Глава 7
Солнце ещё не поднялось высоко, но завтрак в гостиной уже шел своим торжественным чередом: на столе блестел фарфор, пар поднимался от чашек, в воздухе витал запах свежего хлеба и жареного мяса. Генриетта, поднявшись из-за стола, как истинная хозяйка дома, сложила руки на талии и обернулась к госпоже де Фонтан с лёгкой, отточенной вежливостью:
— Мадам де Фонтан, месье де Фонтан, — её голос был ровен и благороден, — мы просим вас остаться ещё на один день. Мы хотим устроить бал в честь будущей хозяйки поместья и пригласить тех, кого пожелает сама мадемуазель.
За столом раздался лёгкий шелест — приглашение было сказано так, будто это естественное продолжение торжеств. Мадам де Фонтан вежливо посмотрела на мужа; он отложил вилку, улыбнулся учтивой улыбкой и кивнул.
— Думаю, моя супруга и дочь будут только рады. — Его голос был тёплым, ровным. — Мы с удовольствием останемся.
— Мы очень рады это слышать, — поддержал разговор Огюст, отстукивая ножом по краю тарелки. Камиль и Габриэль обменялись коротким взглядом; в нём было удивление. Когда завтрак подошёл к концу, Селин удалилась с матерью в её покои. Мадам де Фонтан уже предвкушала — глаза её блеснули, пальцы легко пробежались по шёлку сундука, и она достала платье, излучавшее богатство: тёмно-розовый шёлк, который при любом движении играл огнями, верх покрыт белым кружевом, а по груди аккуратно вшиты три розы в тон; плечи украшали зеленые бантики, рукава — милые шарики, подол — пышные кружева. Платье было многослойным, величественно пышным — оно вещало о власти, о внимании, о взорах, которые должны были упасть на Селин в ту ночь. Селин, сидевшая в кресле с книгой, оторвала взгляд и оценила наряд холодным взглядом.
— Это слишком скромно, мама, — произнесла она спокойно, с лёгким пренебрежением. — Мне нужно нечто роскошное, чтобы все взгляды были только на мне. Чтобы Габриэль гордился, что скоро у него будет такая жена, как я.
Мадам де Фонтан на мгновение замерла, затем с лёгким раздражением бросила платье обратно в сундук и небрежно направилась к окну. Снаружи сад уже манил свежестью; по тропинке неспешно гуляла Камиль, вдыхая аромат цветущих роз, вся такая простая и живая. Взгляд мадам де Фонтан смягчился на секунду — в девочке она будто видела отголосок детства Селин. Но тут же что-то дернуло её взгляд дальше, и она заметила фигуру, идущую за Камиль. Женщина была скромно одета: розовый платок, простой сарафан поверх белой рубашки. Наряд не выделял её среди обслуживающего персонала, но лицо — лицо было иное: чистые черты, мягкий резкий профиль, свет, который не скрыть ни шёлком, ни жемчугом.
— Кто это с Камиль? — пробормотала мадам де Фонтан, не скрывая удивления. Селин фыркнула и, отложив книгу, прикинула взглядом:
— Кажется, это её гувернантка.
— Гувернантка? — переспросила мадам де Фонтан и в голосе её зазвучала нотка неприкрытого возмущения. — Рядом с месье Габриэлем находится такая девушка?Без платьев, без украшений — и всё же прекрасна. И если месье Габриэль... — она не смогла договорить, потому что слово «влюбиться» казалось ей дурным пророчеством.
— Мама, — поспешно успокоила Селин, — я уже спрашивала у служанок. Говорят, она из монастыря, без рода и имени. Никакой угрозы. Благородный мужчина не выберет кого-то без статуса вместо меня.
При этих словах глаза мадам де Фонтан сузились; в её уме уже закручивался план. Её прекрасная дочь была запасом для выгодного союза, и мысль, что какой-то «чужак» внесёт смуту в эту чётко выстроенную картину, раздражала её до костей.
— И всё же, Селин... — начала она, но та перебила: — Не переживайте, матушка. Если она станет проблемой — я с ней разберусь.
Селин снова уткнулась в книгу, а мадам де Фонтан, прикусив губу, с холодной улыбкой произнесла:
— Я прикажу подобрать тебе платья по-настоящему достойные твоей будущей роли.
