Глава 14
Элоиза почти бежала по коридору, забывая дышать, едва не спотыкаясь о собственный подол. Её сердце билось так быстро, будто стремилось вырваться наружу, а горло сжимал горячий, мучительный ком. Она не видела ничего — ни ковров, ни стен, ни проходящих мимо служанок, бросающих на неё встревоженные взгляды. Всё в глазах плыло, будто за стеклом. Что это было? Что за позор? Что за унижение? Слова Селин... её улыбка... эти взгляды, которые скользили по ней, как холодные, оценивающие пальцы — всё это било по Элоизе сильнее пощёчины. Хоть Селин и не сказала ничего напрямую, намёк был ясен, остёр, будто кинжал, пущенный метко и безжалостно. Как она догадалась? Откуда знает? Зачем смотрела на меня так?.. Мысли кололо будто иголками. Элоиза едва не заплакала прямо в коридоре, но сдержалась... только чтобы быстрее добежать до своей комнаты — единственного места, где она могла рухнуть, не опасаясь взглядов. Она распахнула дверь и, едва захлопнув её за собой, осела на колени прямо посреди комнаты. Мягкий ковёр принял её, но она не чувствовала ни тепла, ни мягкости. Она чувствовала только страх. И стыд. Такой острый, что будто стягивал грудь железным обручем. Она сложила руки, но они дрожали так сильно, что пальцы не могли сомкнуться ровно. Она запрокинула голову и прошептала:
— Господи... Господи, прости меня... пожалуйста... помилуй меня...
Слова слетали с губ сбивчиво, изломано, как будто слёзы говорили вместо неё. Она умоляла, просила, цеплялась за веру, как за последнюю ниточку, способную удержать её от падения в пропасть. Она молилась о спасении. О прощении. О том, чтобы тайна не открылась. Чтобы никто не узнал. Чтобы Господь смилостивился над ней, слабой, грешной, любящей... слишком сильно, чтобы остановиться. Слёзы текли по её щекам непрерывно — горячие, солёные, почти жгущие. Она не вытирала их. Не могла. Она выворачивала душу наружу, отдаваясь этой молитве полностью, как будто от неё зависела её жизнь. А её жизнь действительно зависела — от этого и от тишины, которой она умоляла Бога сохранить её грех.
Когда слова кончились, силы тоже кончились. Элоиза упала на бок, прямо на ковёр, и прижалась щекой к его мягкому ворсу. Её дыхание было рваным, словно она только что спаслась от гибели, хотя на самом деле — всё только начиналось. Она всхлипывала тихо, но даже эти тихие звуки болезненно отдавались в груди. Она закрыла глаза, но перед ними вновь возникали лица — Генриетты, строгой, изучающей; Селин — её улыбка, слишком мягкая, чтобы быть доброй; Камиль — доброжелательная, ничего не знающая; и... Габриэль. Его взгляд. Его руки. Его голос, обещающий невозможноe. Что же мне делать?.. Господи, что мне делать?..
А если они узнают? Узнают всё? Узнают о ней... о Габриэле... о ночах в оранжерее... о прикосновениях, о поцелуях, о чувствах, которые нельзя было прятать, но и нельзя было показывать? Страх сжимал её грудь изнутри. Она боялась не только разоблачения — она боялась потерять его. Потерять их любовь. Потерять всё, что наполняло её жизнь. Элоиза прижала ладони к животу — там, где всегда возникало тёплое, сладкое, живое чувство, когда рядом был Габриэль. Она попыталась вдохнуть глубже, но смогла лишь всхлипнуть. Его слова: «Я буду бороться за нас...» Габриэль боролся бы. Она знала это. Но что, если война начнётся раньше, чем он заметит? Что, если его застанут врасплох? Что, если она станет причиной его падения? Она сжалась на ковре, словно маленький ребёнок, пытаясь сделать себя меньше, тише, незаметнее — будто это могло защитить. Но внутри всё кричало:
Они узнают. Они могут узнать. И тогда... что останется? Элоиза закрыла лицо руками. И плакала.
