Глава 10
Элоиза постучала три раза — осторожно, почти неслышно. На мгновение она даже задержала дыхание. За дверью раздался знакомый, тёплый голос Габриэля:
— Войдите.
Её сердце дрогнуло. Она медленно повернула ручку и вошла, словно переступала порог не комнаты, а собственного судьбоносного выбора.
Комната была необычайно прибрана: углы выметены, на комоде не валялось ни одной бумаги, даже свечи были расставлены ровной линией. В центре — журнальный столик, покрытый белой тканью, два кресла, поставленные друг напротив друга, как будто здесь собирались вести важнейший разговор. Габриэль сидел в одном из кресел, склонившись над бокалом. Когда он поднял глаза и увидел её, то сразу же поднялся — резким, но элегантным движением, как будто его подбросило невидимой силой. Он подошёл к ней, протянул руку. Его ладонь была тёплой, уверенной. Элоиза вложила свою — и едва сдержала дрожь, когда он поднял её руку к губам и поцеловал кончики пальцев.
— Прошу, садись, — тихо сказал он, голос его был бархатным.
— Благодарю, — едва слышно ответила она и опустилась в кресло, стараясь держать идеально прямую осанку. Только теперь она заметила: на столе стояли блюда, фужеры и бутылка вина. Пламя свечей играло на стекле багрянцем. Она осторожно сложила руки на коленях, чтобы скрыть волну напряжения, и спросила:
— Месье... Габриэль. А где все?
Он мягко улыбнулся, как улыбаются детям, которые ещё держатся за правила.
— Элоиза... не называй меня месье. Мы же говорили об этом, — напомнил он ласково. — Моя семья уехала в Париж, ты наверняка слышала об этом. Часть слуг матушка взяла с собой. Остальных... — он чуть лукаво наклонил голову, — я отправил домой до утра.
Она моргнула, почувствовав как-то слишком остро, что дом теперь пуст. Что они здесь — одни.
— Чтобы не было лишних глаз, — добавил он тише.
— Но почему вы не поехали вместе с семьёй? — осторожно спросила она.
— В отчётах появилась ошибка, финансовая, — Габриэль откинулся в кресле. — Я весь день пытался разобраться с ней. Потому и останусь до завтра.
Он замолчал. В комнате растянулась тишина — густая, как расплавленный воск. Казалось, он о чём-то думает, о чём-то большем, чем винодельня. Наконец он взял блюдо, подвинул ближе.
— Прошу... угощайся, любовь моя.
Слова "любовь моя" коснулись её кожи горячо, почти ошпарили. И только теперь Элоиза поняла, как голод свёл живот — она была на ногах весь день. Она взяла хлеб, намазала маслом, добавила кусочек мяса и осторожно начала есть. Габриэль тем временем разлил вино. Тонкое, тёмное, ароматное.
— Габриэль... я ведь не... — начала она торопливо, но он мягко прервал её:
— Сегодня — можно. Хотя бы пару глотков. Со мной.
Он смотрел ей прямо в глаза — так, что отказать было невозможно. Она прикусила губу, затем кивнула. Он протянул ей фужер. Их стекло звякнуло — тихо, почти интимно.
— За наше будущее, — произнёс он. Элоиза поднесла фужер к губам, сделала несколько маленьких глотков. Вино обволокло рот нежной сладостью, затем легкой терпкостью. Горло приятно согрелось. Через несколько минут её голова слегка поплыла — не сильно, но достаточно, чтобы мир стал мягче и легче. Габриэль наклонился вперёд.
— Элоиза? Всё хорошо? — его голос был полон беспокойства. Она подняла на него взгляд. Её нос и щёки порозовели, губы дрогнули в теплом, немного смущённом смешке.
— Конечно, всё хорошо... — прошептала она.
— Голова кружится? — уточнил он.
— Слегка...
Он улыбнулся мягко, почти нежно.
— Это опьянение... Думаю, тебе достаточно.