В глазах матери уже мельтешили мысли: цвет, тюль, драгоценности — все средства, чтобы подчистить любой лёд и затушевать возможную искру, которая могла возникнуть в сердце наследника.
***
Вечер опускался на поместье Мерсье медленно и торжественно. За высокими окнами зала гасли последние отблески заката, и сотни свечей, расставленных по стенам и на хрустальных люстрах, зажглись мягким золотым сиянием. Музыка, лёгкая и возвышенная, струилась из оркестрового уголка, вплетаясь в гул голосов и хруст бокалов. Воздух был пропитан ароматом вина, духов и свежих цветов, что украшали зал в хрустальных вазах. Семья Мерсье принимала гостей с привычной грацией. Генриетта —величественная, собранная, с лёгкой улыбкой на устах, словно хозяйка целого мира. Огюст — степенный, доброжелательный, сдержанно шутил и приветствовал гостей, пожимая руки знакомым. Габриэль стоял рядом, держа в руках бокал шампанского. Его глаза, спокойные и усталые, скользили по лицам — одинаковым, оживлённым, пустым. Всё происходящее казалось ему тщательно отрепетированным спектаклем, где каждый знает свою роль.
— О, месье Габриэль, сколько лет, сколько зим! — громко проговорил один из светских знакомых, мужчина с пышными усами и залихватской улыбкой. Габриэль выпрямился, натянул вежливую улыбку и пожал протянутую руку.
— Добро пожаловать, месье. Действительно, давно не виделись. Как вы поживаете?
— Да что нам, потихоньку! Бизнес процветает, а значит — и жизнь в порядке! Ха-ха! — мужчина хлопнул его по плечу и, озираясь, добавил: — Где тут можно раздобыть чего-нибудь покрепче?
— Пройдите за стол, — ответила за сына Генриетта, — слуги подадут вам всё, что пожелаете.
Толпа шумела, смеялась, дамы перешёптывались, веера мягко трепетали в воздухе. Но в тот миг, когда двери зала вновь распахнулись, пространство словно замерло. Вошла Селин де Фонтан. Она ступала легко, будто скользила, не касаясь пола. На ней было платье насыщенного изумрудного оттенка —многослойное, сверкающее в свете свечей. Каждый шаг заставлял ткань переливаться, будто вода под лунным светом. Пышная юбка расходилась мягкими волнами, подол украшали ряды тончайшего кружева, а на талии цвела шелковая роза, от которой тянулись тонкие цепочки, словно нити света. На её обнажённых плечах лежала прозрачная, почти невесомая ткань, похожая на зелёный туман, а длинные перчатки подчёркивали изящество рук. Её шея была обрамлена кружевным ошейником, а в волосах, собранных высоко и украшенных шпильками с жемчугом, играло золото огня. Лицо — бледное, почти фарфоровое, губы — розовые, холодные, взгляд — уверенный, знающий свою силу. В зале воцарилась тихая зависть. Все взгляды — и женские, и мужские — устремились к ней. Генриетта едва заметно подтолкнула сына:
— Иди.
Габриэль, чувствуя, как будто его заставляют выйти на сцену, подошёл. В нём не было блеска — только выученная вежливость. Его волосы, обычно непослушные, были приглажены; костюм сидел безупречно, бабочка на шее душила чуть сильнее, чем хотелось бы.
Он слегка поклонился, протягивая руку:
— Миледи, не окажете ли мне честь — подарить ваш первый танец?
Селин улыбнулась — плавно, будто движение лилии в воде:
— Разумеется, месье.
Когда их пальцы соприкоснулись, он ощутил запах — лёгкий, но настойчивый — фиалки и пудры. Музыка сменилась на плавный вальс, и они закружились в центре зала. Габриэль держал её осторожно, почти формально; Селин, напротив, двигалась уверенно, чуть ближе, чем позволяли правила. Толпа наблюдала, восхищаясь, словно они были воплощением идеальной пары. Но Габриэль чувствовал себя не героем праздника, а его пленником. Каждый шаг отдавался тяжестью.
Селин первой нарушила тишину между ними:
— Бал восхитителен, не правда ли? Всё вокруг будто создано для нас.
