Глава 13
Габриэль поднялся в свой кабинет ранним утром, когда дом ещё только просыпался. Дождь оставил на окнах тонкую дымку, и воздух был напоён запахом мокрой земли. На его столе лежал аккуратно запечатанный конверт — белый, плотный, со знаком нотариальной конторы Анри.
Габриэль сразу понял, что это оно. Он осторожно разорвал конверт, вытянул несколько листов и разложил их перед собой. Бумаги были оформлены с той же педантичностью, с какой Анри всегда работал: те же поля, тот же сероватый оттенок бумаги, та же манера нумерации страниц. Даже печати выглядели так, будто их ставил их семейный бухгалтер. Всё — как в отчётах. Габриэль провёл пальцем по первому листу, улыбнулся краем губ.
— Идеально... — прошептал он, тихо, почти нежно. Он опустился в кресло, откинулся назад, позволив себе несколько секунд довольного молчания. Его сердце билось ровно — не от страха, а от уверенности. Всё шло так, как он задумал. Перед ним лежала стопка отчетов за последний месяц. Он специально задерживал их, собирал по одной неделе, но не приносил отцу. Формально — из-за того, что «хотел всё перепроверить ещё раз». На деле — ради этого момента. Он аккуратно открыл папку, пролистал документы, чувствуя, как под пальцами шуршат страницы, наполненные таблицами, расчетами, графиками. Обычная рутина, в которой Огюст давно перестал разбираться. Габриэль взял доверенность, скользнул взглядом по строкам ещё раз — особенно по тем, что давали ему практически полную автономию. И вложил её в папку — ближе к концу, между двумя объемными отчетами о закупках и расходах. Там, где внимание усталого человека неизбежно притупится. Он закрыл папку, поправил углы, встал и направился к кабинету отца. Коридоры были тихими, лишь каминный жар из гостиной отдавал далёким потрескиванием. Когда Габриэль подошёл к двери кабинета, он постучал твёрдо, уверенно.
— Войдите, — раздался хрипловатый голос. Габриэль вошёл.
Огюст сидел, слегка сутулясь, у письменного стола. Тень болезни делала его лицо бледнее, а глаза — уставшими. Но в выражении оставалась та же отцовская строгость.
— А, это ты, Габриэль, — сказал он, поднимая взгляд.
— Доброе утро, отец, — спокойно отозвался сын. — Я собрал все отчёты за последний месяц. Хотел бы, чтобы вы их подписали. Если желаете — можете перепроверить. Огюст махнул рукой, устало, почти машинально.
— Положи рядом. Перепроверять не буду. Раз ты их уже смотрел, мне не к чему.
Габриэль кивнул, подошёл, положил папку справа от стопки бумаг, аккуратно, чтобы не привлекать внимания. Отец почти не посмотрел на неё. Это было именно то, на что он рассчитывал. Он уже собирался развернуться, когда услышал:
— Подожди.
Габриэль повернулся. Огюст провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть сонливость или тревогу.
— Ты... узнал что-нибудь насчёт пропавшей суммы? — спросил он, глядя на сына с надеждой, смешанной с усталостью. — Цифры ведь огромные. Я... надеюсь, это не чья-то халатность.
Габриэль мягко улыбнулся. Ему даже не пришлось играть — спокойствие было настоящим.
— Я почти разобрался, отец. Осталось совсем немного. Не волнуйтесь, я всё выясню и сообщу вам, как только всё будет окончательно ясно. Огюст облегчённо выдохнул, будто сбросил с плеч тяжесть.
— Хорошо... Я доверяю тебе.
Это «доверяю» ударило в самое сердце — но не болью, а какой-то странной, почти горькой нежностью. Габриэль слегка наклонил голову.
— Спасибо.
Он развернулся и вышел из кабинета, закрыв дверь тихо, почти бесшумно. Когда Габриэль шел обратно в свой кабинет, в нём ещё сохранялась остаточная вибрация — смесь удовлетворения и напряжения после встречи с отцом. Он шагал уверенно, а навстречу ему двигались служанки, тихие и старательные. Они приветствовали его лёгкими, почти девичьими улыбками, а он отвечал им коротким кивком — вежливым, но отстранённым.
Но затем время будто дрогнуло.
