Глава 8
Элоиза шла по коридорам поместья так тихо, словно сама ночь держала её за руку, помогая не выдать ни шагом, ни дыханием. Каждая доска пола казалась предательски громкой, и она замирала на миг, когда где-то вдали слышались голоса служанок, убирающих зал, где ещё недавно звучала музыка, смех, звон хрусталя. Теперь лишь отголоски бала бродили в воздухе — сладкий запах вина, увядших роз и свечного воска. Она кралась мимо зала, держась ближе к стене, сердце колотилось с каждым шагом всё сильнее. В груди росло ощущение запрета, как будто она переступала невидимую грань, которую сама себе клялась не пересекать. Когда она наконец дошла до заднего двора, свежий воздух ударил ей в лицо — прохладный, ночной, с запахом влажной травы. Луна была высокой и тонкой, как острие серебряного ножа. Элоиза укутала плечи руками, и, прячась в тени, двинулась вдоль стены поместья. Гравий тихо хрустел под её шагами. Конюшня стояла чуть в стороне — чёрная громада на фоне бледного неба, безжизненная, будто вымершая. Только где-то внутри слышалось тихое переступание лошадиных копыт. Подойдя к двери, Элоиза замерла. Сердце билось так сильно, что казалось, его можно услышать снаружи. Пальцы дрожали, когда она коснулась железного кольца ручки. Что я делаю?.. — мелькнуло в её голове. — Это безумие. Это грех. И всё же, не в силах отступить, она потянула дверь на себя. Дерево протяжно заскрипело, нарушив тишину ночи. Элоиза вздрогнула и оглянулась — не следил ли кто за ней? Но вокруг было пусто, лишь ветер пошевелил листья у стены. Она осторожно вошла. Внутри пахло сеном, лошадьми и свечным воском. Было темно, только из дальнего стойла доносилось тихое дыхание животных. И вдруг — из глубины тени прозвучал голос.
— Я думал, вы не придёте.
Элоиза вздрогнула. Сердце подскочило к горлу. Из темноты вспыхнуло пламя — Габриэль зажёг свечу. Мягкий свет скользнул по его лицу. Он стоял в нескольких шагах — без пиджака, с расстёгнутыми первыми пуговицами на рубашке и закатанными рукавами. Его волосы, прежде идеально уложенные, были теперь слегка растрёпаны. Всё в нём было живым, настоящим — не месье с бала, а человек, которому больно и хорошо одновременно.
— Как бы я могла не прийти, месье... — прошептала Элоиза, не поднимая взгляда. Голос дрожал. Он улыбнулся — тихо, почти печально, будто и сам не верил, что она стоит перед ним.
— Значит, вы чувствуете то же, что и я, — сказал он мягко, делая шаг вперёд. — Иначе бы вас здесь не было.
Он поставил свечу на деревянные ворота стойла, и свет упал на их лица — тёплый, живой, колеблющийся, словно дыхание между ними. Габриэль неуверенно протянул руку и коснулся её пальцев. Её кожа была прохладной, хрупкой, как лепесток. От этого касания по спине Элоизы пробежала дрожь. Она подняла глаза, и их взгляды встретились. В них было всё — страх, запрет, желание и что-то глубже, будто сама судьба застыла между ними.
— В письме... вы описали всё, что чувствую я, — прошептала она, едва дыша. — С того дня, как я увидела вас, месье, сердце моё не знает покоя. Но всё это... неправильно. У вас есть невеста. Я совершаю грех, даже стоя здесь перед вами.
Габриэль шагнул ближе. В его глазах загорелось что-то горячее, решительное.
— Элоиза... — он сказал её имя так, будто впервые осмелился произнести его вслух. — Это не грех — любить. Не грех быть живыми, чувствовать. Я не связан никакими узами, кроме тех, что сам готов разорвать. Я не хочу Селин. Мне не нужна роскошь, поместье, ни балы. Мне нужна только вы.
Он взял её вторую руку, и теперь их ладони были сомкнуты. Оба дрожали. В конюшне снова послышалось дыхание лошадей, тихое, ровное, будто мир вокруг затаил дыхание вместе с ними.
— Скажите хоть слово, Элоиза, — почти шептал он. — И я отдам всё, что имею. Только не молчите.
