Глава 12
Когда экипаж семьи Мерсье остановился перед особняком, двор уже был готов принять хозяев: слуги выстроились в две длинные шеренги, словно живой коридор из сдержанного уважения. Ветер тронул складки их форменной одежды, а в воздухе витал тонкий аромат жасмина, которой каждое утро окуривали вход. Элоиза стояла в конце правой линии — прямая, собранная, но пальцы на подоле её платья предательски дрожали. Она знала, что сегодня увидит его. И всё же оказалась неподготовленной. Карета распахнулась — первой вышла мадам Генриетта. Она движением головы приняла поклоны слуг, величественная и холодная, точно статуя. За ней — Огюст, тяжёлый шаг, строгие черты лица. Он едва посмотрел по сторонам. И затем — Габриэль. Он ступил на землю легко, будто на мгновение забыл, что на нём весь груз семейных ожиданий. Его взгляд поднялся — и сразу нашёл её. Серые глаза, в которых обычно отражалась сдержанность, в эту секунду мерцали какой-то тайной мягкостью, теплом, обращённым только к ней. Элоиза почувствовала, как под слабым солнцем позднего лета её душу обжигает этот взгляд. Она попыталась опустить глаза — но не смогла. В груди стало тесно, будто сердце разом вспомнило всё: ту ночь, его дыхание у её шеи, горячие ладони на её коже, его губы — настойчивые, но нежные. С тех пор она так и не смогла избавиться от вкуса его прикосновений. Они преследовали её, вспыхивали перед глазами в самые тихие минуты, и душили в самые шумные.
Господи, прости... — мелькнуло у неё в голове. Она знала, что согрешила.
Знала, что женщина должна отдавать себя мужу — законному, данному Богом. А она... она отдала себя мужчине, который принадлежит другому миру. Мужчине, для которого она должна быть ничем: просто девчонка без рода, без имени, воспитанная в монастырских стенах.
И всё же — почему же это чувство было таким правильным? Почему её тянуло к нему, как к свету, который она не имеет права трогать? Она и не заметила, что Габриэль уже прошёл мимо, не сводя с неё взгляда до самой двери, прежде чем скрыться внутри дома. Только когда он исчез, будто растворился в стенах особняка, дыхание Элоизы наконец сорвалось, дрожь прошла по телу мелкой волной. Перед ней вдруг возникла Камиль — маленькая энергия света среди всех этих тяжёлых мыслей.
— Мадемуазель Элоиза! — девочка бросилась к ней, крепко обняв за талию. — Я так скучала!
Элоиза рассмеялась чуть звенящим голосом, осторожно обнимая её в ответ.
— И я скучала по вам, милая. Вы даже не представляете как.
Камиль прижалась щекой к её груди, потом подняла голову:
— Хотите, расскажу, как прошёл день рождения бабушки?
— Конечно, — тепло улыбнулась Элоиза. — Как всё было?
Камиль закатила глаза.
— Ооох, скучно! Там почти не было девочек моего возраста. Почти все взрослые. Я в основном стояла рядом с матушкой. Бабушка Имельда... — она понизила голос, — она всё видит, всё слышит и всех вызывает по имени. Даже тех, кого видела один раз. Она попросила у Габриэля подарок.
Элоиза чуть наклонилась:
— Какой же?
Камиль вздохнула и ответила так буднично, словно говорила о погоде:
— Один танец с его невестой, Селин.
Слова ударили в Элоизу остро, будто ледяная игла вошла прямо под рёбра. Она не выдала этого ничем — только кончики пальцев чуть сжались. Камиль продолжила:
— Они правда были прекрасны, когда танцевали. Прямо как на открытках — такие... — девочка замялась, подбирая слово, — подходящие друг другу.
Ком встал в горле. Казалось, воздух вокруг стал гуще. Элоиза улыбнулась — медленно, вымученно.
— Это... прекрасно, — произнесла она, и голос её едва дрогнул. В груди снова заболело — тихой, терпкой болью, от которой невозможно сбежать. Она смотрела на Камиль, но внутри видела только его — Габриэля — вращающегося в танце с другой женщиной, той, что по праву может держать его руку, смотреть на него открыто, принадлежать ему.
Глупая... — подумала она о себе.