Из бокового коридора вышла она.
Элоиза. Такая тихая, скромная — и всё же самая яркая из всех, кого он видел в этом доме. В голубом сарафане, облегающем её тонкую талию, с белой рубашкой, подчёркивающей чистоту линий её фигуры. Волосы были аккуратно спрятаны под светлый платок, из-под которого выбивалось несколько мягких прядей, ласкающих её шею.
Она остановилась так резко, словно перед ней возникло привидение, а не мужчина, которого она любит. Её нога чуть соскользнула, и она едва не потеряла равновесие. Габриэль среагировал быстрее, чем успел подумать. Он протянул руку, схватил её за запястье — тёплое, хрупкое — и удержал. Элоиза замерла. Он тоже.
Их взгляды встретились. И мир исчез. В этих нескольких секундах было всё: желание, страх, воспоминания о ночи, которая не выходила у обоих из головы... и та мучительная нежность, о которой никто вокруг не должен был знать.
Он не отпускал её руку — и чувствовал под пальцами, как быстрые удары её сердца переходят в дрожь пальцев. Элоиза первой вернулась в реальность. Она метнулась взглядом по сторонам, будто боялась, что стены имеют глаза. Аккуратно — такими осторожными движениями, словно это был ребёнок, а не влюблённая девушка — она освободила своё запястье из его ладони.
— Спасибо... месье. — прошептала она, тихо, едва слышно. — За то, что... я не упала.
Габриэль улыбнулся так мягко, как умел только с ней.
— Это пустяки, — произнёс он. Но затем он слегка наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров. Его голос стал низким, почти бархатным, едва уловимым.
— Я скучал.
Элоиза вспыхнула. Её ресницы дрогнули, она приоткрыла губы, будто собираясь что-то сказать — что-то важное, личное, слишком рискованное. Но. Раздался звук — резкий треск, что-то упало на каменный пол позади Габриэля.
Он мгновенно выпрямился и обернулся. И увидел Джулию.
Служанка стояла бледная, с кувшином, упавшим на пол и разбившимся на несколько крупных осколков. Вода растекалась по каменным плитам, а в руках она держала лишь ручку разбитой посуды.
— Д-да простит меня месье, — сказала она, опуская взгляд. — Я... нечаянно уронила кувшин. Сейчас же приберу.
Габриэль посмотрел на неё внимательнее, вглядываясь в её лицо, глаза, в дрожь подбородка — пытаясь понять, слышала ли она хоть слово. Мгновение тянулось бесконечно.
— Хорошо, — сказал он, ровно. — Проследите, чтобы пол не остался мокрым. Джулия склонилась.
Он повернулся к Элоизе. Их взгляды встречались всего секунду — но в этой секунде было напряжение, тревога и... нежность. Кивнув ей, Габриэль пошёл дальше. Его высокая, прямая фигура удалялась по коридору, исчезая за поворотом. И даже после того, как он исчез, Элоиза не могла перестать смотреть ему вслед. Только когда она выдохнула — будто сдерживала воздух всё это время — она обернулась к Джулии. Та уже собирала осколки, стараясь не порезаться. Элоиза подошла и тихо сказала:
— Позволь, я помогу.
Джулия подняла на неё глаза — и впервые за долгое время искренне улыбнулась, пусть и немного устало.
— Буду благодарна, мадемуазель.
Элоиза опустилась на корточки и аккуратно начала собирать оставшиеся осколки. Их руки иногда случайно касались друг друга, и в эти моменты Элоиза не могла избавиться от ощущения... что Джулия могла что то слышать.
***
Ночь укрывала поместье мягкой темнотой, а дождь давно стих, оставив после себя свежесть, будто мир дышал глубже. Оранжерея была единственным местом, где ещё горел свет — маленькая свеча, поставленная на низкий столик среди жасмина и ночных лилий, тихо мерцала, заставляя тени растений шевелиться, словно в танце. Габриэль и Элоиза сидели там же, где когда-то произошёл их первый поцелуй. Эти жасминовые листья, эти стеклянные стены, этот аромат влажной земли — всё будто хранило нежный след их тайной любви. Габриэль держал её за руку, проводя пальцем по косточкам, будто запоминал их форму. Иногда он подносил её ладошку к губам и касался её лёгкими, почти трепетными поцелуями. Элоиза чувствовала, как эти касания отдают теплом в самом сердце. Но сегодня в её глазах был страх. Она вдруг повернулась к нему, пальцы в его руке дрогнули.
