивнула. Этот жест дался ей тяжелее, чем все предыдущие унижения.
— Сегодня... — прошептала она. — Когда мадемуазель Камиль уснёт... я уеду. Навсегда.
Она подняла глаза — совсем ненадолго.
— Я приношу свои извинения. За всё. За беспокойство, за причинённую боль. И благодарю вас... за приют, за хлеб, за крышу над головой.
Внутри всё рвалось — она прощалась не только с поместьем, она прощалась с жизнью, в которой когда-то посмела быть счастливой.
Генриетта лишь коротко кивнула, словно речь шла о делах по хозяйству.
— Вы свободны.
Элоиза поклонилась — низко, чинно — и, развернувшись, вышла. Дверь закрылась за ней почти беззвучно. И только тогда, когда шаги Элоизы окончательно стихли, Селин позволила себе выдохнуть. Она вдруг хлопнула в ладоши — резко, с нескрываемым удовлетворением.
— Вот и всё, мадам. — в её голосе звенела торжествующая нотка. — Я же говорила вам: на веру нужно давить. Самое надёжное оружие. Она рассмеялась тихо, почти по-детски.
— Признаюсь, я ожидала сопротивления. Оправданий, что это всё не правда. А она... — Селин пожала плечами. — Сама сложила оружие. Быстро. Даже изящно.
Генриетта смотрела в ту сторону, где исчезла Элоиза. На мгновение её губы сжались плотнее обычного.
— Да, вы оказались правы, мадемуазель, — сказала она после паузы. — Но теперь нас ждёт куда более сложная часть.
Селин приподняла бровь.
— Габриэль, — продолжила Генриетта. — Когда он вернётся и узнает... он будет в ярости. Даже если не покажет этого.
— О, я знаю, — спокойно ответила Селин, выпрямившись. — Но предоставьте это мне. — Она поднялась с дивана, подошла ближе. — Я умею быть нужной... и убедительной. — её улыбка стала холодной. — Он забудет её. Так же, как она исчезнет из этого дома.
Генриетта сделала последнюю затяжку и потушила сигарету.
— Надеюсь, вы правы, мадемуазель.
***
Комната Камиль была залита мягким вечерним светом. За окном медленно гасло небо, окрашиваясь в бледно-розовые и серые оттенки, словно само прощалось с этим днём. На столе горела свеча, и её пламя едва заметно дрожало от каждого движения воздуха. Камиль сидела за письменным столом, поджав ноги, и аккуратно выводила буквы на плотном листе бумаги. Перо поскрипывало, оставляя чернильный след — ровный, старательный. Элоиза стояла у окна, повернувшись к девочке спиной. Она смотрела в темноту сада, но не видела ни дорожек, ни деревьев. Перед глазами стояли совсем другие картины — руки Габриэля, его голос, ночная оранжерея... и слова Селин, ядовитые, как шёпот змея. Она сжимала подоконник так сильно, что пальцы побелели. Слёзы подступали волнами, и стоило ей сделать один лишний вдох — они бы вырвались наружу. Чего ты ждала, Элоиза? — безжалостно спрашивала она сама себя. Что тайный грех станет благословением? Что мир примет твою любовь? Прошла почти неделя с тех пор, как Габриэль уехал. Ни весточки. Ни записки. Ничего. А вдруг всё правда? Вдруг он сейчас в Париже — решает вопросы помолвки, будущего, в котором для неё никогда не было места?
— Я закончила, — тихо сказала Камиль. Элоиза вздрогнула, словно вернувшись из другого мира. Она медленно повернулась, натянув улыбку, которая тут же отдалась болью где-то в груди.
— Хорошо, мадемуазель, — сказала она, подходя ближе. — Я прочту его позже.
Она взяла письмо из детских рук, аккуратно сложила и положила на стол, будто это был самый хрупкий предмет на свете. Затем подвинула стул, села рядом с Камиль и, тяжело выдохнув, взяла её за руки. Руки были тёплые, доверчивые, маленькие. Камиль подняла на неё глаза — большие, внимательные, чуть настороженные.
— Мадемуазель Элоиза... вы сегодня какая-то другая, — прошептала она. — Вам грустно?
Сердце Элоизы сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Она опустила взгляд, потом снова подняла — и решилась.
— Мадемуазель, — сказала она едва слышно. — Мне нужно вам кое-что сказать.
Девочка напряглась.
— Сегодня вечером... мне придётся уехать.
Молчание упало между ними тяжёлое, звенящее.
— Уехать? — переспросила Камиль. — Почему?
Элоиза провела большим пальцем по тыльной стороне её ладони — жест, который делала сотни раз, не замечая.