— Вы правы, — ответил он спокойно. — Моя мать умеет придавать вечеру блеск.
Она слегка склонила голову, заглядывая ему в глаза.
— Вы танцуете осторожно, месье. Будто боитесь меня задеть.
— Я боюсь сделать неловкое движение, — ответил он тихо, с оттенком усталости.
— Или сказать неловкое слово? — её улыбка стала мягкой, почти вызывающей. Габриэль позволил себе короткую, натянутую улыбку:
— Возможно, и то, и другое.
Селин склонилась чуть ближе, её дыхание коснулось его щеки.
— Тогда мне стоит быть осторожнее... и всё же, — она произнесла шёпотом, — я надеялась, что вы не будете так держать дистанцию.
Её голос звучал как вызов.
Он посмотрел на неё — вежливо, но без тепла.
***
На кухне стоял густой аромат жареного мяса, пряных трав и свежего хлеба. Воздух был плотным, тёплым — как будто сама комната дышала. За большим деревянным столом сидели Мари и Элоиза. На их фартуках были пятна муки, на щеках — румянец от жара печи. Сверху доносились отголоски музыки и смеха — бал шёл полным ходом. У Элоизы в тот вечер не было никаких обязанностей: Камиль находилась в зале вместе с гостями, и дом впервые за долгое время казался ей чужим. Она пришла сюда, на кухню, не столько чтобы помочь, сколько чтобы найти спокойствие. Здесь было тепло и живо, не так вычурно, как в гостиной, где всё блестело и звенело.
— Господи, этот бал меня доконает, — проворчала Мари, энергично шинкуя листья салата. — Весь день как белка в колесе! Курица — в печь, утку — в соус, а эти знатные господа всё недовольны. У одной соль не та, у другой мясо не того цвета!
Элоиза мягко улыбнулась, нарезая хлеб ровными, аккуратными ломтями.
— Вам всем стоило бы выдать медаль за терпение, Мари. Я сама еле дышу от этого шума.
— А ты что думала? — фыркнула Мари, поднимая бровь. — У богатых аппетит особенный, особенно когда вокруг чужие глаза. Они ведь и едят не ради сытости, а чтобы показать, кто из них знатнее.
Элоиза задумчиво посмотрела в сторону двери, откуда доносились отдалённые звуки скрипки.
— А я всё думаю... неужели это действительно делает их счастливыми?
Мари усмехнулась, вытирая руки о полотенце.
— Счастье у них — в бокале и на шелке. А у нас — вот в этом хлебе, пока он тёплый. — Она указала на золотистую буханку, которую Элоиза только что нарезала. — Возьми, попробуй.
Элоиза взяла ломоть, вдохнула его аромат и осторожно откусила. Хруст корочки раздался тихо, как треск старого письма.
— Очень вкусно, — сказала она, улыбнувшись по-настоящему. — Твой хлеб — самый вкусный, какой я когда-либо пробовала.
Мари с облегчением посмотрела на неё, в её взгляде было что-то как у старшей сестры.
— Ну наконец-то ты снова улыбаешься, — тихо сказала она. — А то в последнее время ходишь будто тень. Всё хорошо?
Элоиза отвела глаза к столу, где блестели капли масла.
— Конечно. Просто... устаю. От гостей, от их взглядов, от всей этой показной суеты.
Мари медленно села рядом, её лицо стало серьёзным.
— А мне всё-таки кажется, что за усталостью скрывается кое-что ещё, — произнесла она мягко, но уверенно. Элоиза подняла на неё настороженный взгляд.
— Что ты имеешь в виду?
Мари прищурилась и, понизив голос, сказала:
— Я не слепая, дорогая. Вижу, как ты смотришь на месье Габриэля. И как он — на тебя. — Она помолчала, будто подбирая слова. — Только... береги сердце, слышишь? Мир у них жёсткий, не для таких, как мы.
Элоиза замерла, пальцы сжали нож. Её дыхание сбилось. Мари наклонилась ближе и мягко коснулась её руки.
— Но чтобы ни случилось, знай — я всегда рядом. Я не предам и не осужу.