— Мне тревожно, Габриэль... — прошептала она. — Я боюсь, что Джулия могла что-то услышать утром.
Габриэль сжал её ладонь немного крепче. Он тоже отвёл взгляд, прикусив нижнюю губу, как делал всегда, когда думал о чём-то опасном.
— Я тоже об этом думал, — произнёс он тихо. — И если из-за неё поползут слухи... я тут же избавлюсь от неё. Накажу. Не позволю разрушить нас.
Элоиза вздрогнула — и потянулась к нему, словно желая остановить.
— Не надо! — её голос стал тонким от волнения. — Ты... ты ведь не такой, Габриэль. Не жестокий. Не грубый. Не тот, кто причиняет боль.
Он посмотрел на неё, на её искренность, на её чистоту, и во взгляде его мелькнула растерянность.
— Тогда... что ты предлагаешь? — спросил он, почти обречённо. Элоиза лишь пожала плечами — так беспомощно, что это движение само по себе могло разбить сердце. Она подняла голову, уводя взгляд к стеклянному потолку, где отражались блики свечи.
— Если Богу угодно, чтобы мы были вместе, — произнесла она тихо, но твёрдо, — тогда никакие слухи, преграды и люди не смогут нам помешать.
Габриэль наклонился ближе. Его палец скользнул по её шее, по линии ключицы — ощутимо, медленно.
— Если даже Ему это неугодно, — сказал он низким тёплым голосом, — я всё равно не отступлю. Я буду бороться за нас. За тебя. Потому что я люблю тебя, Элоиза.
Она взглянула на него так, как смотрят только один раз в жизни — с полной отдачей. В её глазах блеснули слёзы, но не от слабости, а от глубины того, что она чувствовала.
— Я тоже люблю тебя... — прошептала она. Свеча дрогнула, будто от их слов. И они потянулись друг к другу. Их губы соприкоснулись — сначала нерешительно, затем глубже, увереннее. Их дыхания смешались.
Их языки сплелись в медленном, нежном поиске. Руки Габриэля обвили её талию, её пальцы скользнули по его шее — и оба почувствовали, как сердца колотятся так, будто вырываются наружу. Когда он отстранился, то приложил лоб к её лбу.
— Пообещай мне, — сказал он слишком серьёзным, почти тревожным голосом. — Что бы ни случилось... ты тоже будешь бороться за нас. Никогда не сдашься.
Элоиза чуть улыбнулась — горько, но искренне.
— Обещаю.
Наступила тишина — не тяжёлая, а домашняя, тёплая. И вдруг она вспомнила. Элоиза засуетилась, порывшись в складках юбки, и вытащила сложенный бумажный листок.
— Я... — она смутилась, опустив глаза. — Я тоже хотела попробовать... написать стих. Для тебя.
Элоиза расправила лист, а Габриэль внимательно посмотрел на неё, готовый слушать так, как слушают самое важное в мире. Она прочла:
Ты — словно огонь, что живёт в тишине,
Нежданный, опасный, но сладкий до боли.
Ты светишь там, где страшно мне,
И даришь сердце — в любой неволе.
Я шла по миру одна, как тень,
Без права мечтать, без имени, крови...
Но ты стал моёю зарёй в новый день,
Ты — мой грех, моя правда, моя любовь.
Когда она закончила, в голосе дрогнула нота стыда — ей казалось, что это слишком банально. Но Габриэль смотрел на неё так...
будто на святыню.
— Это прекрасно, — сказал он почти шёпотом. — Ты... ты талантлива, Элоиза. Чем ты вдохновлялась?
Она подняла на него глаза — и сказала то, что уже и так было ясно:
— Тобой.
***
В поместье Мерсье царило привычное спокойствие раннего утра, но как только карета остановилась у парадного входа, это спокойствие будто затрещало по швам. Селин вышла из неё лёгким шагом, чуть приподняв подол светлого платья, чтобы не запачкать. Лицо её было безупречно — ни тени усталости, ни беспокойства, только мягкая, почти ангельская улыбка. Казалось, она приехала просто на светский визит... но Генриетта слишком хорошо знала эту девушку, чтобы поверить такой беззаботности.