Она долго смотрела вниз, на их руки, будто именно в них могла найти ответ. Между пальцами дрожал тонкий отблеск свечи, а в груди — дрожал весь мир. Внутри Элоизы шла тихая, мучительная борьба: между долгом и сердцем, страхом и тем странным, неизбежным счастьем, которое с каждым мгновением становилось сильнее. Свеча между ними колебалась, отбрасывая живые тени на стены, и казалось, эти тени тоже слушали, как бьются два сердца. Элоиза подняла глаза, встретив взгляд Габриэля. Его глаза были такими же, какими она видела их в своих снах — внимательные, нежные, немного усталые.
— Если на то воля Божья, чтобы мы были с вами вместе, — произнесла она, едва слышно, но твердо. Голос её был тих, словно шелк, и все же в нём звучала решимость. — Я... тоже влюбилась в вас, как глупая девочка, месье.
Он будто не поверил сразу. В его глазах мелькнуло изумление, и только потом — теплый свет. Его пальцы дрогнули, и он осторожно прижал её ладони к своим губам. Его губы были горячими, дыхание неровным, как будто он только что бежал, спасая свою жизнь.
— Элоиза... — прошептал он, чувствуя, как внутри все наполняется новым, невыносимо светлым чувством. — Вы не представляете, как я счастлив это слышать.
— А вы не представляете, как я боялась сказать это, — ответила она, с трудом сдерживая слёзы. — Думала, если признаюсь, всё разрушу... всё потеряю.
— Потеряете? — он наклонился ближе, и теперь их лица были разделены лишь дыханием. — Я не позволю. Я найду способ. Я клянусь.
Некоторое время они просто стояли так, слушая, как их дыхание сливается в одно. Конюшня будто дышала вместе с ними: где-то шуршала солома, конь тихо фыркнул, запах сена смешался с ароматом лаванды, что исходил от Элоизы.
— Месье Габриэль, вдруг нас кто-то заметит, — нарушила она тишину. — Если узнают... всё может кончиться.
— Никто ничего не узнает, — уверенно сказал он. — Мы будем осторожны. Когда вы или я захотим встретиться, будем оставлять письма в одной книге — той, что лежит на полке в библиотеке, у окна. Только вы и я будем знать об этом.
— Я не уверена, что это сработает...
— Доверьтесь мне, — тихо, но решительно произнёс он. Его голос дрожал не от страха, а от силы чувства. — Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы. Теперь у меня есть ради кого бороться.
— Не разрушайте всё, что создано вашим именем, — сказала она, отступая на шаг. — Я не хочу быть причиной вашей беды.
— Вы не будете, — прошептал он, шагнув за ней. — Причиной беды буду я. И если придется, я приму это.
Она смотрела на него, и в её взгляде было столько нежности, что даже свеча казалась мягче.
— Иногда мне кажется, что Бог испытывает нас, — произнесла Элоиза. — Посылает любовь, но ставит её туда, где она невозможна.
Габриэль усмехнулся, мягко взял её за руку и повел к старой деревянной скамье в глубине конюшни. Там они сели рядом. Свеча горела неровно, бросая на стены золотые блики. Он заметил, что она дрожит, взял свой пиджак и накинул ей на плечи.
— Расскажите мне о себе, — тихо попросил он. — До того, как вы попали сюда. Я хочу знать всё, Элоиза.
Она опустила взгляд, и голос её стал мягким, но полным тяжёлой памяти.
— Я родилась в Сен-Клер, в крошечной деревне, где каждый знал каждого. Мои родители были простыми людьми — работали на земле, жили честно и бедно. Я помню, как пахло хлебом и влажной травой по утрам. Но однажды пришла беда. Они заболели, болезнь была страшная и заразная. Никто не хотел приходить. Врачи отказывались даже ступить на порог.
Она замолчала, делая вдох, будто снова проживая ту ночь.
— Однажды я проснулась — и они уже не дышали. Я сидела рядом с ними, ждала, когда проснутся. Я не понимала, что они умерли. Соседи нашли меня через недели, худую, грязную, между двух тел. Они боялись меня, думали, я тоже заражена. Но я осталась жива. Думаю, Господь тогда пожалел меня. Меня отправили в монастырь, и там я выросла. Научилась молиться, шить, читать, играть на фортепиано... — она улыбнулась едва заметно. — Там я научилась быть терпеливой. И благодарной.