Элоиза опустила взгляд, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлое, странное чувство — смесь благодарности и страха. Она прикусила губу, чтобы не сказать лишнего, и снова взялась за хлеб, хотя руки слегка дрожали. За стенами смех на мгновение стал громче — как напоминание о другом мире, полном блеска.
***
Гул зала становился всё плотнее — смехи, шелест платьев, звон бокалов и аромат духов смешались в единый вихрь. Габриэль стоял рядом с Селин, чувствуя, как её рука легла на его локоть чуть сильнее, чем требовала учтивость. Её улыбка сияла так же ослепительно, как и её платье.
— Ах, месье Габриэль, я должна непременно представить вас моим дорогим подругам, — произнесла Селин с мягкой интонацией, больше похожей на приказ, чем на просьбу. — Они просто умирают от любопытства познакомиться с будущим хозяином поместья.
Она повела его между группками гостей, и первые взгляды уже следили за ними.
— Мадемуазель Амели де Брюн, — произнесла Селин, останавливаясь перед девушкой с янтарными глазами. Амели изящно поклонилась, её губы тронула лёгкая улыбка.
— Мы так много слышали о вашем таланте, месье Мерсье. Говорят, во Флоренции вы были вдохновением не для одного художника.
— Тогда мне остаётся надеяться, что это были только добрые слухи, — вежливо ответил он, чувствуя, как Селин слегка напряглась.
— А это мадам Кларисса Дельваль, — продолжила Селин. — Она всегда желанный гость на любом балу.
Кларисса, женщина с блестящими глазами и лёгким ароматом жасмина, наклонилась чуть ближе, чем позволял этикет.
— Селин преувеличивает. Но... если её жених действительно так искусно пишет портреты, может, однажды и я удостоюсь кисти мастера?
Габриэль ответил едва заметной улыбкой.
— Мадам, я редко пишу портреты. Но, возможно, сделаю исключение.
Селин сжала его руку чуть сильнее, и он почувствовал, как под её улыбкой дрогнуло раздражение.
— Мадемуазель Жанин де Рошфор, — сказала Селин, обращаясь к юной девушке в светло-голубом платье.
— Месье, вы правда были в Италии? Это, наверное, так романтично! — восторженно произнесла Жанин, глаза её блестели, будто у ребёнка.
— Иногда романтика и одиночество идут рядом, мадемуазель, — ответил Габриэль с лёгкой грустью. Селин хмыкнула.
— Ах, не слушайте его. Мой жених слишком склонен к меланхолии. — И, не дав ему возразить, обратилась к другой гостье:
— Эдит Лафер. Не правда ли, ма chère, этот вечер обещает быть восхитительным?
Эдит засмеялась — громко, переливчато.
— Без сомнений, особенно если вы с месье Мерсье откроете танец ещё одним па-де-де. Вы ведь прекрасная пара!
Габриэль ответил только лёгким кивком, чувствуя, как каждая фраза в этом разговоре всё больше напоминает маску, под которой душно.
— И наконец, — Селин повернулась к женщине постарше, с осанкой и взглядом, в котором сквозила проницательность, — мадам Луиза де Морнэ, наша дорогая родственница.
— Рад встрече, мадам, — вежливо сказал Габриэль.
— Взаимно. — Её голос был спокоен, но глаза скользнули между ним и Селин с лёгкой тенью иронии. — Ваши картины, месье, говорят куда больше, чем ваши слова. Вы не из тех, кто любит маскарады.
Габриэль почувствовал, как в груди кольнуло узнавание — она увидела в нём то, что Селин старалась скрыть: чуждость этому блестящему миру.
Селин поспешно рассмеялась.
— Ах, мадам Луиза всегда говорит загадками. — И, снова взяв Габриэля под руку, отвела его в сторону.
Когда они отошли, он тихо произнёс:
— Ваши подруги очаровательны.
— Конечно. Я не держу рядом с собой других. — ответила Селин с довольным видом. Музыка сменилась, в зале закружились новые пары.
— Не хотите ли потанцевать ещё один танец со своей будущей невестой? — произнесла Селин с ослепительной улыбкой, в которой блеск жемчуга на её губах был холоднее самого взгляда. Габриэль чуть приподнял уголки губ — улыбка вышла механической, но достаточно убедительной для публики. Он взял её протянутую руку, лёгкую, холодную, как фарфор, и они снова закружились в танце. Музыка была жизнерадостной, но шаги казались ему тяжёлыми. Её юбки мягко касались его коленей.