***
Мари тихо постучала, но ответа не последовало. Тогда она осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Комната была полутёмной — свеча догорела почти до конца, и тёплый свет дрожал на стенах, словно отражая чьи-то сдерживаемые рыдания. Элоиза лежала в постели, повернувшись лицом к стене, и сначала даже не заметила подругу. Но когда Мари тихонько закрыла дверь и подошла ближе, Элоиза обернулась — и Мари ахнула. Лицо Элоизы было опухшим, глаза красными, а ресницы всё ещё блестели от невысохших слёз.
— Mon Dieu... Элоиза... что же произошло?.. — прошептала Мари и тут же опустилась на край кровати.
Элоиза попыталась улыбнуться, но губы дрожали. Она вытерла уголки глаз тыльной стороной ладони, словно ребёнок.
— Прости, Мари... я не хотела тебя тревожить. Я просто... плохо себя чувствую.
Но Мари знала её слишком хорошо.
— Ты плакала. И долго. Не ври мне. Расскажи, что случилось.
Элоиза зажмурилась, словно боялась собственных слов, потом тяжело выдохнула. И тихо, сбиваясь, с болью в каждом слове, рассказала всё — про взгляды Селин, про этот странный, липкий намёк... про унижение, которое она почувствовала, сидя за тем столом. О том, как ей казалось, что каждая улыбка Селин была отравлена подозрением. Что каждый взгляд Генриетты — холодный и изучающий. И наконец — о страхе.
Страхе, что всё рассекретят. Страхе, что её прогонят. Страхе, что она станет причиной позора Габриэля. Мари слушала, не перебивая. Её большие глаза становились всё печальнее, а губы дрожали от сострадания. Когда Элоиза договорила, Мари крепко взяла её за руки — маленькие, холодные, тонкие — и сказала решительно, почти резко:
— Если тебя прогонят, я уйду с тобой. Сразу. Даже не сомневайся.
Элоиза моргнула, в ужасе приподнявшись на подушках.
— Нет! Мари, нет. Ты не должна... ты ведь работаешь, чтобы помогать своим родителям. Ты не можешь всё бросить из-за меня.
Мари сжала её руки ещё сильнее, будто хотела удержать её от падения в отчаяние.
— И что с того? Ты моя подруга. Моя семья — справится. А ты... ты здесь одна. Если они сделают тебе больно — я не оставлю тебя.
Элоиза опустила глаза. На её губах появилась маленькая, горькая улыбка.
— Ты добрая... слишком добрая. Но я не хочу, чтобы из-за меня страдали другие. Я сама... справлюсь.
Мари надула губы, покачав головой.
— Ты ничего не понимаешь. Я... я тебя очень люблю, Элоиза. Как сестру. Как лучшую подругу, которую у меня никогда не было. И если здесь с тобой поступят несправедливо, если будут унижать, дышать тебе в спину — я не смогу оставаться. Я не смогу делать вид, что всё нормально.
Элоиза всхлипнула, и по её щеке снова скатилась слеза. Мари, забывшись, вытерла её подушечкой пальца — нежно, по-детски.
— Ты не одна, слышишь? — прошептала она. — Даже если весь мир обернётся против тебя — я буду рядом.
Элоиза не выдержала и притянула её к себе, обняв крепко, дрожа всем телом.
— Спасибо... спасибо, Мари... — шептала она в её плечо, — ты даже не понимаешь, как мне важно это слышать...
Они сидели так долго, пока дыхание Элоизы не стало ровнее.
***
Габриэль стоял у окна, скрестив руки на груди, будто пытаясь удержать дистанцию даже жестом. Он уже знал, что Селин приехала. Дверь распахнулась и она появилась — воздушная, аккуратно уложенные локоны, платье цвета сливок, глаза влажно блестят, будто она только что плакала или старалась, чтобы казалось, что плакала — он усмехнулся едва заметно. Наконец она замерла перед ним — и улыбнулась, будто он был её единственной опорой.
— Месье Габриэль... mon cher... я так рада видеть вас. Я... я не находила себе места...
Он медленно развернулся, тяжело вздохнув. Конечно не находила, — подумал он. — Нужно же было убедиться, что все что было написано правда. Селин шагнула ближе, будто хотела к нему прикоснуться, но он слегка отодвинулся в сторону, проходя к столу.
