Глава 11
Мимо Имельды и Габриэля прошёл слуга с подносом бокалов, но не успел сделать и двух шагов, как строгий, уверенный голос Имельды пронзил шум зала:
— Подожди.
Слуга замер.
— Немедленно приведи ко мне мадемуазель Селин де Фонтан. Её жених здесь, а бедняжка, должно быть, и не знает об этом.
— Бабушка, — мягко, почти умоляюще произнёс Габриэль, — не стоит. Возможно, мадемуазель Селин сейчас разговаривает со своими подругами. Не хочется её отрывать.
Имельда лишь фыркнула, как будто услышала нелепость. Она схватила Габриэля за плечи — её маленькие, но удивительно крепкие пальцы вжались в ткань его костюма — и пристально посмотрела вверх, прямо в его глаза:
— Послушай, мой мальчик. — В голосе звучало и властное требование, и почти нежность. — Я хочу, чтобы вы с Селин сделали мне подарок. Всего один танец. В танце сразу видно, подходят ли люди друг другу... или нет.
Она улыбнулась, удовлетворённо, почти хищно. Габриэль опустил взгляд, коротко кивнул — спорить с бабушкой даже он не решался. Через пару минут истовного шёпота между гостями зал наполнился новым оживлением: к ним быстрым шагом шла Селин. Её светлые кудри послушно подпрыгивали при каждом шаге, золотея в свете люстр. Синие глаза сияли — от предвкушения. Красное платье обнимало её фигуру, ткань волной колыхалась при каждом движении, подчеркивая изгибы и её молодую уверенность в себе. Селин подошла ближе, сделала изящный поклон:
— Мадам Имельда, вы меня звали?
— Разумеется, звала, дорогая, — улыбнулась Имельда, сложив руки на груди. — Ты так стремительно сюда спешила, что даже не заметила своего жениха.
Селин перевела взгляд на Габриэля — её улыбка стала ещё ярче.
— Здравствуйте, месье Габриэль, — промурлыкала она, протягивая свою тонкую, украшенную кольцами руку. — Мы не виделись... очень давно.
— Здравствуйте, мадемуазель, — ответил Габриэль, ровно и учтиво. Он взял её руку, коснулся губами — легко, формально. Теплоты в этом поцелуе руки не было.
— Бабушка желает, — продолжил он, — чтобы мы подарили ей танец в честь её дня рождения. Вы... не возражаете?
Глаза Селин вспыхнули.
— Возражать? — она слегка рассмеялась, нежно и музыкально. — Месье, я с радостью станцую с вами.
Она протянула ему руку чуть увереннее, чем следовало. Музыка перелилась в новый мотив — лёгкий, мерцающий, как свет люстр, отражённый в бокалах с шампанским. Габриэль, положив ладонь на талию Селин, начал вести её по залу. Они кружились плавно, словно и правда были идеально созданной парой. Гости улыбались, многие шептались:
— Какие они красивые... Какая гармония...
Все — кроме самого Габриэля. Едва его рука коснулась тонкой ткани платья Селин, перед глазами вспыхнул совсем другой образ — тёмные волосы Элоизы, рассыпанные по подушке; её тёплое дыхание у его шеи; пальцы, скользящие по его груди, по спине; шёпот, от которого сердце билось иначе — быстрее и чище. Он настолько погрузился в воспоминание, что голос Селин стал доноситься до него будто сквозь воду.
— Вы всё такой же молчаливый, месье, — хихикнула она, наклоняясь ближе. — Хотя... в этом есть свое очарование.
Габриэль моргнул, будто вынырнул из глубины.
— Простите... что вы сказали?
Селин рассмеялась громче, чем требовал танец.
— Я сказала, что не могу дождаться, когда наша помолвка будет объявлена на всю страну. Представляете? Газеты, репортажи, гости... — она мечтательно закатила глаза. — Я бы хотела проводить с вами больше времени. Всё-таки нам жить вместе всю жизнь.
Слова «жить вместе» врезались в него как нож. Он сглотнул.