— Вы только посмотрите на них, идеальная пара! — восхищённо прошептала мадам де Фонтан, хлопнув в ладони, словно наблюдала не за людьми, а за тщательно поставленной сценой.
— Не могу с вами не согласиться, мадам. Они просто очаровательны, — ответила Генриетта с довольным видом, приподняв подбородок.
Селин, заметив их взгляды, чуть плотнее прижалась к Габриэлю, словно желая закрепить эту картину совершенства.
— Месье Габриэль был всегда таким неразговорчивым? — спросила мадам де Фонтан, отхлёбывая вино из бокала и наблюдая за танцующей парой. Генриетта перевела на неё глаза — холодные, но исполненные достоинства.
— Габриэль — человек глубины. Он не из тех, кто тратит слова попусту. Он выбирает их так же тщательно, как краски для своих картин. Это... его изюминка. — она произнесла это слово с лёгким презрением, словно оправдывая сына, но при этом гордясь им. — Не волнуйтесь, мадам. Ещё пара встреч с мадемуазель Селин, и он непременно откроется ей.
— Вот как... — улыбнулась мадам де Фонтан. — У вас замечательный сын, вы воспитали его достойно.
Генриетта чуть кивнула, довольная тем, как звучало это признание, будто речь шла не о чувствах, а об удачной инвестиции. Когда музыка стихла и аплодисменты наполнили зал, Селин изящно освободила руку Габриэля и направилась к своим подругам — Амели, Клариссе и Жанин, — оставляя за собой шлейф духов и шелеста ткани. Габриэль остался стоять посреди зала ещё несколько секунд, словно оглушённый. Его дыхание сбилось. Он чувствовал себя куклой, которой вертели ради чужих улыбок. Он вышел на балкон, чтобы вдохнуть хоть немного свежего воздуха. Ночь была прохладной, луна отражалась в бокалах оставленного шампанского, ветер трепал занавески. Он снял с шеи тугую бабочку, ослабил воротник и оперся на перила. Из груди вырвался долгий, уставший выдох. Тишина окутала его, но мысли не умолкали. Элоиза.
Где она сейчас? Прочитала ли его письмо? Или, быть может, она тоже стоит где-то за занавесью, глядя на этот маскарад?
Он не успел додумать — позади послышался тихий стук шагов. Он обернулся. В проёме стояла Камиль.
— Тоже устала от всей этой суеты? — спросил он с усталой улыбкой, заметив, как её кудри слегка выбились из причёски.
— Да, немного. Лучше бы я сегодня писала сто писем с мадемуазель Элоизой, чем слушала все эти разговоры о шелке и бриллиантах, — пробурчала она и встала рядом, опершись на перила.
Габриэль тихо рассмеялся.
— Такова светская жизнь, сестрёнка. Пустые слова, громкая музыка и слишком много лиц, за которыми никто не живёт по-настоящему.
Камиль посмотрела на него, нахмурив брови.
— Селин сегодня такая красивая... Все взгляды только на ней. — пауза. — Кстати, когда объявят вашу помолвку?
— В конце следующего месяца, — сказал Габриэль, не поднимая взгляда. Ветер качнул пряди его волос. — Мама с отцом уже всё решили.
Камиль долго молчала. Потом тихо сказала:
— Прости, Габриэль. Если бы я была старше, я бы взяла на себя всё это. Чтобы ты мог... просто быть собой.
Он посмотрел на сестру с нежностью и грустью.
— Камиль, — перебил он её, положив руку ей на плечо. — Не говори так. Всё хорошо. Меня всё устраивает. Я женюсь на Селин, стану хозяином поместья, всё будет как положено.
Он попытался улыбнуться, но в этой улыбке не было света. Только усталость. Он обнял Камиль, притянув к себе, и она почувствовала, как тяжело бьётся его сердце.
— Всё будет как обычно... — прошептал он, глядя вдаль.