Габриэль молчал, его пальцы сжали её ладонь.
— Мне жаль... — только и сказал он.
— Не стоит, — ответила она, — это было давно.
Потом они долго говорили — о картинах, что он писал во Флоренции, о море, которое она мечтала увидеть. О снах, в которых они оба искали покой. Снаружи небо светлело. Тишина становилась прозрачной.
— Уже скоро рассвет, — сказала она, тихо улыбаясь. — Мне нужно вернуться.
Он поднялся, не отпуская её руки.
— Я хочу вас проводить.
— Нет, — покачала она головой. — Если кто-то увидит нас — всё будет напрасно.
Он долго молчал, потом сказал почти шепотом:
— Тогда пообещайте, что завтра я увижу вас снова.
Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде уже отражался рассвет.
— Обещаю, — сказала она.
Габриэль провёл пальцами по её щеке — нежно, словно благословляя.
— Доброй ночи, Элоиза.
— Доброй ночи, Габриэль.
Она вернула ему пиджак и, обернувшись в полумраке, медленно вышла. Её силуэт растворился в свете раннего утра.
***
Габриэль не сомкнул глаз той ночью. Сон был невозможен — каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставало лицо Элоизы, освещённое слабым светом свечи. Её взгляд, её тихий голос, дрожащие пальцы в его ладонях. Он чувствовал, как её дыхание касалось его кожи, будто огонь и утешение в одном. Он всё ещё ощущал подушечками пальцев гладкость её щеки — такую нежную, будто прикоснись сильнее, и она исчезнет, рассыпавшись, как свет.
Он сидел у мольберта, пытаясь перенести на холст это чувство. Кисть дрожала в руке — он не рисовал Элоизу буквально, нет, — лишь очертания света и тени, как будто её присутствие растворилось в красках. На холсте было утро — небо розовато-золотое, словно то, которое вот-вот поднимется за окном. Сад за окном уже пробуждался: звенели где-то голоса слуг, лошади фыркали в конюшнях, и воздух был свеж, с примесью росы и выцветшего лета. Это был последний месяц — август. В воздухе чувствовалась неуловимая грусть конца, как будто сама природа знала, что скоро всё изменится. Габриэль отложил кисть и подошёл к окну. Сердце всё ещё билось с какой-то неукротимой, почти мальчишеской радостью. Он не узнавал себя — это было чувство, которого он не испытывал никогда. Ни в путешествиях, ни в разговорах, ни в живописи. Что-то живое, тёплое, запретное и в то же время святое. Ему хотелось смеяться, писать, кричать, бежать по саду, как безумец, просто потому что теперь у него было зачем. Тихий стук в дверь оборвал его мысли.
— Месье Габриэль, вы не спите? Вас ожидают через пятнадцать минут на завтрак, — раздался голос служанки. Он оглянулся, мгновенно вернувшись в реальность. На полу стояли неубранные краски. Он поспешно накрыл холст бордовым пледом, словно скрывая собственную душу.
— Спасибо, я скоро буду, — ответил он ровно. Послышались шаги, потом тишина. Он снял с себя одежду, ту самую, в которой был на балу, и пошёл в ванную. Холодная вода охладила кожу, но не могла успокоить кровь. Каждый вдох напоминал о ней. Каждый выдох — о том, что теперь ему придётся лгать всему дому, включая себе. Когда он вышел, накинув лёгкий халат, комната наполнилась мягким утренним светом. Он подошёл к зеркалу и долго смотрел на своё отражение — глаза блестели, будто в них зажгли новую жизнь. Он достал из шифоньера пару бежевых брюк и вишнёвую рубашку, оставив верхние пуговицы расстёгнутыми. Шёлковый шарф цвета крема он завязал небрежно, как делал это всегда, но сегодня каждое его движение имело иной смысл — будто он хотел понравиться не миру, а лишь одной-единственной. Волосы после купания были влажными, небрежно растрепались, и он не стал их укладывать. Так он чувствовал себя живым, настоящим. Не сыном мадам Мерсье, не наследником, не женихом Селин — просто человеком, который впервые в жизни любит. Он на мгновение остановился перед дверью, прежде чем выйти в коридор. Воздух в доме был наполнен ароматом свежего хлеба и кофе — жизнь продолжалась, будто ничего не произошло. Но для него всё изменилось. Проходя мимо комнаты Элоизы, он замедлил шаг. Из-за двери не доносилось ни звука, наверное она уже вовсю обучала Камиль. Он провёл пальцами по деревянной раме двери, почти не касаясь. С лёгкой, почти невидимой улыбкой он продолжил путь в гостиную — к завтраку, к матери, к Селин.