— У меня появились дела, которые я должна срочно уладить, — попыталась она говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Я не знаю, увидимся ли мы снова.
Глаза Камиль наполнились слезами.
— Но... вы ведь говорили, что будете со мной долго, — прошептала она. — Вы обещали...
Элоиза закрыла глаза на мгновение, позволив одной слезе сорваться и упасть между ними.
— Я знаю. И мне больно больше, чем вы можете представить, — сказала она тихо. — Знайте только одно: время, которое я провела с вами, было самым светлым в моей жизни. — Она сжала руки Камиль крепче. — Мне было счастьем учить вас, смеяться с вами, слушать, как вы играете, спорить о пустяках и делиться секретами. Вы — удивительная девочка. Никогда не забывайте этого.
Камиль уже плакала, не скрывая слёз.
— А если мне будет грустно? — всхлипнула она. — Если я буду скучать?
Элоиза наклонилась ближе.
— Тогда говорите с Господом, — прошептала она. — Он всегда рядом. Он слышит даже тогда, когда кажется, что вы одна. Говорите с Ним, как вы говорили со мной. — Она прижала Камиль к себе. — Я люблю вас. Очень.
Камиль уткнулась лицом в её плечо, рыдая.
— Вам правда нужно ехать? — сквозь слёзы спросила она. — Вы не можете остаться? Хотя бы ещё чуть-чуть...
Элоиза покачала головой. Этот жест стоил ей последних сил.
— Нет, милая моя, — прошептала она. — Так будет лучше.
Они прижались лбами, дыша одним воздухом, словно пытаясь запомнить этот момент навсегда.
— Я буду очень скучать, — сказала Камиль дрожащим голосом.
— И я, — ответила Элоиза.
Элоиза с усилием заставила себя мягко улыбнуться. Слёзы всё ещё стояли в глазах Камиль, и видеть их было почти невыносимо. Она понимала: если сейчас утонуть в боли, последние часы запомнятся девочке только этим. А ей хотелось оставить Камиль не страх и пустоту — а тепло.
— Ну что ж... — тихо сказала она, вытирая большим пальцем слезу с щеки Камиль. — У нас ещё есть немного времени до сна. Чем бы вы хотели заняться?
Камиль всхлипнула, глубоко вдохнула и вытерла лицо тыльной стороной ладони, как делала всегда.
— Я... — она замялась, потом подняла взгляд. — Я бы просто хотела с вами поговорить. Вот так. Без уроков.
Элоиза кивнула и села рядом, поджав под себя ноги.
— Хорошо, — сказала она мягко. — О чём вы хотите поговорить?
Камиль задумалась, водя пальцем по краю покрывала.
— О вас, — наконец выпалила она. — Я так много знаю про королей, войны и правила... а про вас — почти ничего. Какая вы были маленькой?
Элоиза замерла на мгновение, затем тихо усмехнулась.
— Я была очень тихой, — сказала она. — Всегда старалась быть незаметной. Часто сидела в углу с книгой и представляла, что у меня есть дом, сад и... кто-то, кто ждёт меня вечером.
— Вы мечтали? — удивилась Камиль.
— Очень, — кивнула Элоиза. — Мечты были единственным, что у меня никто не мог отнять.
Камиль улыбнулась уголками губ.
— А у вас были друзья?
— Да. Была. Но, вы — моя первая настоящая подруга, — ответила она честно. Камиль вдруг расправила плечи от этой фразы.
— Правда?
— Правда.
Потом Камиль заговорила сама — о том, как ей иногда страшно стать взрослой. О том, что она боится разочаровать мать. Боится оказаться «не такой». Боится забыть свою музыку, если на неё возложат слишком много ожиданий.
— Иногда мне кажется, что я должна быть кем-то другим, — призналась она. — Сильнее. Умнее. Идеальнее.
Элоиза взяла её руки в свои.
— Не позволяйте миру решить за вас, кем вам быть, — сказала она почти шёпотом. — Вы уже достаточна такая, какая есть. И помните — доброта всегда стоит дороже идеала.
Так, незаметно, разговоры сменяли друг друга. Они смеялись, вспоминая забавные мелочи: как Камиль однажды перепутала ноты, как Элоиза пролила чернила на платье. Смех был тихим, почти боязливым, но в нём было облегчение — как последний вдох перед долгой дорогой. Когда Камиль зевнула и глаза её начали слипаться, Элоиза осторожно уложила её на подушки и аккуратно убрала прядь волос со лба.