— Боюсь, это трудно устроить, — произнёс он ровно, будто читая официальный отчёт. — Я весь погружён в работу. Свободного времени почти не остаётся. Но... — короткая пауза; выбирал выражения так же тщательно, как и на совещаниях, — вы можете навещать поместье. Моя матушка всегда рада вашей компании.
Они встретились взглядами. Глаза Селин — блестящие, восторженные — столкнулись с холодом, который она никак не могла понять. Танец закончился слишком резко. Габриэль сразу же отстранился, будто его обожгло. Имельда зааплодировала первой, громко и восторженно:
— Великолепно! Превосходно! Спасибо мои дорогие, за такой очаровательный танец!
Она глядела на них словно на экспонат, удачно подобранный в коллекцию.
— Габриэль, ты такой мужественный, такой статный! А ты, Селин, — как фарфоровая кукла. Просто чудо.
— Благодарю, бабушка, — выдавил Габриэль улыбку. Бал продолжался, зал наполнялся смехом и музыкой, но для Габриэля время словно застыло. Всё вокруг стало удушливо тесным. Он решил уйти — подальше от Селин, от чужих взглядов. Он подошёл к отцу и тихо, почти неслышно, прошептал ему на ухо:
— Следуй за мной. Нам нужно поговорить.
Огюст, не задавая вопросов, последовал.
***
В его покоях запах дерева смешивался с ароматом янтарного виски. Габриэль сел в кресло, неторопливо налил себе напиток — рука слегка дрогнула, но он спрятал это под внешним спокойствием. Огюст устроился напротив, тяжело опускаясь в кресло.
— Ну? — спросил он. — Ты хотел поговорить.
Габриэль сделал небольшой глоток, чтобы выиграть секунду.
— Произошла ошибка в отчётах, — начал он ровным голосом. — Некоторая сумма... исчезла.
— Исчезла? — Огюст резко подался вперёд. — Как это — исчезла?
— Ануар уже ищет, в чём проблема. Думаю, скоро всё выяснит. Я тоже делаю всё возможное, чтобы найти утраченные средства.
Огюст нахмурился, пальцы сжались на подлокотниках.
— Это серьёзно, Габриэль. Возможно, мне стоит—
— Отец. — Габриэль поднял руку, перебивая. — Я разберусь сам. Тебе нужно думать о здоровье, а не о счетах.
Огюст долго смотрел на сына, словно пытаясь понять, где заканчивается уверенность и начинается скрытая тревога. Затем медленно кивнул.
— Раз так... помолвку придётся отложить, — сказал он наконец. — Пока ты не решишь эту проблему. Матери скажу сам. Она будет... недовольна.
— Как пожелаешь, отец.
Огюст ещё минуту сидел молча, затем поднялся и вышел. Дверь тихо закрылась. Габриэль выдохнул — глубоко, почти болезненно — и откинулся в кресле, сжимая стакан в руке. Так, будто только что освободился от удушающего воротника.
***
Ночь опустилась на поместье бабушки Габриэля густой темнотой, в которой стены казались выше, а коридоры — длиннее. После бала весь дом погрузился в сон, только где-то вдали изредка поскрипывали балки или шелестели старые плотные портьеры от ночного ветра.
Но Селин не могла уснуть. Она лежала в роскошной комнате, приготовленной ей Имельдой «как будущей невестке», и каждое её движение по мягким простыням отзывалось тревожным эхом внутри. Перед глазами снова и снова всплывал образ Габриэля: его руки, лицо, холодный взгляд во время танца. Казалось, чем больше она вспоминала его, тем меньше понимала. Окончательно потеряв покой, она тихо села, накинула лёгкий кремовый плед на плечи поверх тонкой сорочки и вышла в коридор. Его мраморные плиты были холодными, и каждый шаг отдавался в груди. Она остановилась возле покоев Габриэля. Её сердце билось слишком громко для такой ночи.
Тук-тук.
Дверь открылась лишь через две минуты — Габриэль явно не ожидал гостей. Он появился на пороге в рубашке без жилета, расстёгнутой у горла. Лёгкая тень от свечи падала на его скулу. Когда он увидел Селин — босая, в одной сорочке, с пледом наброшенным на плечи, — его брови приподнялись.