Габриэль встал со своего кресла и обошёл стол, останавливаясь рядом с Элоизой. Он опустился на одно колено, словно делал ей сокровенное признание, и аккуратно взял фужер с её руки, поставив его на стол и следом взял её ладонь в свою. Его пальцы медленно скользнули по её пальцам, будто изучали каждую линию, каждую мягкость кожи.
— Ты прекрасна, — сказал он тихо. Он осторожно поднёс её ладонь к своим губам и поцеловал. Элоиза чувствовала, как её сердце ударило сильнее, будто пыталось вырваться из груди. От вина, от его близости, от того, что они здесь — вдвоём, в тишине огромного пустого дома. Она подняла на него глаза, и в этот миг Габриэль выглядел совсем иначе: не уверенным наследником, не опытным художником, а мужчиной, который любит так сильно, что почти страшно.
— Я должен кое что тебе сказать, — начал он, всё ещё удерживая её ладонь. — Ты для меня... не просто тайная любовь, не просто радость ночей. С каждым днём ты становишься частью моей жизни. Той части, которую я хочу защищать. Любить. Сохранять рядом.
Элоиза почувствовала, как внутри поднялась волна тепла и страха одновременно. Она едва слышно прошептала:
— Габриэль...
Он поднялся, подвинул свое кресло и сел рядом, настолько близко, что уголки их колен почти соприкоснулись. Он мягко убрал локон с её щеки, его пальцы задержались на её коже чуть дольше, чем нужно. В комнате было тихо — слышно было лишь её дыхание да слабое трепетание пламени.
— Я знаю, что мир вокруг нас может разрушить всё, — сказал он тихо. — Но я не позволю этому случиться. Если понадобится... я пойду против всех. Даже против семьи.
Элоиза вскинула взгляд.
— Габриэль не нужно... — выдохнула она. Габриэль улыбнулся — тонко, горько, но нежно.
— Нужно...ради нас.
Её сердце дрогнуло, словно кто-то распахнул окно внутри неё и впустил туда осенний ветер — холодный и тёплый одновременно. Он взял её руку двумя ладонями.
— Позволь мне показать тебе кое-что.
Он встал и протянул ей руку. Элоиза вложила свою, и он бережно поднял её с кресла. Они вместе подошли к окну, откуда открывался вид на двор, где огоньки позднего лета ещё теплились среди темноты. Габриэль открыл шкатулку, что стояла на подоконнике. Внутри лежал небольшой предмет, завернутый в льняную ткань. Он раскрыл её — и Элоиза увидела тонкое серебряное украшение, подвеску в виде маленького голубя, держaщего в клюве оливковую ветвь.
— Это... ваше? — прошептала она.
— Это для тебя, — поправил он. — Я заказал его ещё при нашей первой встрече. Не знал, когда смогу подарить... но верил, что момент придёт.
Он застегнул цепочку у неё на шее своими тёплыми пальцами. Элоиза почувствовала тихий укол волнения — украшение было холодным, но его прикосновение обожгло кожу.
— Голубь — символ мира, — сказал он. — А ты... ты стала моим миром.
Слова ударили в сердце как колокол. Не громко, но так, что невозможно было не услышать. Элоиза подняла глаза — и впервые за весь вечер её взгляд был открытым, честным, без страха.
— Габриэль... если бы я могла... я бы не отпустила вас никогда.
Он приблизился. На этот раз — не резко, не страстно. Медленно, как будто спрашивал глазами. Она не отступила. И их губы встретились — тише, мягче, чем в оранжерее. Поцелуй был нежным, будто они оба боялись нарушить хрупкое мгновение. Пламя свечей слегка дрогнуло. Она обняла его за шею, а он осторожно провёл рукой по её спине. Их поцелуй становился всё глубже, будто каждая секунда растворяла между ними расстояние и сомнения. Дыхание Элоизы сбивалось, сердце трепетало, будто боялось не поспеть за чувствами, которые накрывали её с головой. Внизу живота поднималось странное, тёплое волнение — тревожное, сладкое, новое. Она не могла понять, происходит ли это от вина... или от того, что впервые в жизни её касаются так, с такой бережностью.