— Пора спать, звёздочка, — сказала она ласково. Камиль вдруг схватила её за руку. Элоиза вздохнула, словно решаясь, и кивнула. — Я хотела бы оставить вам маленький подарок, — сказала она. Элоиза сняла с шеи тонкую серебряную цепочку. Крестик скользнул по её ладони — холодный, знакомый до боли.
— Это всё, что у меня осталось от родителей, — голос её дрогнул. — Самое важное и ценное. Я хочу, чтобы он был у вас.
Камиль с благоговением приняла крестик, пальцы задрожали, когда она сжала цепочку.
— Я буду его беречь. Обещаю, — прошептала она. Они снова заплакали — тихо, переплетаясь в объятиях. Элоиза поцеловала Камиль в лоб.
— Пусть Господь сопровождает тебя на твоём пути, что бы ни случилось, — сказала Элоиза сквозь слёзы. Камиль кивнула, прижимая крестик к груди. Элоиза вышла из комнаты бесшумно, прикрыв за собой дверь. И только в пустом коридоре, где не было ни взглядов, ни ожиданий, она больше не сдерживалась. Слёзы стекали по щекам, капали на сложенные руки, и каждый шаг вперёд отзывался потерей чего-то бесконечно важного.
Но она шла. Потому что любить — значит иногда уходить.
***
Карета мягко покачивалась на ночной дороге. За занавешенными окнами тянулась темнота, иногда прорезаемая светом редких фонарей. Колёса скрипели ровно и убаюкивающе, но в груди Элоизы было слишком шумно, чтобы это приносило покой. Она сидела напротив Мари, сжимая в ладонях край своего плаща. Лицо Мари было уставшим, но спокойным и решительным — таким, каким оно становилось всегда, когда она уже всё для себя решила.
— Мари... — тихо начала Элоиза, голос её дрогнул. — Ты правда уверена? — Она попыталась улыбнуться, но получилось лишь болезненное движение губ. — Ты могла остаться. Тебе ведь не обязательно было ехать со мной. Я... я не хотела, чтобы ты жертвовала собой ради меня.
Мари нахмурилась, подалась вперёд и упёрла ладони в колени.
— Перестань говорить так, будто ты — бремя, — резко, но с теплотой сказала она. — Ты не жертва. И уж точно не причина для угрызений совести.
— Но твоя работа... твои родители... — Элоиза опустила глаза. — Ты сама говорила, что деньги нужны вашей семье.
Мари усмехнулась — горько, но уверенно.
— А ты думаешь, я смогла бы спокойно там остаться? — Она покачала головой. — Я видела тебя все эти дни. Видела, как они ломали тебя — медленно, молча, заставляя чувствовать себя виноватой просто за то, что ты любишь. — Её голос сорвался. — Я не могу больше жить в доме, где выжили такого человека, как ты. Где притворяются добродетельными, а на деле топчут чужую душу.
Элоиза смотрела на неё, не зная, что сказать. Внутри всё сжималось от благодарности и боли одновременно.
— А если нам будет трудно? — прошептала она. — Если мы не найдём работу... если нам негде будет жить...
Мари мягко улыбнулась и накрыла её руки своими.
— Мы справимся. Я не боюсь бедности — я боюсь несправедливости. А рядом с тобой мне не страшно. — Она приподняла подбородок Элоизы. — Ты не одна. Запомни это наконец.
Тишина накрыла их снова. Только мерное покачивание кареты и ночной воздух, просачивающийся сквозь щели. И именно в этой тишине Элоиза вспомнила письмо.
Её пальцы непроизвольно сжались, словно она снова держала в руках тонкий лист бумаги. Камиль писала неровно, старательно, как всегда — каждую букву выводя с особой заботой:
«Дорогая Элоиза,
Сегодня вы попросили меня написать письмо о прощании, и я долго не понимала, зачем. Я всё думала и думала, а потом решила, что, может быть, прощание — это не всегда расставание навсегда. Иногда мы просто прощаемся с грустью, со страхом или с детством. Вы говорили мне, что каждый человек однажды перестаёт быть тем, кем был раньше, и становится другим — сильнее. Я боюсь прощаний, но если они чему-то учат, значит, они не такие уж плохие. Я хочу научиться быть спокойной, когда мне страшно, и доброй, даже когда обижают. Вы говорите, что это важно. Спасибо вам за то, что вы всегда рядом, даже когда молчите. Мне с вами не так одиноко. Я думаю, что если человек кого-то любит, он остаётся в его сердце, даже если уходит в другую комнату.
Ваша Камиль.»
Губы Элоизы задрожали. Она резко закрыла рот ладонью, но слёзы уже скатились по щекам. Тихий всхлип вырвался, предательский и болезненный.
