Глава 15
Генриетта сидела в кресле у окна, прямая, словно высеченная из холодного мрамора. Тонкая фарфоровая чашка была зажата между её пальцами — слишком крепко для простого чаепития. Ложечка медленно кружила в жидкости, издавая негромкий, почти убаюкивающий звон, но в этом звуке было что-то раздражающее, повторяющееся, как собственные мысли Генриетты. Селин сидела напротив, идеально вывернув корпус, словно позировала портретисту. Спина прямая, подбородок слегка приподнят, взгляд — уверенный и спокойный. Она сделала аккуратный глоток чая, словно наслаждалась не вкусом, а самим моментом.
— Итак, — наконец произнесла Генриетта, положив ложечку на блюдце. Звук был резким. — Вы приказали передать, что придёте ко мне немедленно. Я не люблю, когда меня отвлекают без веской причины, мадемуазель Селин.
Она подняла на неё взгляд — холодный, оценивающий. — Прошу, объяснитесь.
Селин улыбнулась. Медленно. Эта улыбка была слишком спокойной, слишком уверенной, словно она заранее репетировала её перед зеркалом.
— Разумеется, мадам, — мягко ответила она и поставила чашку на стол. — Я бы не позволила себе такой вольности, если бы речь не шла о чести вашей семьи... и о будущем, которое вы так тщательно выстраивали.
Генриетта слегка прищурилась.
— Говорите прямо.
— Я всё знаю, — сказала Селин негромко. В комнате воцарилась тишина. Даже часы на стене, казалось, замерли, прежде чем снова начали свой мерный ход.
— Всё — слишком растяжимое понятие, — наконец ответила Генриетта. — Потрудитесь быть конкретной.
Селин чуть наклонила голову, словно выражая почтение, но в её глазах уже не было покорности.
— Я знаю о связи между вашим сыном... — пауза была долгой, — ...и гувернанткой вашей дочери. Элоизой.
Имя прозвучало почти ласково — и оттого ещё унизительнее. Генриетта не вздрогнула. Лишь на долю секунды её пальцы сильнее сжали край подлокотника кресла.
— Вы делаете серьёзные обвинения, мадемуазель, — произнесла она спокойно. — Надеюсь, понимаете последствия.
— Лучше, чем вы думаете, — ответила Селин. — Я не привыкла бросаться словами. В Париже слишком дорого обходятся ошибки.
Она вновь улыбнулась — мягко, почти сочувственно.
— За ними наблюдались интимные взгляды.. Слышали шёпот. А на днях мне стало известно, что письма... письма от руки вашего сына были найдены в комнате этой девушки. Но вы ведь уже всё это знаете.
Генриетта резко подняла взгляд.
— Кто вам это сказал?
— Люди охотно говорят, когда им правильно задают вопросы, — пожала плечами Селин. — Особенно слуги.
На мгновение между ними повисло напряжение — тяжёлое, удушающее.
— Даже если допустить, — медленно начала Генриетта, — что мой сын позволил себе... слабость, это не даёт вам права делать выводы о делах семьи.
Селин чуть подалась вперёд.
— Ах, но именно дела меня беспокоят больше всего, мадам. Исчезновение средств. Отсрочка помолвки. Тайные встречи. Всё складывается в слишком... стройную картину.
— Вы хотите сказать, — перебила Генриетта ледяным тоном, — что Габриэль намеренно подставил винодельню ради служанки?
— Как сказала моя мать, мужчины совершают глупости, когда влюблены, — ответила Селин, не отводя взгляда. — Даже те, кого мы считаем идеальными.
Генриетта усмехнулась — жёстко.
— Вы судите по себе?
Селин на мгновение замерла, затем мягко рассмеялась.
— Я сужу по опыту. И по интуиции. А она, поверьте, редко меня подводит.
Генриетта встала. Медленно, величественно. Её тень легла на Селин.
— Запомните раз и навсегда, мадемуазель, — её голос стал тихим, но опасным, — мой сын никогда не поставит под угрозу имя Мерсье ради девицы без рода, без приданого и без будущего. — Она сделала шаг ближе. — И если вы рассчитываете манипулировать мною при помощи слухов...