***
Элоиза сидела в своей комнате. Воздух ещё хранил запах кухни — хлеба, пряностей и лёгкий аромат жареного мяса. Она только недавно поднялась оттуда. Бал внизу всё ещё продолжался — слышались приглушённые звуки музыки, звон бокалов и смех гостей, проникающий сквозь толстые стены, словно эхо чужой жизни. Мари настойчиво отправила её отдыхать, заметив, как у Элоизы дрожали руки от усталости.
— Иди, моя хорошая, — сказала она с доброй строгостью. — Всё равно там без тебя справятся.
Но Элоизе было неловко уходить, словно она бросала кого-то на полпути. Всё же она послушалась и вернулась в свою комнату. Она сняла с головы платок — из-под него выбились тёплые пряди волос — и бросила его на кровать. Воздух был прохладен; за окном мелькали отблески фонарей сада. Элоиза подошла к столу, зажгла свечу — пламя дрогнуло, осветив её бледное лицо и глаза цвета тёплого янтаря. Она присела, привела в порядок бумаги, разложенные после вчерашних записей Камиль: аккуратно сложила листы, тетради, перья. И вдруг заметила — среди ровных стопок лежало что-то новое. Конверт. Он был сложен с удивительной аккуратностью, перевязан белой шелковой лентой, будто чьими-то очень осторожными руками. Элоиза замерла.
— Что это?.. — шепнула она, не веря своим глазам. Она взяла письмо. Бумага была плотная, чуть шероховатая, тёплая от прикосновения. На ней не было имени, ни одной надписи. В груди что-то сжалось.
Может, это Камиль? — мелькнула мысль. — Вдруг девочка хотела рассказать что-то...
Элоиза развязала ленту, и та мягко упала на стол. Сердце билось всё сильнее. Она раскрыла письмо и начала читать.
«Дорогая Элоиза,
Я не знаю, прочтёте ли вы это письмо или оно затеряется между ваших листов и забот, но я больше не могу хранить эти чувства в себе. Кажется, я, как мальчишка, влюбился в вас с первого взгляда. Ваши глаза — карие, с оттенком янтаря, как осенние листья в солнечный день. Ваши каштановые волосы, спрятанные под корнетом, ваши веснушки — будто само солнце коснулось вас. Ваш запах — лаванды и тепла, едва уловимый, но теперь он преследует меня повсюду. Ваша улыбка... Она живая, чистая, как утренний свет. Рядом с вами я словно вновь начинаю дышать. Если вы чувствуете то же самое, приходите в сад, к конюшне, когда бал закончится. Если нет — просто оставьте это письмо без ответа.
С уважением, Габриэль Месье.»
Элоиза перечитывала строки снова и снова, будто не веря, что они написаны им — человек, которого она старалась избегать, чтобы не выдать себя. Руки дрожали. Пальцы едва удерживали лист. Сердце билось так сильно, что она почти слышала его стук в висках. Она прикусила губу, чувствуя, как в груди рождается что-то между страхом и восторгом. Её дыхание стало неровным, плечи дрожали.
— Что же мне делать?.. — прошептала она, будто боялась, что стены услышат её сомнение. Элоиза посмотрела на письмо ещё раз, словно хотела запомнить каждую черту его почерка, каждое слово. Затем аккуратно сложила его, завязала ленту обратно и спрятала глубоко в сундук, между своими простыми вещами — так, будто прятала часть сердца. Она снова надела платок, чтобы хоть как-то отвлечь себя от волнения. Но время тянулось мучительно медленно. За окнами звучала музыка, потом — аплодисменты, потом — тихие голоса, смех, и всё становилось всё дальше. Прошёл, наверное, час, может, больше. Один за другим гости начали покидать поместье — было слышно, как кареты катятся по гравию, как вдалеке хлопают двери. Потом наступила тишина. Даже ветер утих. Элоиза поднялась. Сердце снова заколотилось, как тогда, когда она впервые увидела его глаза. Она подошла к двери, приоткрыла её. Коридор был пуст. Только редкий треск свечей в подсвечниках и тень от картины на стене.
— Господи, — прошептала она и, сделав глубокий вдох, шагнула наружу. Её шаги были почти неслышны. Она шла, прижимая руки к груди, чувствуя, как внутри всё дрожит от ожидания — и страха, и надежды.