— Прошлая ночь в Париже... — продолжила она мягко, наклоняя голову, — я всё время вспоминаю её. Она не выходила у меня из мыслей ни на день.
Габриэль жестом указал на стул напротив.
— Сядьте, мадемуазель Селин.
Она ненадолго замерла, будто не ожидала такой холодности, но всё же села, аккуратно сложив руки на коленях, как воспитанная барышня на уроке этикета. Он медленно опустился в кресло за столом, рассматривал её так, будто впервые видел.
— Теперь скажите мне прямо, Селин. — Голос его был спокойным, даже мягким, но в этой мягкости что-то резало. — В чём причина вашего визита?
Она наклонилась вперёд, глаза блестят, губы дрожат как у актрисы на сцене.
— Я... я переживала, месье Габриэль. Очень. Услышав всё это... о винодельне... я решила, что должна приехать. Поддержать вас. Быть рядом.
Он повторил её слово, как будто пробуя его на вкус:
— Поддержать.
И улыбнулся — сухо, устало, почти с иронией. Селин смутилась.
— Да... Разве это неправильно? Мы ведь... скоро должны...
Габриэль поднял ладонь, останавливая её.
— Нет-нет. Не неправильно. — Он откинулся в кресле. — Наоборот, я искренне благодарен. Правда.
Она расправила плечи, словно надеясь, что сейчас он скажет что-то нежное. Но он не сказал.
— Но приезжать... сюда... — он сделал паузу, задержав на ней взгляд, — этого не стоило.
Селин моргнула, как будто не верила своим ушам.
— Почему... не стоило?..
— Потому что я уверен, что у вас в Париже было достаточно дел. Обязанностей. Светских мероприятий, встреч... — он слегка наклонил голову. — Вряд ли стоило бросать всё ради меня.
Селин нахмурила брови, её пальцы крепко сжались на ткани платья.
— Вы говорите так, будто я приехала не от сердца.
— Разве я это сказал? — Габриэль приподнял бровь. — Я лишь удивлён. Вы никогда раньше не проявляли такой...
Он подбирал слово. Она тихо подсказала:
— Заботы?
Он едва заметно усмехнулся.
— Пожалуй.
В её глазах мелькнула обида.
— Габриэль... — голос её дрогнул, — почему вы так холоден со мной? Я ведь...
— Потому что сейчас мне действительно не до светских любезностей. — Его голос был твёрдым, но без злости. — Исчезли средства винодельни. Мой отец болен. В винодельне проблемы, которые не решатся за один вечер.
Селин открыла рот, будто хотела возразить, но он продолжил:
— И я не хочу, чтобы вы были здесь из... любопытства. Или ожидания.
Она вспыхнула:
— Как вы можете так думать?! Я приехала, потому что вы мне дорог!
Он молча посмотрел на неё — долго, внимательно. На её правильную посадку плеч, на аккуратные уложенные локоны, на лицо, слишком идеальное, чтобы выражать настоящую боль. И очень мягко сказал:
— Вы приехали, Селин, потому что хотели убедиться, что всё действительно так плохо, как вам написали. Правильно?
Её губы дрогнули. Она опустила глаза. Габриэль вздохнул.
— Я ценю жест. Правда. Но поддержки мне не нужно. — Он чуть наклонился вперёд. — Мне нужно время. И спокойствие.
Селин подняла взгляд — в нём уже не было нежности. Только колючая обида.
— То есть вы хотите, чтобы я уехала?
Он посмотрел на неё долго и честно — без лишних слов, без украшений.
— Да. Именно этого я хочу.
Секунда. Две. Три. Она замерла, словно кто-то выбил у неё землю из-под ног. Её губы едва слышно прошептали:
— Я... не верю...
— Но это правда.
Она резко поднялась, стул скрипнул. Габриэль поднял взгляд на Селин, ожидая, что она молча подчинится его воле. Но вместо этого услышал тихое, стеклянное:
— Нет.