— Я рассчитываю на ваш холодный разум, — перебила Селин и тоже встала. Теперь они были почти на равных. — Мы обе знаем: эта девушка — угроза. Не только помолвке. Репутации. Контролю.
Она наклонилась ближе, понизив голос до шёпота:
— Пока она здесь, ваш сын уязвим.
Генриетта смотрела на неё долго. Слишком долго.
— И что вы предлагаете? — наконец спросила она. Селин улыбнулась — на этот раз без тени нежности.
— Давайте избавимся от неё, мадам.
— Избавимся... как? — голос Генриетты был бесцветен.
— Тихо, — ответила Селин. — Достойно. Так, чтобы она ушла сама. С чувством вины. Со страхом. Убедив себя, что это воля Божья. — Она выпрямилась. — Такие, как она, легко ломаются. Особенно, если нажать правильно.
Генриетта вновь опустилась в кресло. Она взяла чашку — уже остывший чай горчил.
— Вы слишком самоуверенны, мадемуазель.
— Я просто слишком долго ждала, — ответила Селин спокойно. — И не намерена уступать своё место монастырской сиротке.
Их взгляды вновь встретились. Холод и расчёт — против амбиций и ярости. В этой гостиной только что был заключён негласный союз. И ни одна из них уже не собиралась отступать.
***
Элоиза весь день была рядом с Камиль — шаг за шагом, нота за нотой, слово за словом. Она улыбалась, объясняла, поправляла осанку, терпеливо ждала, пока дитя вновь и вновь повторяло одну и ту же фразу на фортепиано. Но едва наступала пауза, едва Элоиза собиралась уйти в кухню или просто перевести дух, как появлялось тихое, но не терпящее возражений распоряжение мадам Генриетты.
— Мадемуазель Деламар, — говорила она холодно, не глядя. — Загляните, пожалуйста, в бельевую. И после — в гостиную. Там нужно расставить кресла.
И так раз за разом. Элоиза не возражала. Она не умела возражать.
Только тихо кивала и снова шла по длинным коридорам, чувствуя, как усталость укладывается на плечи тяжёлым, давящим покровом. К вечеру ноги гудели, мысли путались. Когда Камиль, наконец, пошла спать, Элоиза буквально дошла до своей комнаты на одном упрямстве. Она закрыла дверь, опёрлась о неё спиной и медленно сползла вниз, затем кое-как добралась до кровати и рухнула поперёк покрывала. Желудок болезненно сжался. Она вдруг осознала — за весь день во рту не было ни крошки.
— Господи... — сорвался с её губ едва слышный шёпот. Сил не было. Ни плакать, ни думать. Только хотелось закрыть глаза и исчезнуть хоть на миг. Но мысль о еде не отпускала — тупая, тянущая боль под рёбрами становилась всё сильнее.
Элоиза медленно поднялась, накинула на плечи платок и вышла в коридор. Полумрак, шаги её были еле слышны. И именно тогда навстречу ей вышла Джулия. Она остановилась резко, словно ждала её.
— Куда это вы направляетесь, мадемуазель? — голос был ровным, но в глазах — холодное любопытство.
Элоиза замерла.
— На кухню... — честно ответила она, опуская взгляд. — Я сегодня ничего не ела. Я... я очень голодна.
Джулия медленно прищурилась, словно взвешивала её слова, затем наклонила голову чуть в сторону.
— После кухни — сразу в свою комнату, — сказала она тихо. — И без прогулок по дому. Если, конечно, не хотите нарваться на неприятности.
— Я... хорошо, — прошептала Элоиза. Джулия прошла мимо, не обернувшись. Её шаги растворились в темноте коридора, а Элоиза ещё пару секунд стояла на месте, чувствуя странное, липкое чувство в груди — словно она сделала что-то неправильное, даже просто попросив еды. На кухне было тепло и пахло хлебом. В углу, у стола, хлопотала Мари, прибирая после долгого дня.
— Элоиза? — её лицо тут же озарилось. — Господи, где ты была? Почему на перерывах не приходила?