— Мадемуазель?.. Вы... всё хорошо? — осторожно спросил он, прикрывшись дверью ровно наполовину.
— Простите, месье, — тихо сказала она. Её голос дрогнул. — Я... не могу уснуть. В голову лезут мысли... слишком много мыслей. И я... я подумала, что, может быть... вы тоже не спите?
Габриэль медленно выдохнул, будто пытаясь собрать себя. Он ощущал странное напряжение: Селин была здесь — хрупкая, честная, открытая... А перед глазами всё равно стояла Элоиза. Он опустил взгляд и сказал:
— Да. Мне тоже не спится. Если хотите... можете войти. Я распоряжусь насчёт чая.
Селин благодарно улыбнулась — той мягкой, девичьей улыбкой, которая должна была тронуть его, но вместо этого отзывалась странной тяжестью в груди. Через несколько минут чай был подан. Легкий пар поднимался над фарфоровыми чашками. Они сидели друг напротив друга. Габриэль чувствовал, как внутри сжимается что-то: совсем недавно Элоиза сидела точно так же — в его кресле, поджав ноги, смотря на него. Селин разорвала тишину первой.
— Габриэль... — тихо начала она, глядя на него поверх чашки. — Я слишком мало о вас знаю. Мы будто всё время рядом, но словно в разных мирах.
Он молчал. Она продолжила:
— Я знаю только то, что вы учились в Италии, и что вы... серьёзный. Сдержанный. Ответственный. Но... — она наклонилась чуть вперёд, — я бы хотела узнать вас по-настоящему. То, о чём не пишут в письмах вашей матушке.
Габриэль поднял глаза. Его взгляд был ровным, но внутри всё резонировало.
— Что именно вы хотите знать? — спросил он тихо. Селин задумалась, склонив голову набок.
— Например... почему вы всегда выглядите таким одиноким? — Она чуть улыбнулась. — Даже когда вокруг сотни людей.
Он удивился её проницательности. Она продолжила:
— Или что вы любили во Флоренции... кроме работы? Были ли у вас друзья, любимые места? Может... кто-то, кто был дорог вашему сердцу? — Последние слова она произнесла неуверенно, будто боялась услышать ответ. Габриэль выпрямился. Слова «кто-то дорог сердцу» ударили точно в болевую точку. Перед глазами мелькнул взгляд Элоизы. Он сжал пальцы на чашке.
— Во Флоренции, — осторожно произнёс он, — я любил ночные улицы. Пляжные закаты..сидеть и водить кистью по холсту, писать людей.
Селин кивнула, внимательная, будто боялась спугнуть его редкое откровение.
— Звучит... интересно и одиноко, — сказала она мягко.
— Иногда одиночество — единственное, что остаётся, — тихо ответил он. Она замолчала, чувствуя его грусть почти физически. Затем нерешительно спросила:
— А... есть что-то, что делает вас счастливым сейчас? Здесь?
Этот вопрос прозвучал слишком хрупко, слишком искренне. Селин смотрела на него, словно боялась услышать не своё имя, но всё же надеялась. Габриэль отвёл взгляд в сторону — туда, где стоял тёмный письменный стол.
— Не знаю, — сказал он тихо. — Сейчас... всё слишком сложно.
Селин опустила голову. Снова тишина — долгая, вязкая, почти интимная. Потом она тихо сказала:
— Знаете... я не хочу быть вам обузой, Габриэль. Я правда хочу... заслужить ваше доверие. Хотела бы стать для вас человеком, с которым можно говорить, а не только танцевать ради чужих взглядов. Я... стараюсь.
Он посмотрел на неё. В её глазах была честность. И надежда. Это было бы так легко — позволить ей верить.
— Я знаю, — мягко сказал он. — И ценю это.
Она улыбнулась — устало, но искренне.
— Спасибо...и спасибо что успокоили мои тревожные мысли. Я пожалуй пойду к себе.
Она поднялась, но в дверях оглянулась — её тень легла на пол, тонкая и чуть дрожащая.
— Спокойной ночи, месье Габриэль.