Губы Габриэля скользнули к её шее — медленно, словно спрашивая разрешения каждым движением. Его руки мягко коснулись лент на её платье, и ткань, поддавшись, плавно сползла с её плеч. Прохладный воздух коснулся её кожи, но сразу же был прогрет его тёплыми губами. Мурашки пробежали по её плечам и ключицам, будто тело впервые училось дышать. Элоизу охватило волнение — почти страх, почти восторг. Её пальцы дрожали, но не от желания отступить. Она смотрела на Габриэля и знала: она может довериться ему. Он обнял её за талию, будто боялся сломать хрупкую вещь, и прижал ближе. Элоиза тихо выдохнула, не понимая, откуда внутри берётся это странное, нежное томление, словно в груди раскрывался цветок. В следующую секунду Габриэль поднял её на руки. Она вздрогнула — от неожиданности — и прижалась к нему сильнее. Он опустил её на кровать так осторожно, будто укладывал драгоценность, и её платье скользнуло вниз, оставив её обнажённой под мягким светом свечи. Она лежала, не в силах скрыть ни дрожи, ни румянца, ни того нового ощущения, которое распускалось в груди. Габриэль смотрел на неё так, как никто и никогда. Не с вожделением — с благоговением. Будто видел перед собой чудо, которого боялся коснуться. Он наклонился и поцеловал её снова — медленно, глубоко, так, что весь мир вокруг исчез. Время растворилось. Слова потеряли значение. Когда она открыла глаза, он был уже рядом, близко, тёплый, настоящий, уязвимый. Его пальцы переплелись с её пальцами, а на лице отразилось то же чувство, что переполняло её саму: страх потерять, страх ошибиться... но ещё — любовь.
— Если что-то не так... скажи мне, — прошептал он ей в ухо. Элоиза покачала головой, прижимаясь к нему.
— Продолжай, — едва выдохнула она. Он накрыл её ладонь своей, как будто обещал защитить её от всего мира. Их дыхания смешались. Их сердца будто искали один ритм. Мир стал тише, мягче. Свеча дрогнула. И в этот миг они перестали быть раздельными. Их тела слились в одно целое, с общим тяжелым дыханием. Элоиза чувствовала как тепло разливалось по всему телу. Как будто сама ночь дышала через него — так он заполнял её изнутри, медленно, глубоко, заставляя всё внутри Элоизы дрожать и откликаться на каждое его движение. Внизу живота пульсация становилась всё ярче, будто теплая волна поднималась всё выше, растекаясь по телу мягким, сладким огнём. Из её груди снова и снова вырывались тихие, едва слышные стоны — неосознанные, чистые, такие, которые рождались сами собой, с каждым его движением. Габриэль обхватил её за талию, его ладони были горячими, уверенными, и потянул чуть ближе, будто стремился почувствовать её всей поверхностью своего тела. Ритм был медленным и ровным, как тёплый ветер среди весенних лугов — нежный, но насыщенный обещанием чего-то большого, всепоглощающего. Элоиза ощущала, как огонь внутри неё разгорается всё сильнее — огонь, подаренный ему, рождающийся из его тепла, его прикосновений, его дыхания на её шее. В какой-то миг Габриэль не выдержал — его грудь вздрогнула, и из его уст сорвался низкий, сдержанный стон. Это прикоснулось к ней сильнее любых рук: звук, в котором были желание, нежность и что-то почти священное.
Элоиза закрыла глаза, прижимаясь к нему, чувствуя, как их дыхание смешивается, как их сердца бьются в одном ритме, будто мир на мгновение стал только их — тёплым, трепетным и бесконечно близким.