Элоиза опустилась на табурет, будто силы покинули её окончательно.
— Мадам Генриетта... она давала мне поручения. Всё время. — голос звучал глухо. — Я... вымоталась.
Мари нахмурилась и без лишних слов поставила перед ней тарелку, налила тёплый суп.
— Ешь, — приказала мягко, но твёрдо. — Немедленно.
С первым глотком Элоиза почувствовала, как тело будто бы возвращается к жизни. Глаза защипало — не от еды, от сдержанных слёз.
— Странно это всё, — сказала Мари, присаживаясь рядом. — Мадам раньше никогда так не делала. Особенно с тобой.
— Не знаю, — Элоиза пожала плечами. — Может, я просто полезной стала.
Мари скептически фыркнула, но спорить не стала. Несколько минут они ели молча. Потом Элоиза вдруг подняла глаза.
— Мари... ты не знаешь... где месье Габриэль?
Слова дались с трудом. Мари замялась.
— Ходят разговоры, что он уехал в Париж, — осторожно сказала она. — Говорят... может быть из-за помолвки.
— Помолвки?.. — эхом повторила Элоиза. Слово будто ударило о грудь. Острым, холодным лезвием. Уехал. И ни слова ей. Почему? Почему ничего не сказал?
Внутри что-то болезненно сжалось, и аппетит исчез так же внезапно, как появился. Мари заметила, как побледнело лицо Элоизы, и накрыла её ладонь своей.
— Тише, — мягко сказала она. — Это всего лишь слухи. Ты же знаешь этих сплетниц. Наверняка дела винодельни....
Она осеклась, не договорив. Элоиза кивнула, заставляя себя улыбнуться.
— Наверное, ты права.
Каждое утро, когда должна была быть короткая пауза между занятиями с Камиль, Элоиза уже машинально ждала, что её позовут — и не ошиблась. Мадам Генриетта, не отрывая взгляда от бумаг, ровным тоном поручила ей разобрать шкаф в малой гостиной и перенести кое-какие вещи в кладовую. Элоиза кивнула. Без удивления. Без протеста. Она уже начинала понимать: паузы — больше не для неё. Коридоры были прохладны и гулки. Элоиза несла в руках аккуратно сложённые ткани, когда за спиной раздался знакомый, слишком мягкий голос.
— Мадемуазель Деламар.
Сердце болезненно сжалось. Она остановилась, медленно обернулась.
Селин стояла в нескольких шагах — безупречно выпрямленная, в светлом платье, из тех, в которых невозможно сделать ни резкого движения, ни ошибки. Улыбка на губах была вежливой, но в глазах — внимательное, холодное любопытство. Элоиза тяжело сглотнула и склонила голову.
— Мадемуазель де Фонтан.
Селин сделала шаг ближе, окинула её взглядом — задержавшись на руках, на ткани, на слегка потемневших от усталости глазах.
— Знаете, — заговорила она негромко, почти участливо, — мне всегда казалось странным... Такая юная, красивая девушка — и за грязной работой. Это ведь совсем не то, для чего вас приглашали сюда, не так ли?
Элоиза сжала ткань в пальцах.
— Я выполняю распоряжения мадам Генриетты, — тихо ответила она. — Это несложно.
— Не в этом дело, — Селин чуть склонила голову. — Вопрос в причине. Почему вы соглашаетесь?
Элоиза промолчала. После сцены в оранжерее она поклялась себе — не смотреть, не отвечать, не давать ни наказания, ни повода. Селин подошла ещё ближе. Так близко, что Элоиза уловила лёгкий аромат её духов. Пальцы Селин вдруг легли ей на плечо — почти ласково. Элоиза вздрогнула.
— Вам стоит задуматься о своей жизни, — произнесла Селин тонко и мягко. — О будущем. Вы правда хотите провести его здесь? На втором плане... у мужчины, который уже обещан другой?
Элоиза резко подняла на неё взгляд.
— Что вы сказали?..
Селин позволила себе едва заметную ухмылку — холодную, точную, как у человека, уверенного в своём превосходстве.