***
Кабинет Огюста, обычно тихий и строгий, сегодня был наполнен напряжением, будто воздух стал гуще и холоднее. Сквозь высокие окна падал сероватый свет, ложась на потемневшие панели дубовой отделки. Генриетта резко поднялась из кресла, словно её подбросила невидимая пружина. Юбки её платья с шелестом распахнулись, касаясь ножек стола, а лицо вспыхнуло в ярости.
— Это возмутительно! — её голос резанул воздух, отбросив тишину в сторону. — Отменять помолвку? Из-за того, что... что средства исчезли? Как такое вообще возможно?!
Она обвела взглядом мужа и сына — взгляд острый, как лезвие, в котором читались не только злость, но и страх. Страх за положение семьи. Страх перед позором. Страх перед шепотом общества, которое мгновенно растаскивает по кусочкам чужие падения. Габриэль сидел напротив неё — почти лениво, будто всё происходящее его вовсе не касалось. Его поза была расслабленной, ноги скрещены, пальцы неспешно обхватывали чашку с горячим кофе. Служанка только что принесла его — аромат свежеобжаренных зёрен слегка смягчал тяжёлую атмосферу. Он сделал медленный, демонстративный глоток. Огюст сидел за своим письменным столом, усталым взглядом следя за вспышкой жены. Болезнь оставила на нём следы — сероватый оттенок кожи, слабость в плечах, тяжёлое дыхание. Но голос его, хоть и тихий, всё ещё сохранял твёрдость.
— Генриетта, прошу, успокойся, — произнёс он, положив ладонь на стол. — Габриэль уже заявил, что постарается уладить всё как можно скорее. Пропажа средств — дело серьёзное. Но он уверен, что это временная сложность.
— Временная сложность? — Генриетта почти рассмеялась, но смех вышел острым, лишённым радости. Она снова опустилась в кресло, тяжело, как человек, сражённый внезапной слабостью. Пальцы нашли висок, и она с раздражением растерла кожу, будто пытаясь стереть головную боль. Затем её взгляд снова метнулся к сыну.
— Габриэль, — сказала она глухим, напряжённым голосом, — почему ты сидишь так спокойно? Как будто это... пустяк. Как будто не твою помолвку придётся переносить. Не твою репутацию будут обсуждать. Не нашу семью станут вырывать на части.
Он чуть приподнял брови, будто удивляясь вопросу. Затем пожал плечами — медленно, небрежно.
— Потому что, мать, — произнёс он ровно, тихо, почти лениво, — я не вижу смысла нервничать. Жениться... я всегда успею. Ничего критичного не произошло. Всё решится. Как всегда.
Он снова поднёс чашку к губам, не сводя с неё спокойного, серого взгляда. Генриетта изучала сына так пристально, будто пыталась прочитать скрытую строку между его словами. Её взгляд скользнул по его лицу — без тени тревоги, без намёка на смущение, без привычной для таких ситуаций мужской бравады или бурных эмоций. Он был слишком спокойным. Слишком уверенным. Огюст тоже заметил это — его рука замерла над бумагами, брови едва ощутимо сдвинулись.
В кабинете вновь воцарилась тишина — тяжёлая, почти вязкая. Только лёгкий стук ложечки о чашку нарушал её, когда Габриэль сортировал свои мысли, явно уже далеко находясь от разговора. Генриетта наконец произнесла:
— Ты что-то скрываешь, Габриэль.
На этот раз он даже не улыбнулся, только слегка скосил взгляд в её сторону.
— У каждого есть свои секреты, мать, — ответил он спокойно. — Но не все из них обязательно ваши.
У Генриетты перехватило дыхание.
Огюст медленно выпрямился в кресле. А Габриэль — непробиваемый, холодно-сдержанный — делал ещё один глоток кофе, будто обсуждал погоду.
Генриетта вскочила из кресла так резко, будто под ней вспыхнул огонь. Юбки её платья взвились, и вслед за этим раздалось резкое, почти оскорблённое фырканье. Ни слова больше не сказав ни мужу, ни сыну, она рывком распахнула дверь и вышла из кабинета, захлопнув её так громко, что стены дрогнули. Коридор встретил её прохладой, но ярость внутри лишь усиливалась. Она шла быстрым, напряжённым шагом, словно каждый её каблук пытался пробить мрамор. На лице — жесткость, в глазах — ледяной блеск женщины, привыкшей держать всё под контролем... и ненавидящей, когда всё рушится. Добравшись до своих покоев, она с силой захлопнула дверь и тут же потянулась к золотому колокольчику. Тот звякнул пронзительно — как её собственное раздражение. Через несколько секунд, почти бегом, вошла служанка Джулия. Она почтительно склонилась, а губы дрогнули в попытке улыбки.