— Какой неожиданный визит, дорогая Селин, — произнесла мадам Генриетта, встретив её на пороге. Голос звучал холодно-вежливо. — Что привело вас к нам?
Селин согнула руки на груди, будто защищаясь от резкого ветра, и с невинной улыбкой ответила:
— Когда родители сообщили, что у вас... проблемы... и что помолвку придётся отложить, я так сильно переживала. Я просто не находила себе места. Хотела увидеть, как поживает Габриэль. Не слишком ли он перегружен работой?
Её голос дрогнул — ровно настолько, чтобы выглядеть искренне.
Генриетта мягко коснулась её плеча, показывая участие, но глаза оставались насторожёнными.
— Не волнуйтесь, деточка. С ним всё хорошо. Он прекрасно справляется, и уже скоро всё уладит.
Селин облегчённо выдохнула, приложив ладонь к груди.
— Слава Богу... Я так боялась, что он изматывает себя ради того, чтобы... всё исправить.
Генриетта улыбнулась:
— Пошлите в оранжерею. Сейчас там распустились удивительные цветы. Посидим, выпьем чаю.
— С удовольствием. И... может быть, Камиль присоединится? Я бы очень хотела её увидеть.
— Разумеется.
Когда они вошли в оранжерею, мягкий влажный воздух, пахнущий жасмином, и свежей землёй, обволок их. На столике уже стоял чайный сервиз. Служанка, склонив голову, вышла, чтобы позвать Камиль.
Генриетта и Селин непринуждённо беседовали.
— Я вижу, вы изменили прическу, Селин, — заметила Генриетта.
— Ах да... хотела освежить образ к осени, — легкомысленно ответила девушка.
— И как дела у ваших родителей?
— Всё по-старому. Мама снова увлеклась новыми тканями — хочет перешить весь гардероб. А отец... погружён в переговоры. Говорит, что политика меняется.
Селин на мгновение замолчала, будто выбирая слова.
— А у вас в поместье... атмосфера будто немного напряжённая, — сказала она осторожно.
— Когда идут проверки и пересчёты — всегда так, — ответила Генриетта с мягкой улыбкой. — Но это временно.
Селин кивнула, улыбнувшись чуть шире, чем требовал момент.
Когда дверь оранжереи приоткрылась, вошла Камиль — тёплая, приветливая, с лёгкой улыбкой. Рядом с ней, как тихая тень, шла Элоиза. Селин едва заметно вытянула шею, будто хотела разглядеть Элоизу повнимательнее. В глазах её мелькнуло что-то острое, хищное, едва различимое — и тут же исчезло, сменившись идеально любезной улыбкой. Она повернулась к Камиль:
— Камиль! Как же я рада тебя видеть. Ты совсем не изменилась — разве что стала ещё прекраснее.
Камиль слегка смутилась, но ответила доброжелательно:
— И я рада вас видеть, мадемуазель Селин. Ваш визит действительно неожидан, но очень приятен. Вы прекрасно выглядите.
— Спасибо, милая. Ты — как всегда душа этого дома. Как проходят твои занятия музыкой? Всё так же восхищаешь всех?
Камиль мягко рассмеялась:
— Я стараюсь. Хотелось бы иметь чуть больше свободного времени для собственного репертуара, но... обязанности есть обязанности.
— Это и делает тебя такой очаровательной, — сказала Селин. — Ты умеешь сочетать талант с дисциплиной. Не у всех это получается.
Камиль чуть смутилась, кивнув.
Все трое сели за столик — точнее, Генриетта села, затем Камиль и Селин. Элоиза нерешительно остановилась чуть позади, прижимая руки к переднику. Генриетта подняла взгляд:
— Элоиза, присаживайся. Присоединяйся.
Элоиза вспыхнула.
— Мадам... не стоит. Мне лучше...
Генриетта холодно и твёрдо, даже не повышая голоса, произнесла:
— Это была не просьба, а приказ.