***
Когда всё стихло, когда дыхание вернулось и мир снова обрёл очертания, Элоиза лежала рядом с ним, укрывшись его рукой, будто пеленою. Её щёки были розовыми, взгляд — ясным, но в глубине глаз горел новый свет. Габриэль притянул её ближе и поцеловал в висок.
— Ты... моё чудо, — прошептал он.
Элоиза не сказала ни слова, только крепче прижалась к нему, слушая, как ровно и спокойно бьётся его сердце.
***
Утро выдалось блеклым и холодным. Сквозь тонкую дымку тумана едва проступали очертания садов поместья, когда карета Габриэля выехала со двора. Он почти не спал — ночь оставила слишком много ощущений, слишком много мыслей. Но сейчас он должен был отложить их в сторону. В Париж он уезжал уже через несколько часов, и перед отъездом ему нужно было проверить винодельню. Убедиться, что его маленькая игра... всё ещё играет на его стороне. Колёса кареты мягко стучали по гравию, а Габриэль, сидя в полумраке, перебирал пальцами перчатки — тонкие кожаные полоски, которые дрожали вместе с его нервами. Не от страха, нет. Скорее — от предвкушения. Он продумал всё идеально. Часть средств исчезла ровно так, как он планировал. Не украдена. Растворена в запутанной записи, которую он сам и подменил. Винодельня встретила его прохладой каменных стен и запахом свежего дуба — бочки недавно перекатили в новый подвал. Над входом висела тишина, та самая, рабочая, сосредоточенная, как будто вся команда боялась лишний раз вздохнуть после обнаруженной пропажи. У дверей бухгалтерии его уже ждал управляющий — месье Ануар, высокий мужчина с усталым, серым лицом.
— Месье Мерсье... — начал тот, едва поклонившись. — Мы пересмотрели счётные книги. Дважды. Но пропавших средств всё ещё... нет.
— Нет? — Габриэль сделал вид, что удивлён ровно настолько, насколько позволял приличия. — Как это — нет?
Ануар вздохнул, словно заранее знал, что не удовлетворит своего хозяина.
— Мы нашли ошибку в записях за прошлую неделю. Вроде бы... одна партия поставок числится дважды. Но это всё равно не объясняет всей суммы. Есть ощущение, что её просто... никогда не было.
Габриэль удержал улыбку. Именно этого он добивался — чтобы сам бухгалтер поверил, что деньги исчезли из-за человеческого фактора, записанной не той строки, дублированного заказа, плохо подсчитанной партии виноматериала. Он сделал шаг внутрь, остановился перед раскрытой бухгалтерской книгой. Чернила, чуть выцветшие, аккуратные строки... И та самая запись. Его запись. Подделанная пером, которым он владел так же ловко, как кистью. Габриэль провёл пальцем по колонке цифр и покачал головой, скрывая удовлетворение за маской лёгкого раздражения.
— То есть вы хотите сказать, что средства «исчезли», потому что вы... — он поднял взгляд на Ануара, — запутались в собственных отчётах?
Управляющий побледнел.
— Месье... я... мы всё проверяли. Есть расхождение, но... оно не поддаётся объяснению.
И не должно поддаваться, — усмехнулся про себя Габриэль. Он закрыл книгу, аккуратно, почти нежно, будто закрывал крышку гроба над этим финансовым следом.
— Продолжайте искать, — бросил он ровным голосом. — Иначе, спрос будет с вас.
Ануар поклонился, с тревогой. Габриэль вышел, ощущая, как утренний ветер треплет полы его плаща. Туман начал рассеиваться, и виноградники раскинулись перед ним длинными рядами — бесконечные линии, похожие на нити судьбы. Он устроил это исчезновение не ради денег. Деньги — пустяк. Ему нужны были рычаги, контроль, возможность дергать за нити. И теперь одна из этих нитей была крепко в его руках — винодельня станет зависимой от него, а вместе с ней и люди, и решения. Он сел в карету, зная, что его следы покрыты туманом и небрежностью бухгалтерских записей. Когда карета тронулась, он взглянул на виноградники ещё раз. Париж ждал его.