— О, Элоиза... — прошептала Мари. Она тут же пересела к ней, обняла крепко, по-настоящему, прижимая голову подруги к своему плечу. — Поплачь. Не держи это в себе, — тихо говорила она, поглаживая её по волосам. — Ты оставила часть сердца там. Это нормально, что оно болит.
Элоиза всхлипывала, цепляясь за Мари, словно за единственный якорь в бушующем море.
— Я боюсь, что никогда её больше не увижу... — прошептала она. — Что его больше не увижу...что всё это было зря.
— Нет, — твёрдо сказала Мари. Ничто из того, что было настоящим, не бывает зря. Даже если оно осталось в прошлом — оно навсегда часть тебя.
Карета ехала дальше, унося их прочь от знакомых стен, от боли и предательства.
***
Габриэль вошёл в поместье уверенным шагом, словно возвращался уже не туда, где его держали обязательства, а туда, где предстояло разорвать все узлы. Рядом с ним шёл Анри — спокойный, собранный, с тем самым выражением лица человека, который знает больше, чем говорит, и готов встать рядом, даже если мир обрушится. В холле их уже ждала Генриетта. Она стояла прямо, безупречно выпрямив спину, в чёрном платье, подчёркивающем её холодное достоинство. Рядом — Селин. Та склонила голову, как полагалось воспитанной дочери хорошего дома, и подняла глаза на Габриэля с мягкой, почти трепетной улыбкой, словно всё происходящее — лишь недоразумение, которое скоро разрешится. Но Габриэль лишь скользнул по ней взглядом — быстрым, пустым, холодным. Так смотрят на человека, с которым уже всё решено. Ни тени прежней учтивости, ни намёка на обязательство. Формальности умерли. Он знал: его план завершён.
Бумаги, которые Огюст подписал усталой рукой, почти не вникая в строки — доверенность, аккуратно спрятанная среди отчётов, — сделали своё дело. Винодельня больше не принадлежала ему. Ни формально, ни по сути. Всё было переписано на Анри, с точностью, с холодным расчётом и юридической чистотой.
Они с Анри составили договор — выверенный, жёсткий, но справедливый. Семья Мерсье продолжит получать половину доходов, имя не будет опорочено, страна не узнает о передаче власти. Для общества — всё останется по-прежнему. Для Габриэля — всё закончится.
— Где отец? — спросил он, наконец, нарушив тишину. Генриетта чуть наклонила голову, сцепив пальцы перед собой.
— За эту неделю ему стало хуже, — произнесла она ровным, почти отстранённым тоном. — Лекарь настоял, чтобы он больше времени проводил в постели. Возбуждение может быть опасно.
Габриэль кивнул. В его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое — не вина, но усталое сожаление.
— Я поговорю с ним позже. А сейчас... — он перевёл взгляд на мать. — Я хотел бы поговорить с тобой. Наедине.
Он не ждал ответа. Развернулся и направился в сторону своего кабинета — того самого, где строились планы и принимались решения. Генриетта, бросив короткий взгляд на Анри и Селин, последовала за сыном. Дверь закрылась. Холл остался в тишине. Анри и Селин остались вдвоём. Анри первым нарушил паузу. Он шагнул вперёд и протянул руку с лёгкой, почти обезоруживающей улыбкой.
— Анри Дюваль, — представился он спокойно. — Кузен Габриэля по отцовской линии.
Селин вложила свои тонкие пальцы в его ладонь. Её улыбка стала мягкой, женственной, с лёгким оттенком заученного кокетства.
— Селин де Фонтан, — ответила она. — Невеста вашего кузена.
Анри склонился и коснулся губами её руки — учтиво, без спешки. Но, выпрямляясь, он задержал на ней взгляд чуть дольше, чем того требовали приличия.
— Рад знакомству, мадемуазель, — произнёс он спокойно. — О вас много говорят.
— Надеюсь, только хорошее, — ответила Селин, слегка приподняв подбородок. В её голосе прозвучала настороженность, замешанная на интересе. Анри усмехнулся — не грубо, скорее наблюдательно.
— В этом доме редко говорят зря, — сказал он. — Но правду здесь любят ещё меньше.
Селин прищурилась, внимательно изучая его лицо.
— Вы говорите загадками, месье Дюваль.
— Это особенность семьи, — легко ответил Анри. — Некоторые из нас предпочитают именовать вещи своими именами. Другие — прятать их под шелком.
Она улыбнулась, но в глазах мелькнула тень.
— Вы, кажется, из первых.