***
Элоиза стояла у окна, задумчиво глядя в сторону сада, где утренний свет ложился на листву мягким золотом. Воздух был прозрачным, чуть влажным после росы, и напоминал ей о той прохладной заре, когда она покидала конюшню. В висках всё ещё гудело от волнения, сердце не находило покоя — оно билось, будто в нём теперь жила не кровь, а пламя. Она едва осознавала, что Камиль, сидя за письменным столом, склонилась над бумагой и водила пером по строкам. Мысли Элоизы упрямо возвращались туда, где всё началось — в ту тишину, пропитанную запахом сена и лошадей, где Габриэль произнёс её имя таким голосом, что оно навсегда поселилось в её сердце. Ей казалось, что если закрыть глаза, она снова услышит тот шорох его шагов, почувствует его руку на своей — тёплую, осторожную, будто он боялся разрушить это мгновение. Она глубоко вздохнула, но дыхание сбилось. Пальцы сами легли на грудь — туда, где под тонкой тканью рубашки всё ещё отзывалось эхо ночи. Её ладонь сжалась в кулак — не из страха, а чтобы удержать это чувство при себе, спрятать его от чужих глаз, от самого мира. Когда перо Камиль перестало шуршать по бумаге, Элоиза вздрогнула и обернулась. Девушка подняла взгляд, и в её лице читалось невинное удовлетворение: письмо было закончено. Элоиза сдержанно улыбнулась, подошла и аккуратно взяла письмо, сложила его в папку — как будто это помогало ей вновь обрести спокойствие.
— Чем вы хотите заняться, мадемуазель? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она села рядом, сложив руки на столе, и улыбнулась.
— Хм... может, вы продолжите меня учить вышивке? — с лёгким смущением сказала Камиль, а потом добавила, слегка прищурившись: — Кстати, вы сегодня необычайно красивы, мадемуазель Элоиза. Ваше платье... впервые вижу его на вас.
Элоиза невольно коснулась подола. На ней и правда было новое — точнее, забытое платье. Белая винтажная рубашка с небольшим бежевым камнем на воротнике, лёгкие длинные рукава, а к ним — вишнёвая юбка в тонкую полоску, подчеркнутая тонким шёлковым поясом. Внизу кружевная вышивка мягко переливалась в лучах света. А волосы — впервые она не убрала их под платок. Каштановые локоны спадали свободно. Она улыбнулась, тихо ответив:
— Благодарю вас, мадемуазель Камиль. Это платье я надеваю, когда у меня хорошее настроение.
— Ах, вот как! — воскликнула Камиль с живым интересом. — И что же так вас радует сегодня? Приснился хороший сон?
Элоиза опустила взгляд. Щёки едва тронулись румянцем, но улыбка не исчезла. Она на мгновение позволила себе вспомнить: шёпот, дыхание, руки, запах ночи. Всё это теперь казалось сном, слишком прекрасным, чтобы быть реальностью.
— Да, — тихо сказала она, поднимая глаза на Камиль. — Очень хороший сон.
На мгновение между ними повисла тишина, наполненная теплом и чем-то неуловимо личным. Затем Элоиза, вернув себе мягкую, привычную улыбку, спросила:
— Итак, что вы хотите вышивать сегодня?
— Цветы, — оживлённо ответила Камиль. — Много цветов. Таких, как в нашем саду. Скоро осень, и я хочу, чтобы они сохранились хотя бы на ткани.
Элоиза кивнула, почувствовав в её словах что-то трогательное — то же стремление удержать мгновение, что жило и в ней самой.
— Прекрасная идея, — произнесла она. — Пусть ваши цветы не увядают никогда.
Она достала из коробки пяльцы, шелковые нити и, опуская взгляд на ткань, позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Камиль села у окна, держа в руках пяльцы. Её тонкие пальцы перебирали шелковые нити, подбирая нужный оттенок зелёного, и вдруг она остановилась, словно задумавшись о чём-то глубже, чем простая вышивка. За окном ветер шевелил листву.