Это «нет» прозвучало так хрупко и одновременно так режуще, что воздух в кабинете будто стал тяжелее. Она сделала шаг вперёд, подбородок дрогнул, но взгляд остался непоколебимым. В её глазах отражались одновременно и обида, и упрямство, и некая холодная решимость, которой он в ней раньше не замечал.
— Я никуда не поеду. — Каждое слово было как лезвие, медленно, по одному. — Я буду рядом с вами, пока проблема не уладится. Хотите вы этого... или нет.
Габриэль почувствовал, как внутри всё сжалось. Он ожидал слёз, истерики, мольбы — чего угодно, кроме этого. Его пальцы, лежавшие на столе, невольно сжались, костяшки побелели. Она смотрела на него сверху вниз — но не свысока. Скорее, как человек, наконец сделавший шаг через собственный страх. Она смотрела так, будто пыталась прожечь в нём дыру, найти хоть какое-то колебание, скрытое за его спокойствием. Он хотел что-то сказать — остановить её, возразить, объяснить, что её присутствие только осложнит всё. Но слова застряли где-то в горле, растворились в той странной тишине, что повисла между ними. Селин медленно вдохнула, словно собираясь с последними силами. И вдруг — резко развернулась, так стремительно, что подол её платья вспыхнул в воздухе как язычок пламени. Каблуки гулко стукнули по полу. Она не оглянулась.
Не замешкалась. Просто вышла.
Дверь закрылась с сухим, жёстким звуком — почти как удар.
***
Габриэль стоял перед дверью кабинета отца и ощущал, как что-то давит на грудь — усталость, раздражение, скрытая спешка. Внутри всё кипело после разговора с Селин, но теперь приходилось снова прятать чувства глубоко, под ледяной маской спокойствия. Он трижды медленно вдохнул и постучал.
— Войдите, — раздался усталый голос Огюста. Габриэль вошёл. Отец сидел за столом, сложив руки поверх каких-то документов, и поднял взгляд так, как будто каждое движение давалось ему тяжело.
— Габриэль. Что-то случилось?
Габриэль подошёл ближе, положил на стол папку.
— Да. — Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Я нашёл пропавшие средства. Или, точнее, нашёл следы их движения.
Брови Огюста дернулись.
— Нашёл? — В голосе прозвучало облегчение, смешанное с недоверием. — Наконец-то... Покажи.
Он открыл документ, глаза его быстро пробежались по строчкам, затем он поднял взгляд на сына.
— Значит... ошибка в распределении активов? Не мошенничество?
— Скорее неправильная передача данных между двумя отделами. — Габриэль легко солгал, будто заранее многократно репетировал. — Но чтобы окончательно закрыть вопрос, мне нужно поехать в Париж. В главную бухгалтерию. Разобраться в первичных отчетах.
— В Париж? — Огюст опёрся спиной на кресло, смотря на него так, словно оценивал. — И надолго?
— На неделю. Не больше.
Отец помолчал, затем вздохнул — тяжело, как человек, уставший от бесконечных проблем.
— Ну... если это необходимо, — пробормотал он. — Конечно, езжай. Но ты уверен, что всё под контролем? Что это действительно только ошибка?
Габриэль выдержал его взгляд. Он не моргнул.
— Уверен. — сказал он тихо, но твёрдо. — И хочу полностью закрыть этот вопрос. Раз и навсегда.
На секунду ему показалось, что Огюст чувствует ложь — как отец, как человек, который всегда видел в нём больше, чем тот показывал. Но затем тот лишь кивнул.
— Хорошо. Сделай всё, что нужно. Ты и так взвалил на себя половину моих обязанностей. Я... благодарен тебе, сын.
Это простое слово — сын — ударило в Габриэля неожиданно сильно. Он отвёл взгляд, будто это было слишком.
— Я просто делаю то, что должен, — ответил он мягче, чем собирался.
Огюст сложил документ и вернул ему.
— Когда едешь?
— Послезавтра.
— Тогда... желаю тебе удачи.
Он хотел сказать что-то ещё, но Габриэль уже слегка поклонился и направился к двери. Рука, сжатая в кулак, была напряжена до белизны. Он чувствовал, как кровь стучит в висках. Ему нужно было выбрать участок земли. Дом для себя и для Элоизы. Дом, где никто не сможет их достать. Но никто — никто — не должен был узнать, зачем он на самом деле едет в Париж. Когда он закрыл за собой дверь, его взгляд стал хищным, решительным. Неделя. Этого достаточно. Он всё устроит.