— Мадам Генриетта звали? Желаете... возможно, чай?
Генриетта даже не взглянула на неё.
— Войди. И закрой дверь, — произнесла она тихо, но в этой тишине звучала угроза. Джулия сглотнула — так громко, что звук отразился будто в ушах — и поспешила закрыть дверь, оказавшись между стенами, пропитанными ароматами дорогих духов и тяжёлого волнения хозяйки.
Генриетта подошла к тумбочке, движения её были резкими, точными. Она вытащила длинную, тонкую сигарету и наклонилась к свече, что мерцала рядом. Огонёк дрогнул от её дыхания, и через миг за белой бумагой вспыхнул тлеющий красный огонь. Она глубоко затянулась. Слишком глубоко.
Никотин обжёг горло, но это успокаивало — позволило собрать мысли в одну нить. Подойдя к окну, она распахнула тяжёлую гардину и уставилась на сад. Осенний ветер шевелил увядающие цветы; солнце уже не согревало как раньше. Вдалеке, как в тихой картине, маленькая Камиль бегала между клумбами, смеясь и что-то показывая Элоизе, которая шла рядом, придерживая корзинку. Эта картина — безмятежность детей и покой садов — странным образом раздражала Генриетту ещё сильнее.
Она медленно выпустила дым и произнесла:
— Скажи мне, Джулия, — её голос был холодным, властным. — Ты продолжаешь следить за моим сыном?
Служанка вздрогнула. Но Генриетта не обернулась — смотрела на сад, словно по выражению цветов могла прочитать правду.
— Говори. Быстро.
Джулия выдохнула, собираясь с мыслями.
— Мадам... — она заговорила осторожно, будто вступала на тонкий лёд. — Был один странный случай...когда вы, месье Огюст и мадемуазель Камиль уехали в столицу... месье Габриэль приказал всем нам уйти домой на ночь. Сказал... что бы мы навестили своих родных. До утра.
Генриетта медленно повернула голову — взгляд стальной.
— Все ушли?
— Да, мадам. — Джулия кивнула поспешно, чувствуя, как подкашиваются колени. — Я ушла последняя. Никого в доме не было кроме самого месье.
Она замялась, будто что-то вспомнила.
— Но утром... самой первой в поместье была уже мадемуазель Элоиза... — тихо добавила она. — Я пришла очень рано. К рассвету.
В комнате повисла тишина, тяжёлая как груз, и Джулия вдруг вспомнила ещё кое-что, что заставило её сердце забиться быстрее.
— И... ещё... однажды... — голос её сорвался. — Я обходила коридоры ночью. И... встретила мадемуазель Элоизу. Она стояла с книгой в руках. Говорила, что решила почитать перед сном... — она нервно сжала пальцы. — Я... не уверена, что это была правда, мадам. Но больше подобных случаев не было.
Генриетта безмолвно смотрела на неё долгий миг, затем поднесла сигарету к пепельнице и хладнокровно стряхнула пепел.
— Слушай меня, Джулия, — её голос стал тихим, но опасно острым. — Я хочу, чтобы ты следила за каждым шагом Элоизы. И за каждым шагом моего сына.
Она сделала ещё одну затяжку. Дым стелился, как туман перед бурей.
— Всё, что увидишь... всё, что услышишь... будешь докладывать мне. Немедленно.
Джулия склонилась так низко, что коснулась пола.
— Да, мадам Генриетта.
А Генриетта снова посмотрела в окно. В её груди затаилась тень. Сомнение. Подозрение.
***
Поместье дремало под тяжёлым покрывалом темноты, только где-то вдалеке потрескивал старый дуб под ветром. Коридоры были пусты, свечи давно погашены, и лишь слабое серебро луны скользило по полу. Элоиза уже улеглась в постель — в тонкой ночной сорочке, волосы распущены, ресницы устало дрожат, дыхание выравнивается. Она почти провалилась в сон... когда тихий звук шагов заставил её сердце подняться к горлу. Дверь чуть скрипнула — и в щели возник силуэт. Она резко приподнялась.