***
Когда Габриэль прибыл в величественное поместье своей бабушки Имельды, вечер уже в самом деле был в разгаре. Карета остановилась у широких мраморных ступеней, а при входе его тут же перехватили слуги бабушки — быстрые, ловкие, прекрасно обученные тому, как обращаться с «молодым господином». Едва переступив порог своих покоев, он оказался в окружении рук, тканей, запахов крахмала и благородных духов. На него надели строгий, идеально сидящий костюм угольно-чёрного цвета, подчёркивающий его плечи и тонкую талию. Его каштановые волосы аккуратно уложили на бок. Габриэль посмотрел на своё отражение в зеркале. Лицо — спокойное. Глаза — неподвижные.
Ни одна эмоция не дрогнула. Он был готов. Или должен был быть. По лестнице вниз доносились звуки праздника — уже там звучал смех, переливалась музыка, мерцали хрустальные люстры. Он развернулся и медленно зашагал в сторону широкого пролёта, ведущего в бальный зал. В залу его накрыло волной ощущений: звон бокалов, шелест шёлка, громкий смех светских дам, крепкие запахи мужских духов, сладковатые ароматы ликёров. Всё это смешалось так плотно, что воздух казался густым.
Посреди этого великолепного хаоса стояла она — Имельда Бош. Высокая, величавая, будто сам зал и был частью её. Люди подходили к ней, поздравляли, что-то рассказывали, кланялись, смеялись. Рядом — Генриетта, мать Габриэля. Схожие черты, но у Имельды всё было острее: взгляд, улыбка, подбородок, манера держаться. Её присутствие было почти осязаемым. Имельда замечает его первой.
— Мой внучек, Габриэль! — громко, так, чтобы услышали соседние гости. Она протянула руки, и когда он подошёл, позволила поцеловать свою руку, а затем кратко, крепко обняла, пахнущая духами и дорогим вином. Отстранившись, она оценивающе взглянула на него своими стальными глазами — холодными, но внимательными.
— Ты всё больше становишься похожим на своего дедушку. В твоей крови больше ген Бош, чем Мерсье. — Она коротко, довольным гортанным звуком рассмеялась.
— Похоже на то, бабушка. С днём рождения. Как вы себя чувствуете? — Габриэль улыбнулся, но мягко, сдержанно.
— Ах, старость, — отмахнулась она. — Тут кольнёт, там кольнёт. Врач каждый день приходит, запрещает мне спиртное... Ха! Представляешь? Чтобы я, в мои годы, себе ещё и в радостях отказывала?! Да мне уже скоро в гроб, так пусть хоть уйду довольная!
Она смеялась искренне, чуть сипло.
Габриэль тоже позволил себе короткий смешок.
— Если вы смеётесь так бодро, бабушка, — значит, всё не так печально.
Имельда прищурилась, словно собираясь сказать нечто более личное. Подалась к нему чуть ближе, понижая голос:
— Ты виделся уже со своей невестой?
Слово невеста будто тихо взрезало воздух между ними. Габриэль едва заметно моргнул.
— Селин тоже здесь? — он приподнял бровь, сохраняя внешнее спокойствие. Имельда довольно кивнула.
— Конечно. Мне хотелось взглянуть на будущую хозяйку, которая однажды заменит твою мать.
На мгновение её губы дернулись — тенью удовлетворения, тенью интриги. Имельда любила власть, любила контролировать линии рода, любила выбирать. И Селин была её выбором. Габриэль кивнул, но внутри у него всё слегка сжалось. Он пришёл сюда лишь ради приличий. Но теперь ему предстояло встретиться с девушкой, которую свет уже считал его будущей женой. И Элоиза всплыла в его памяти тёплым, режущим светом. Совсем не похожим на холод золота этого зала.