— Мадемуазель Элоиза, — тихо сказала Камиль, не поднимая взгляда. — Почему приходит осень? Почему всё умирает, когда ещё кажется, что лето только началось?
Элоиза чуть замерла с иглой в руке. Она подняла глаза на окно — там солнце было мягким, но ярким, а в воздухе уже чувствовалось что скоро осень.
— Осень приходит, потому что всё в мире должно меняться, — ответила она мягко. — Даже самые красивые вещи не могут длиться вечно.
— Но это несправедливо, — нахмурилась Камиль. — Цветы ведь такие хрупкие. Они живут всего несколько недель... А потом умирают. Почему Бог делает так, что прекрасное исчезает?
Элоиза положила вышивку на колени и тихо улыбнулась — с лёгкой грустью, в которой чувствовалось что-то личное, сокровенное.
— Может быть, потому что Он хочет, чтобы мы ценили это прекрасное, пока оно рядом. Ведь если бы цветы цвели вечно, мы бы перестали замечать их красоту.
— Но ведь больно, — сказала Камиль, глядя в окно. — Смотреть, как они вянут. Как будто сердце вместе с ними.
Элоиза кивнула.
— Да, больно... Но иногда именно эта боль напоминает нам, что мы живы. И что в мире есть место для чудес. Осень — это не конец, мадемуазель Камиль. Это просто время, когда природа отдыхает, чтобы весной снова воскреснуть.
Камиль повернулась к ней, задумчивая.
— А люди... они тоже как цветы? Тоже умирают, чтобы потом... вернуться?
Элоиза на миг опустила глаза. В памяти вспыхнуло лицо Габриэля, его слова, его взгляд, полный веры в невозможное. Она вдохнула, чтобы не дать чувствам выдать себя.
— Я думаю, душа человека не умирает, — произнесла она тихо. — Она просто... засыпает, как сад под снегом. А потом Бог пробуждает её, когда приходит время.
— Тогда, — прошептала Камиль, с улыбкой глядя в окно, — может, и мои цветы однажды проснутся снова.
— Конечно, проснутся, — мягко сказала Элоиза, наклоняясь к ней и поправляя складку на её платье. — Всё, что создано с любовью, не исчезает. Оно просто ждёт весны.
Некоторое время обе молчали. За окном ветер поднимал в воздух новые листья, и один из них медленно опустился на подоконник — жёлтый, хрупкий, как воспоминание. Элоиза посмотрела на него и подумала, что, возможно, и её любовь сейчас похожа на этот лист — обречённая, но всё ещё прекрасная, пока жива.
***
— Мы будем рады, когда вы снова посетите нас, — сказал месье Огюст, чуть наклоняя голову и крепко пожимая руку месье де Фонтану. В его голосе звучало уважение, но в глазах — осторожность, как у человека, привыкшего к переговорам, где улыбка часто скрывает расчёт.
— Следующий визит, как и было условлено, состоится в конце месяца, — ответил месье де Фонтан, вежливо улыбаясь. — Время подходящее: мы как раз собирались объявить о помолвке наших детей.
— Разумеется, — с легкой гордостью произнесла мадам Генриетта. Её глаза блеснули — не от радости, а от удовлетворения. — Мадемуазель Селин, быть может, вы возьмёте на себя организацию бала в честь этого счастливого события?
— Бал? — Селин чуть склонила голову, её светлые локоны мягко качнулись. — Звучит восхитительно. Возможно, я приеду немного раньше родителей, чтобы всё подготовить должным образом.
— Как вам будет угодно, мадемуазель, — ответила Генриетта, приподняв подбородок. Её улыбка была безупречной, но в ней не было тепла — только холодная вежливость, свойственная людям, привыкшим держать дистанцию даже в радости.
— До скорой встречи, мадемуазель Селин, — произнёс Габриэль, делая шаг вперёд. Его голос был ровен, почти слишком спокойным, словно каждое слово он вымерял заранее. Он взял руку Селин, утопающую в тонкой перчатке из светлого шелка, и легко коснулся её губами.