— Не притворяйтесь, — сказала она тихо. — Это вам не идёт.
Слова упали тяжело, одно за другим.
— Вы совершаете грех. Идёте против воли Божьей. Ведь красть чужого мужа, тоже грех? — Селин вздохнула, словно искренне сожалея. — Я говорю это не из жестокости, Элоиза. Ради вас. Ради вашего же блага.
Элоиза чувствовала, как горло сжимается, будто невидимая рука не даёт сделать вдох.
— Подумайте сами, — продолжила Селин. — Вы правда думаете, что он выберет вас? Когда на кону имя семьи, бизнес, честь его матери? — Она сделала паузу, давая словам впиться. — Слухи расходятся быстро. Как огонь. И тогда у вас будет выбор: уйти с позором... или тихо. Незаметно. Пока ещё можно.
Перед глазами Элоизы вспыхнули образы: ночи, шёпот, его ладони, слова «ты будешь моей женой».
— Габриэль сейчас в Париже, — добавила Селин буднично. — Он решает вопросы помолвки. А вы... — она наклонилась чуть ближе. — Мимолётное увлечение. Простая слабость. Поймите это.
Элоиза стояла как вкопанная. Слова не находились. Слёзы жгли, но не проливались. В груди было пусто и холодно. Селин выпрямилась, поправила манжет.
— Подумайте хорошенько, мадемуазель Деламар, — сказала она напоследок, уже почти ласково. — Некоторые ошибки ещё можно исправить.
И она ушла, оставив после себя тишину и ощущение, будто мир вокруг стал слишком тесным. Элоиза стояла одна, с комом в горле и разбросанными в голове обещаниями, которым вдруг стало страшно верить.
***
Париж стоял в мягком осеннем свете — не шумный, не показной, словно нарочно притихший. На окраине, где город уже начинал уступать место полям и редким аллеям, раскинулся небольшой участок земли. Дом был скромный, но ухоженный: светлые стены, потемневшие от времени ставни, аккуратная веранда с резными перилами и сад — не парадный, а живой, чуть диковатый, словно его много лет любили и оставляли в покое одновременно.
Габриэль стоял неподвижно, заложив руки за спину, и смотрел на дом так, будто тот уже давно принадлежал ему — будто здесь он когда-то был счастлив и просто забыл об этом.
— Дом строился для семьи торговца тканями, — говорил продавец, стоя чуть позади него и Анри. — Люди были спокойные, тихие. Сад давно плодоносит, почва добрая. Здесь по вечерам всегда тихо, месье. А веранда... — он указал рукой, — летом здесь ужинают, слышно только ветер и птиц.
Габриэль почти не слышал слов. Он видел другое. Элоизу — босую, в простом платье, идущую по садовой дорожке. Слышал её тихий смех. Представлял утро, где нет чужих взглядов, приказов, титулов, шёпота за спиной. Анри внимательно следил за кузеном.
— Ну? — наконец спросил он, нарушив тишину. — Что скажешь?Это он?
Габриэль кивнул сразу, без колебаний.
— Да. Он здесь... правильный.
Продавец оживился.
— Дом как раз на окраине, но до центра недалеко, если понадобится. До моря — день пути. Возможно, вам подойдёт для проживания...
— Я беру его, — спокойно перебил Габриэль и повернулся к нему. — Без торга.
Продавец расплылся в улыбке.
— Тогда прошу в мой офис, месье. Подпишем контракт, и дом будет вашим.
***
Комната Анри была погружена в мягкий полумрак. Тяжёлые шторы были наполовину задёрнуты, и тёплый свет настольной лампы ложился на дерево мебели и стекло, заставляя янтарную жидкость в стаканах блестеть, будто живое пламя. За окном шелестел ночной сад, а в камине тихо потрескивали угли. Анри протянул Габриэлю стакан, и тот взял его не сразу — ещё раз затянулся сигаретой, выпуская дым в сторону окна.