***
Селин сидела на краю кровати, сгорбившись, как будто пыталась удержать себя от взрыва. Она снова и снова прокручивала в голове каждое слово Габриэля: ровное, холодное, отстранённое. Не взгляд жениха — взгляд человека, которого обязывает лишь формальность. Её пальцы дрожали, и вдруг — в порыве ярости — она схватила книгу со стола и швырнула её на пол так, что страницы распахнулись, а переплёт жалобно треснул.
— Чёрт... чёрт... чёрт! — прошипела она, сжимая кулаки. Ей казалось, будто внутри неё растёт чёрная, обжигающая обида, поднимается к горлу, не давая дышать. Она вспомнила слова матери — ядовитые, настойчивые:
«Ты должна быть рядом с Габриэлем. Ты обязана напомнить ему, кто его пара. Его может увлечь эта девчонка-гувернантка... Это недопустимо, слышишь?»
Селин тогда верила, что мать преувеличивает. Что Габриэль слишком воспитан, слишком горд, чтобы смотреть на служанку. Но теперь?.. Его холодность. Его безразличие. Его избегание. Всё становилось слишком ясным.
Эта Элоиза...
Имя резануло по сознанию, как нож.
И тут дверь в её покои приоткрылась. Вошла её личная служанка — та, что приехала с ней из дома. Девушка остановилась у порога и почтительно склонила голову. Селин резко поднялась на ноги.
— Ну? — её голос срывался. — Ты узнала что-нибудь?
Служанка нервно покосилась на закрытую дверь, потом подошла ближе.
— Да, мадемуазель. — Она говорила тихо, но в словах чувствовалась важность. — Личная служанка мадам Генриетты... она рассказала мне... кое-что.
Селин даже не дышала в этот миг.
— Говори.
— Она слышала, как месье Габриэль и мадемуазель Элоиза шептались в коридоре. Очень... близко. Слишком близко. А потом, по приказу мадам, она... — служанка сглотнула, будто боялась реакции хозяйки, — ...обыскала комнату мадемуазель Элоизы.
У Селин потемнело в глазах.
— И?
— Она нашла письма, мадемуазель. Любовные письма. Написанные рукой месье Габриэля.
В эту секунду Селин как будто разом лишилась воздуха. В груди что-то лопнуло, и боль отдала в виски. Она схватилась за спинку стула, чтобы не потерять равновесие. Письма. Он писал ей письма. Той, кто должна была прислуживать ей за столом. Той, чей взгляд не должен был подниматься выше её туфель. Селин чувствовала, как по телу проходит волна дрожи — не от страха. От ярости. Ярости, которая была настолько острой, что пальцы сводило.
— Почему... — прошептала она, с трудом сдерживая голос, — почему мадам держит её в доме? Почему она тянет?! Почему не выгнала её в ту же секунду?
Никто не ответил. Служанка лишь стояла напряжённо, понимая, что любое слово может стоить ей головы.
Селин выпрямилась, губы дрожали, но глаза загорелись холодным металлическим блеском.
— Спасибо. — Её голос стал внезапно спокойным, даже слишком. Опасно спокойным. — Ты хорошо поработала.
Она прошла к туалетному столику, выпрямила спину, посмотрела на своё отражение: лицо — ангельское, ровное, без намёка на бурю внутри. Только глаза выдавали огонь. Селин медленно провела пальцами по своему подбородку.
— Передай мадам Генриетте, — сказала она чётко, каждое слово — как удар, — что я зайду к ней через полчаса.
Служанка поклонилась и почти убежала из покоев, чувствуя, что воздух внутри стал слишком тяжёлым и горячим. Когда дверь закрылась, Селин снова посмотрела в зеркало.
— Эта девчонка даже не представляет, с кем связалась, — прошептала она почти ласково. И на её губах появилась улыбка, от которой бы по коже побежали мурашки у любого, кто увидел бы её в этот момент.