— До скорой встречи, месье Габриэль, — ответила она мягко, сдержанно. В её взгляде мелькнуло ожидание — крошечная надежда, что он скажет что-то ещё, хоть слово, хоть намёк на искренность. Но Габриэль молчал. Его глаза, серые, холодные, смотрели прямо, но будто сквозь неё. И Селин, почувствовав этот ледяной ветер между ними, опустила ресницы и села в карету. Колёса медленно тронулись по гравию, лошади фыркнули, и экипаж семьи де Фонтан скрылся за воротами. На дворе осталось лишь эхо — мягкий след от уехавшего визита и ощущение тишины, которая повисла в воздухе. Огюст стоял с прямой спиной, наблюдая, как пыль оседает на дороге. Генриетта, всё ещё в идеально сидящем платье синего цвета, первой нарушила молчание:
— Габриэль, ты сегодня какой-то... иной. Твоё лицо словно светится. Неужели вчерашний бал так повлиял на твоё настроение? — её голос был ровным, но в нем чувствовалась скрытая настороженность. Габриэль улыбнулся — легко, непринуждённо, будто отмахиваясь от подозрений:
— Возможно, матушка. Время от времени и я имею право на хорошее настроение.
Генриетта внимательно посмотрела на него, словно пытаясь разгадать выражение его глаз. Но там — ни тени сомнения, ни следа беспокойства. Только усталость, тщательно прикрытая благородной осанкой. Она чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Лишь коротко вздохнула и направилась в сторону дома, а Огюст молча последовал за ней. Габриэль остался на мгновение стоять во дворе. Ветер тихо прошелестел среди розовых кустов, вдалеке зазвенели колокольчики на воротах. Он вдохнул полной грудью, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее, чем должно.
— Не хочешь прогуляться? — обернулся он к сестре. Камиль, вся в белом платье с вышитыми веточками лаванды, посмотрела на него с лёгкой улыбкой.
— С удовольствием, братец. — Она взяла его под локоть, и они неспешно направились в сторону сада. Дорога петляла между высоких кустов жасмина, густо цветущих даже в жару. Воздух был тяжел от сладкого аромата, и пчёлы лениво кружили над белыми лепестками. Августовское солнце стояло в зените, безжалостно паля по плечам. Тени от листвы ложились на землю прерывистыми пятнами, как отпечатки времени. Габриэль шёл рядом с сестрой, чуть замедлив шаг. Он насвистывал какую-то старую мелодию, лёгкую, будто беззаботную, и при этом взгляд его то и дело поднимался к небу — безоблачному, глубокому, как будто сама жизнь вдруг заиграла для него новыми красками. Камиль держала его под руку, глядя вперёд, но изредка украдкой поглядывала на брата. В его лице было что-то изменившееся: в нём исчезла прежняя холодность, появилось тепло, которого ей так не хватало с его возвращения.
— Ты сегодня особенно счастлив, братец, — сказала она, чуть прищурившись от солнца. — Прямо как мадемуазель Элоиза.
Он приподнял бровь.
— Как Элоиза? Что ты хочешь этим сказать?
Камиль улыбнулась.
— С утра она просто сияет. Даже надела новое платье — белую рубашку с бежевым камнем на воротнике и ту вишнёвую юбку в полоску, которую никогда раньше не носила. А главное — сняла платок. Её волосы, такие тёплые, каштановые, рассыпались по плечам. Она выглядела... по-настоящему счастливой.
Габриэль замедлил шаг, но улыбка не сошла с его лица.
— Вот как... И что же она сказала о причине своего счастья?
— Сказала, что приснился хороший сон. — Камиль задумчиво покачала головой. — Но ведь невозможно от одного сна так сиять весь день, правда? Сон — это всего лишь сон. Даже самый приятный быстро тает из памяти.
Габриэль посмотрел вдаль, на белую дорожку, теряющуюся за изгибом сада.
— Иногда сны бывают не просто сновидениями, — сказал он тихо. — Иногда они напоминают нам то, о чём мы боялись мечтать. Такие сны не уходят. Они живут где-то глубоко, под сердцем.
Камиль посмотрела на него внимательнее.
— Ты говоришь так, будто сам видел такой сон.
Он усмехнулся, но глаза его потеплели.
— Возможно, сестрёнка. И, может быть, я всё ещё не проснулся.
Она засмеялась, звонко, по-детски.
— Тогда я надеюсь, что и мне приснится когда-нибудь что-то такое — хороший сон, который не закончится наутро, а останется со мной навсегда. Чтобы каждый день я могла просыпаться и улыбаться, как мадемуазель Элоиза.