— Когда-нибудь, — заметил Анри, присаживаясь в кресло напротив, — ты либо выберешь жизнь, либо все эти привычки выберут вместо тебя. Куришь, как каторжник. И без того нога... — он сделал паузу, — ты же не хочешь ещё и лёгкие испортить?
Габриэль коротко усмехнулся — без веселья.
— Когда перестану нервничать, — сказал он глухо, — тогда и брошу. Пока это, кажется, единственное, что держит меня в равновесии.
Он сделал глоток, поморщился от крепости, стряхнул пепел в пепельницу и откинулся на диван, глядя в пустоту. Анри некоторое время молчал, изучая его профиль. Тень от света подчёркивала усталость в лице Габриэля, ту упрямую складку меж бровей, которая появлялась лишь тогда, когда он принимал окончательные решения.
— Скажи честно, — наконец произнёс Анри. — Этот дом... ты ведь купил его не просто так. Неужели запасное убежище? На случай, если семья доведёт тебя окончательно?
Он усмехнулся, пытаясь разрядить атмосферу.
Габриэль усмехнулся в ответ — криво, почти болезненно.
— В какой-то степени ты прав, — тихо сказал он. — Да. Это убежище.
Анри выпрямился.
— Серьёзно?
— Более чем. — Габриэль повернулся к нему. — Если понадобится... я уйду туда. Навсегда.
Слова повисли между ними. Анри не перебивал. Габриэль продолжил, голос стал глуше, будто он говорил не вслух, а признавался самому себе:
— Я влюбился, Анри. По-настоящему. Как дурак, как мальчишка без имени и фамилии. Она... — он усмехнулся, на этот раз мягче, — она сирота. Воспитанница монастыря. Без приданого, без связей, без будущего — по их меркам.
Он закрыл глаза на секунду.
— Но когда она смотрит на меня... я впервые понял, что такое смысл. Не власть. Не титулы. Не эта вечная игра в честь и обязательства. Просто жизнь. Настоящая.
Анри медленно выдохнул.
— Так вот зачем вся эта история с деньгами... — тихо сказал он.
Габриэль кивнул.
— Пропажа средств. Отложенная помолвка. Париж. Всё — ложь. Спектакль. Я выиграл время. Хотел вытащить её... увезти. В этот дом. Подальше от моей семьи, от слухов, от их жестоких рук.
Он резко повернул голову к Анри.
— И потому я подключил тебя.
Анри насторожился.
— Габриэль...
— Я хочу, чтобы ты перенял бизнес моей семьи, — твёрдо сказал он. — Всё. Вместе с обязанностями. С людьми. С репутацией.
Анри замер.
— Ты... ты шутишь? — он нервно усмехнулся. — Это ведь шутка, да?
Габриэль не улыбался.
— И если ты сочтёшь нужным, — добавил он тише, — женись на Селин.
Тишина стала оглушительной. Анри медленно встал с кресла.
— Что? — вырвалось у него. — Ты... ты понимаешь, что говоришь?
Габриэль смотрел прямо.
— Я всё сказал ясно. Ты единственный, кому я доверяю. Единственный, кто сможет удержать имя семьи на плаву. Кто не превратит её в холодную машину. Я знаю тебя, Анри. Ты справишься.
— А ты? — резко спросил Анри. — Ты просто... уйдёшь?
— Я выберу жизнь, — ответил Габриэль тихо. — Хоть раз.
Анри провёл рукой по волосам, нервно прошёлся по комнате.
— Ты ломaешь всё, что строилось поколениями...
— А они ломают людей, — отрезал Габриэль. — Каждый день.
Анри остановился напротив него.
— Ты любишь её так сильно?
Габриэль медленно кивнул.
— Я готов потерять всё. Лишь бы она осталась жива. Не сломана. Не уничтожена.
Анри долго смотрел на него, потом тяжело выдохнул и опустился обратно в кресло.
— Чёрт тебя побери, — глухо сказал он. — Ты сумасшедший.
— Возможно.
— Но если ты прав... — Анри поднял глаза. — Тогда я не знаю, имею ли я право тебя останавливать. Он поднял стакан.
— За безумие, кузен.
Габриэль тихо коснулся своим.
— За свободу.