— Габриэль?.. — её голос был почти беззвучным, полным неверия.
Он вошёл так тихо, будто боялся разбудить сам воздух. В полумраке его взгляд казался темнее, глубже, а тень от чёлки словно скрывала его собственные сомнения.
— Что вы здесь делаете? — прошептала она, вжавшись спиной в подушки. — Если кто-то увидит... если услышат...
Но он, закрыв за собой дверь, сделал всего пару шагов — и Элоиза уже оказалась в его объятиях. Тёплые руки на её талии, его запах — одеколона, знакомый, такой родной — сразу согрел кожу.
— Тихо, — тихо улыбнулся он. — До вашей комнаты два шага. Никто меня не видел.
Она дрожала. Он почувствовал это.
— Вам холодно? — спросил он, но она только отрицательно качнула головой. После пару мгновений тишины она наконец еле слышно сказала:
— Мне страшно. Мне страшно... той ночью... когда мы...я согрешила. Мне нельзя было... Габриэль, что если Господь... что если мы не будем мужем и женой? Что если всё это — ошибка?
Её голос сорвался. Горло стянул ком.
Он поднял её лицо за подбородок — так мягко, что она не удержалась и закрыла глаза. Его пальцы были тёплыми, уверенными. Он стёр с её щёк первые слёзы — губами.
— Вы будете моей женой. — В его голосе была такая убеждённость, что она почти поверила в это мгновенно. — Я поклянусь перед всеми, перед небом, перед Богом, если хотите. Но вы — моя. И ничего этого не изменит.
— Но... Селин...она ваша невеста, — выдохнула она. — Камиль сказала, что она тоже была на дне рождения вашей бабушки... что вы...
Он не дал договорить, слегка касаясь её губ своими.
— Это был танец, Элоиза, — сказал он почти шёпотом. — Один. Пустой. Я ничего не чувствовал. Когда я держал её за руку — я думал о вашей. Когда смотрел на неё — видел вас. Вы — та, кто наполняет меня, понимаете?
Слезы снова потекли по её щекам, но уже по-другому — от облегчения, от боли, от любви, слишком большой для её груди. Он накрыл её губы поцелуем — нежным, уверенным. Поцелуем, в котором было обещание.
Поцелуем, который стирал страхи.
Её руки сами обвили его шею, пальцы утонули в его волосах. Она ощущала, как ускорилось его дыхание. Как его грудь прижимается к её ребрам. Как от каждого прикосновения внутри всё тает. Сладкая, опасная слабость разлилась по телу. Он уложил её на кровать так, будто боялся уронить. Сам склонился над ней. Луна серебрила его лицо и подчёркивала, каким тёплым стал его взгляд.
— Я сделаю всё, — прошептал он ей в губы, прерываясь на тяжёлый вздох. — Всё, чтобы мы были вместе. Открыто. Навсегда.
И он снова целовал её — глубже, жаднее. Их дыхания смешались. Её тело откликалось на каждое движение — будто именно этого оно ждало все эти дни. Его ладони скользнули по её талии, по изгибу спины, по бёдрам — изучая, вспоминая, подтверждая её каждой клеточкой кожи, будто задаваясь вопросом: ты моя? Она не сомневалась. Она выгнулась ему навстречу, обнимая его за плечи, чувствуя, как внутри загорается то же горячее, тянущее, пугающе-сладкое чувство. Когда их тела соприкоснулись, Элоиза тихо выдохнула — почти всхлипнула — от переполняющего её восторга. Он закрыл глаза, будто окончательно потерял над собой контроль. Они снова стали одним целым. Снова забыли о мире, о страхах, о невесте, о правилах. Были только они — два горячих дыхания, два сердца, бьющееся в унисон.
***
Элоиза сидела рядом с Камиль у фортепиано, но будто была далеко — слишком далеко, чтобы услышать каждую ноту. Мелодия лилась нежно, как капли дождя за окном, но в голове Элоизы звучало совсем другое: стук её собственного сердца, воспоминание о ночи, страх, который то сжимал горло, то отпускал. Она смотрела на клавиши, на лёгкие пальчики Камиль, а видела совсем не музыку. Когда последняя нота растворилась в воздухе, воцарилась тишина. Камиль повернулась к ней, но Элоиза даже не моргнула — она смотрела в одну точку на ковре, будто старалась ухватиться за мысль и не могла.