— Спокойной ночи, мадемуазель, — ответил он. Когда дверь закрылась, Габриэль провёл рукой по лицу. Комната ощутилась ещё пустее, чем прежде. В его сердце был только один образ. И он точно знал: что бы он ни сказал Селин — она никогда не сможет заменить её. Он ещё долго сидел в кресле после ухода Селин, словно не мог заставить себя подняться. Тишина комнаты давила на виски, а пламя свечи колыхалось.
Он откинулся назад, устало закрыв глаза. В голове роились мысли — резкие, хаотичные, обжигающие. Он понимал: времени у него всё меньше, а рисков — всё больше. Но отступать он не собирался. Если я хочу защитить её... мне нужно действовать быстрее, — промелькнуло в голове. С усилием поднявшись, Габриэль сел за письменный стол, вытащил свой любимый перо и положил перед собой чистый лист. Чернила блеснули в свете свечи. Строчки рождались быстро, уверенно — так он писал только тому, кому доверял безоговорочно.
«Анри, мне нужен ты. Только ты. Есть дело, о котором я не могу написать подробно в письме. Но поверь, оно касается и чести нашей семьи, и моей собственной свободы выбора. Я приеду тебя навестить на днях. Я рассчитываю на тебя... как всегда.»
Он перечитал написанное — и впервые за вечер почувствовал хоть какое-то облегчение. Анри Дюваль — его кузен, крестник матери, человек, знавший о его юношеских тайнах и ошибках. Единственный, кто не стал бы задавать лишних вопросов... и, если потребуется, возьмёт грех на душу ради него. Запечатав письмо, Габриэль вызвал слугу и приказал отправить его с первым утренним гонцом. Когда дверь снова закрылась, он позволил себе короткий, тяжелый вздох. Элоиза.
Её имя обжигало изнутри. Словно каждая мысль о ней была сладкой.
Он провёл рукой по волосам и посмотрел в окно — за стеклом расплывалось ночное небо, звёзды напоминали светлячков. Где она сейчас? Думает ли о нём?
***
В Сент-Клере утро стояло ясное, напоённое ароматом свежего теста и тёплого молока, которое Мари разливала в кувшины. Элоиза стояла рядом, засучив рукава, и с улыбкой месила мягкое тесто для пирогов. С кухни разносился смех — лёгкий, звонкий, как капли на колоколе. За последние дни дом стоял необычно тихим: семья Мерсье уехала праздновать день рождения родственницы, и обязанности Элоизы почти исчезли. Вместо гувернантки она чувствовала себя снова той простой девушкой, что росла среди монастырских стен: трудолюбивой, скромной, но с лёгкой душой.
— Элоиза, — протянула Мари, хитро щурясь, — а ну скажи честно... как ваши дела с месье Габриэлем?
Элоиза мгновенно покраснела, опустив взгляд в миску.
— Мари... — попыталась строго начать она, но юная служанка весело фыркнула.
— Ой, ну перестань! Я же вижу, как ты расцветаешь, когда он рядом. — Она хитро ткнула локтем в бок Элоизы. — А он на тебя смотрит так, будто боится, что вы исчезнете!
Элоиза тихо рассмеялась, спрятав пылающие щеки за прядью волос.
— Ты слишком много замечаешь, Мари.
— Я просто наблюдательная, — гордо заявила та. — Вот скажи... долго ли продлится ваша тайная любовь? Когда вы наконец будете рядом открыто?
Элоиза слегка стушевалась. Этот вопрос всегда разрывал её пополам — между надеждой и страхом. Она подняла на Мари глаза — мягкие, но грустные.
— Один Господь знает, — тихо ответила она. — Мы... мы живём каждым днем, Мари. Иногда кажется, что наша любовь — как молитва: её слышит лишь тот, кому она предназначена.
Мари замерла, чуть приоткрыв рот.
Такие слова она не ожидала услышать. Элоиза улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень тревоги. В груди у неё сжалось — между радостью их последних ночей и страхом, что счастье может закончиться слишком быстро. Но вслух она сказала только:
— Давай лучше пироги доделывать, а то мы так и проговорим весь день.
Мари снова рассмеялась, а Элоиза опустила взгляд на тесто — и в глубине души прошептала:
Габриэль...Как мне тебя не хватает. Прошу вернись скорее.