Оранжерея будто стала тише. Селин слегка склонила голову, наблюдая за Элоизой. В её глазах блеснул интерес — тонкий, опасный. Элоиза, едва дыша, подошла к столу и осторожно села на самый край свободного стула, словно боялась занять лишнее пространство. Она не понимала, зачем мадам Генриетта это сделала.
Но вот что она понимала точно: Селин смотрела на неё слишком долго. Слишком изучающе.
И от этого взгляда у Элоизы по спине пробежал холодок. Она опустила глаза на свои руки, сложенные на коленях, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Но скрыть дрожь в сердце было невозможно — оно стучало так громко, что, казалось, услышит каждый. Селин взяла чашку, изящно согнув пальцы, и сделала глоток чая. Потом медленно опустила её и неожиданно повернулась к Элоизе, словно только сейчас заметила присутствие служанки.
— Ах... Элоиза, верно? — голос Селин был мягким, почти певучим. — Вы здесь недавно? Я что-то не припоминаю вас в прошлый раз.
Элоиза подняла глаза, удивлённо и настороженно.
— Нет, мадемуазель...я уже с весны работаю тут...Вы наверное просто не помните меня...
— Вот как, — протянула Селин, поглаживая большим пальцем фарфоровую чашку. — Как быстро всё меняется.
Слова произнесены будто невинно, но их смысл был как игла, брошенная на стол между ними.
Генриетта сжала ложечку чуть сильнее, чем требовалось, но промолчала. Камиль же попыталась сгладить:
— Мадемуазель Элоиза действительно хорошо справляется. Очень ответственная и старательная.
Селин улыбнулась шире:
— О, я и не сомневаюсь. В таких домах всегда ценят... преданность.
Элоиза почувствовала, как ей стало не по себе. Казалось, Селин сама не знает, что именно она подозревает — но что-то, без сомнения, ищет. Внутри оранжереи, среди запаха жасмина, тишина стала особенно острой. Чтобы разрядить ситуацию, Генриетта переменила тему:
— Итак, Селин, расскажи нам: чем ты занималась всё это время? Я слышала, твой отец получил новую должность?.
Селин вернулась к безупречной, светской улыбке:
— Да, это верно. И мама хочет устроить осенний вечер — что-то вроде благотворительного собрания. Мы... конечно, надеемся, что и ваш дом присоединится. Все ведь знают, какая честь — иметь рядом винодельню Мерсье.
— Очень признательны за приглашение, — ответила Генриетта.
— Но главное... — Селин поставила чашку, — я хотела бы увидеться с Габриэлем. Хоть он и молчаливый, но уверена что ему станет легче если мы увидимся. Как ни как...я его невеста.
Элоиза вздрогнула. Камиль приподняла брови. Генриетта нахмурила глаза. Но Селин продолжила, глядя в сторону Элоизы так, будто только ради неё и произносила слова:
— Габриэлю сейчас очень важно находиться в правильном окружении. Правильные люди рядом — это половина успеха.
Элоиза почувствовала, как её дыхание сбилось. Селин знала? Догадывалась? Или просто бросала слова наугад? Камиль тихо вмешалась:
— Уверена, Габриэль благодарен всем, кто рядом с ним.
— О, конечно. — Селин улыбнулась мягко, но глаза её холодели. — Уверена он умеет ценить... достойных.
Элоиза почувствовала, как будто земля под ней чуть дрогнула: в последнем слове слышался вызов.
Генриетта отложила чашку, и её голос прозвучал твёрже обычного:
— Селин, дорогая, думаю, ты сможешь оценить, насколько дом Мерсье всегда был силён и честен. А мои служанки — все как одна преданы дому.
Эти слова прозвучали не как похвала Элоизе, а как предупреждение Селин. Но Селин только улыбнулась своей безупречной светской улыбкой.
— Разумеется, мадам. Я ни секунды не сомневаюсь. И всё же... приятно убедиться лично.
Элоиза опустила глаза, чтобы никто не увидел, как у неё дрогнули губы.
Она понимала: Селин приехала не просто так. Она искала слабое место.
И, хуже всего, она смотрела прямо на неё. И когда дальше разговор перешёл к платьям, к осенним балам, к городским новостям, Элоиза слышала слова как через вату. Её сердце стучало так громко, что заглушало голоса. Она чувствовала одно: Селин будет угрозой. И угрозой серьёзной.