А вы — из вторых, — подумал он, но вслух сказал лишь:
— Думаю, Габриэль скоро вернётся.
Селин перевела взгляд в сторону коридора, за которым исчезли Генриетта и Габриэль. Её пальцы незаметно сжались.
— Да, — тихо сказала она. — Очень скоро.
Габриэль стоял у окна, глядя не на сад, а сквозь него — туда, где уже начиналась другая жизнь. Пальцы сжимали подоконник так сильно, что костяшки побелели. Он чувствовал спиной присутствие матери, её выжидающую тишину, холодную, как натянутый шелк перед разрывом.
— Я покидаю поместье, — произнёс он ровно. Генриетта слегка приподняла брови, готовая к очередному капризу, очередной вспышке непокорства.
— Я больше не наследник винодельни, — продолжил Габриэль. — И не намерен жениться на Селин.
На несколько ударов сердца в комнате стало пугающе тихо.
— Что... ты сказал? — медленно выговорила Генриетта. Габриэль выдохнул, словно сбрасывая с груди камень.
— Все права переписаны на Анри. Законно. Он будет управлять делами. Семья Мерсье получит свою долю. Если он пожелает... — Габриэль на мгновение замялся, — он может жениться на Селин. Вы ничего не потеряете. Ни имя, ни честь, ни деньги. — Он повернулся к ней. — А я сегодня же уезжаю. Вместе с Элоизой.
Генриетта застыла. Краска медленно сошла с её лица, пальцы задрожали, будто больше не слушались её. Она сделала шаг, второй — и вдруг схватилась за спинку стула у стола, едва удержав равновесие.
— Это... — её голос сорвался. — Это шутка.
Габриэль бросился к ней, подхватил под локоть и помог опуститься на стул.
— Осторожно, мама.
Она тут же вцепилась в его руку, словно боялась, что он исчезнет, если отпустит.
— Посмотри на меня, — прошептала она, поднимая к нему глаза, полные ужаса и неверия. — Пожалуйста... скажи, что ты лжёшь. Что это твоя очередная выходка.
— Я никогда не был так серьёзен, — тихо ответил он. Её дыхание сбилось.
— Ты... ты уничтожаешь нас, — прошептала она, а затем сорвалась: — Ты убиваешь своего отца! Ты думаешь, он переживёт это? Ты знаешь, сколько лет мы строили всё это? Сколько крови, сколько жертв?!
— Не моих жертв, — глухо ответил Габриэль. — Всё это время вы платили моей жизнью.
— О, нет! — Генриетта резко подняла ладонь. — Ты жил в роскоши, тебя уважали, тебя готовили к великому будущему! А теперь ты хочешь всё бросить ради кого?! Ради девчонки без имени, без рода, без прошлого! — Её голос сорвался на крик, слёзы наконец прорвали тщательно выстроенную плотину достоинства. — Она монастырская сирота! — почти истерически выкрикнула Генриетта. — Ты уничтожишь себя! Ты станешь никто!
Габриэль опустился на колени рядом с ней, не отпуская её руки.
— Я стану собой, — сказал он тихо. — Впервые.
Она разрыдалась — по-настоящему, без маски. Ладонями закрыла лицо.
— Я родила тебя, — сквозь рыдания прошептала она. — Я сделала тебя тем, кто ты есть...А ты уходишь. Ради неё. Ради этой никчемной девки.
Он долго молчал.
— Я люблю её, — наконец произнёс он. — И без неё я мёртв. Пуст. Всё это, — он кивнул в сторону комнаты, — не имеет смысла, если рядом нет человека, ради которого хочется жить.
Генриетта резко отняла руки от лица и посмотрела на него с отчаянной злостью.
— Ты предаёшь меня. — её голос дрожал. — Предаёшь память нашего рода. Ты проклят, Габриэль, если уйдёшь сейчас.
Он сглотнул. В глазах блеснула боль — не страх, не сомнение, а сожаление.
— Если это цена за свободу... я приму её.
— Ты уже сделал свой выбор, — прошептала она, обессиленно опуская руки. — Тогда уходи. Но помни: с этой минуты у тебя больше нет матери.
Слова ударили сильнее, чем пощёчина. Габриэль медленно выпрямился. Склоняясь перед ней в последний раз, он коснулся губами её руки — бережно, как прощание.
— Я всегда буду вашим сыном, — сказал он. — Даже если вы больше не хотите этого.
Он отвернулся и направился к двери.
Генриетта осталась сидеть в кресле, сжимая руками платье на груди, ощущая, как вместе с шагами сына из комнаты уходит не просто её власть — уходит смысл всей жизни.