Габриэль взглянул на неё с нежностью и легкой грустью.
— Я желаю тебе именно такого сна, Камиль. Но будь осторожна — иногда самые прекрасные сны оказываются реальностью, за которую приходится дорого платить.
— Всё равно стоит рискнуть, — сказала она после паузы, и на её губах появилась задумчивая улыбка. — Ведь если сердце хотя бы раз по-настоящему ожило — значит, оно того стоило.
Габриэль ничего не ответил. Он лишь посмотрел в сторону поместья.
***
Генриетта сидела в своём кресле, утопая в мягких подлокотниках, будто в роскошной клетке. Воздух кабинета был густ от запаха табака и полированного дерева. В пальцах она держала тонкий, изящный мундштук, из которого тянулась тонкая струйка дыма. Она глубоко затянулась, чуть прищурив глаза, и на мгновение замерла, будто пыталась прочесть некую тревожную мысль в собственных ощущениях.
— Не нравится мне это... — пробормотала она почти шепотом, но с металлическими нотками в голосе. Дым мягко скользнул из её губ, расплываясь серебристым облаком.
— Что прости, дорогая? — поднял голову Огюст, откладывая бумаги. Его ровный, усталый голос разрезал тишину, словно лезвие. Он сидел за массивным письменным столом, залитым солнечными бликами, в белоснежной рубашке, слегка расстёгнутой у ворота.
— Говорю, не нравится мне всё это... — повторила она, постукивая мундштуком о край пепельницы. — Мне ведь не одной показалось, как Габриэль сегодня сияет. Словно влюблённая рыбка.
На губах Огюста мелькнула тень улыбки.
— Влюблённая рыбка? Но в кого же? В мадемуазель Селин, конечно.
Генриетта медленно повернула голову к мужу, в её взгляде блеснула холодная искра.
— Нет... к Селин его глаза ледяны. — она выпустила ещё одно облако дыма, чуть скривив губы. — Может, я надумываю... но что-то изменилось. Я мать — чувствую, когда с сыном не всё так, как должно быть.
— Дорогая, — спокойно ответил Огюст, поправляя очки на переносице, — думаю, не стоит искать тревогу там, где её нет. Если Габриэль наконец перестал хмуриться — это только к лучшему. Ему пошла на пользу атмосфера праздника.
Генриетта фыркнула, откинулась в кресле и взяла со стола серебряный колокольчик. Тонкий, звонкий звук разорвал воздух. Почти мгновенно в дверях появилась служанка — молодая, с опущенными глазами и аккуратным передником.
— Мадам, вы звали? — произнесла она почтительно, склоняя голову.
— Скажи-ка, — холодно начала Генриетта, — вчера после бала ты ничего подозрительного не заметила?
Служанка подняла взгляд, испуганно моргнула.
— Нет, мадам. После бала мы начали прибирать зал, всё было спокойно.
— А мой сын? — перебила Генриетта. — Когда он вернулся в свои покои?
Служанка замялась, покраснела.
— Не знаю, мадам. Но если прикажете, я спрошу у других — может, кто-то видел или слышал.
— Да, так и сделай. И поторопись. — Генриетта махнула рукой, как будто отмахиваясь от мухи. Служанка поклонилась и спешно вышла, притворив за собой дверь. Некоторое время стояла тишина, слышно было только, как Огюст перекладывает бумаги. Затем Генриетта цыкнула языком, потушила сигарету, аккуратно уложив мундштук в пепельницу, и поднялась. Она подошла к окну, отодвинула тяжелую штору. Во дворе жизнь текла своим чередом: слуги таскали ведра, кареты скрипели на гравии. И вдруг взгляд её остановился. У колодца стояли Мари и Элоиза — молодая девушка помогала нести воду на кухню. Генриетта прищурилась. На солнце Элоиза казалась почти нереальной — свет играл в её волосах, кудри сияли мягким каштановым отливом. Простое платье сидело на ней удивительно изящно: тонкая талия, лёгкий изгиб шеи, спокойное выражение лица... девка была чертовски хороша. Генриетта чуть прикусила губу, задержав взгляд дольше, чем следовало. В её глазах промелькнула мысль — быстрая, опасная, почти ревнивая.