— Мадемуазель Элоиза? — голос Камиль был тихим, осторожным. — Вы слышали?
Элоиза вздрогнула и наконец моргнула, словно вернулась издалека.
— Простите, — мягко выдохнула она. — Я... плохо спала ночью, из-за этого немного...задумалась.
Камиль нахмурилась, но её юные глаза оставались заботливыми.
— Всё ли в порядке?
— Да, — Элоиза улыбнулась, но улыбка получилась тонкой и уставшей. — Правда. Просто усталость.
За окном шёл дождь — первый дождь осени. Тяжёлый, тягучий, будто небеса тоже были чем-то подавлены. Капли стекали по огромным окнам салона, делая мир ещё более размытым, чем мысли Элоизы. Она взглянула на часы.
— У вас перерыв, — сказала она. — Но погулять вряд ли получится...
— Я зайду к матушке, — оживилась Камиль. — Мне нужно с ней кое что обсудить. А вам... вам стоит попить чаю. Вы сегодня такая бледная.
Элоиза попыталась улыбнуться теплее.
— Спасибо вам, дорогая.
Они обнялись, и каждая направилась в свою сторону.
***
Кухня была ярким контрастом: тёплая, шумная, пахнущая выпечкой и топлёным маслом. Здесь жизнь кипела, и на миг Элоиза почувствовала, что её собственные тревоги могут раствориться среди стука ножей, смеха служанок и запаха ванили.
— Элоиза! — радостно воскликнула Мари, увидев подругу. — Ну наконец-то! Ты выглядишь так, будто тебе срочно нужен чай... и что-нибудь сладкое!
Не успела Элоиза возразить, как Мари уже поставила чай, тарелку с миндальными печеньями и маленькие пирожные со свежим кремом.
— Садись, — решительно сказала она. — Сейчас тебя приведём в чувство.
Элоиза поблагодарила её тихим голосом и сделала первый глоток. Тёплый чай разлился по горлу спокойствием, которого ей так не хватало. Мари села рядом, подперев щёку ладонью.
— Ну? — спросила она без лишних слов. — Что случилось? Ты не похожа на себя.
Элоиза почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Мари была единственной, кому она могла позволить увидеть её слабость.
— Мне... страшно, — призналась она выдохом. — Всё, что происходит... я боюсь, что сделала что-то неправильное. И что за это придётся платить.
Мари не стала переспрашивать, что именно. Она знала уже Элоизу достаточно хорошо, чтобы понимать: если она не говорит — значит, пока не готова. Подруга просто встала, обняла её крепко, почти по-сестрински.
— Что бы ни случилось, — сказала она твёрдо, — я всегда буду рядом. Я пойду с тобой хоть в огонь, хоть в шторм. Не думай, что останешься одна. Никогда.
Элоиза улыбнулась. Дождь всё так же стучал по стеклу, но теперь этот звук казался немного уютным.
— Ты слышала? — начала Мари с заговорщицкой улыбкой переводя тему. — Пекарь Жан снова перепутал сахар с солью. Месье Огюст хотел круассан — получил сущий кошмар.
— Правда? — хмыкнула Элоиза, впервые за утро улыбнувшись искренне.
— И это ещё не всё! — Мари широко распахнула глаза. — Он, оказывается, сделал это уже второй раз! Первый раз никто не заметил, потому что тётушка Жозет сказала, что «так и должно быть» и все послушно съели эти солёные круассаны!
Элоиза тихо засмеялась.
— О, бедный Жан...
— Бедный? — фыркнула Мари. — Он едва не уволил сам себя от стыда! А потом снова перепутал. Наверное, влюблён. Или глуп. Хотя что лучше — я не знаю.
Мари продолжила болтать о смешных мелочах, чтобы отвлечь Элоизу от своих мыслей:
о том, как один из поваров ругался на курицу, которая «посмела» подгореть; как кот Арчибальд снова украл колбасу; как маленькая Луиза из прачечной мечтает стать модисткой. Они продолжали болтать до конца перерыва.