***
Анри Дюваль встретил Габриэля у себя в кабинете в центре Парижа, где за высокими окнами шумел город и рассыпался утренний свет. Кабинет был просторным: темное дерево, запах чернил, стопки аккуратно сложенных документов и неизменная чашка кофе, уже остывшая. Завидев Габриэля, светловолосый Анри поднял бровь, облокотился на спинку кресла и расплылся в характерной ироничной улыбке:
— Ну вот, сам беглец от родственников явился... Я уж подумал, ты забыл дорогу ко мне, кузен.
Габриэль засмеялся, и в этом смехе слышалась настоящая радость.
— Скажи честно, Анри, ты же скучал?
— Скучаю я только по спокойным дням, которые исчезают каждый раз, когда ты приходишь ко мне с «делом»... — Анри покачал головой, но встал, чтобы обнять его. — Рад тебя видеть, Габ. Проходи, садись. Выглядишь уставшим. Винодельня вытягивает из тебя все соки?
Габриэль сел в кресло, провёл рукой по волосам и выдохнул:
— Ты даже не представляешь. Я всё реже беру кисть в руки. А так хочется... Но отчёты, поставщики, виноградники... — он пожал плечами. — В итоге картинами я занимаюсь только в голове.
Анри слегка смягчился — он видел, когда кузен говорил правду, а когда пытался улыбкой закрыть рану.
— Твои картины — это единственное, что способно заставить мою мать молчать хотя бы пять минут, — сказал он, подмигнув. — Ты обязательно вернёшься к этому. Просто... сезон трудный, да?
Габриэль кивнул, но взгляд у него стал отстранённым. Анри заметил это — он всегда замечал.
— Ладно, — сказал Анри, пододвигая к себе список документов. — Я знаю этот твой взгляд. Значит, ты пришёл не просто так поболтать о высоком искусстве? Давай выкладывай. Что ты задумал?
Габриэль слегка подался вперёд, локти опустил на колени, пальцы переплёл. Он на секунду закрыл глаза, собираясь с мыслями.
— Мне нужна твоя помощь. Очень важная. И... я попрошу не задавать слишком много вопросов. По крайней мере сейчас.
Анри хмыкнул, но не перебил — это уже было редкостью.
— Я хочу составить документ, доверенность. Такая, чтобы я мог управлять винодельней... без согласия отца.
В кабинете повисла тишина. Анри приподнял голову, словно не сразу поверил своим ушам.
— Без согласия Огюста? — повторил он медленно. — Подожди-ка... Габриэль, это уже далеко не просто маленькая семейная хитрость. Ты понимаешь, какую ответственность берёшь? Что случилось?
Габриэль отвёл взгляд к окну, будто там скрывался ответ.
— Я расскажу тебе всё позже. Немного позже. Просто... мне нужно это. Чем быстрее, тем лучше.
— Это связано с твоей предстоящей помолвки? — прищурился Анри.
— Это связано со всем, что происходит в моей жизни, — тихо сказал Габриэль. — Со всем.
Анри несколько секунд смотрел на него, пытаясь прочесть что-то в глазах кузена — не эмоции, а мотивы. Но Габриэль умел быть закрытым, когда хотел.
— Хорошо, — наконец сказал он, откидываясь в кресле. — Влезу в этот омут вместе с тобой. Но хочу понимать хотя бы приблизительно, что именно ты хочешь получить от документа. У тебя есть пример?
Габриэль медленно кивнул:
— Да. Чёткое представление есть. Я знаю, какие пункты должны быть вписаны, какие полномочия будут мне нужны и как это лучше оформить, чтобы отец... не смог ничего оспорить.
Анри вздохнул — коротко, с долей обречённости, но и с теплом.
— Раз уж ты говоришь таким тоном... значит, ты сам стал опаснее, чем весь Совет акционеров вместе взятый. Ну что ж, Габ... давай посмотрим, во что ты решил ввязаться.
Габриэль улыбнулся едва заметно — так улыбаются мужчины, идущие против собственной судьбы. Анри протянул ему чистый лист.
— Показывай. Кто мы такие, чтобы не поддержать семейное безумие?