Глава 6
Габриэль сидел в полумраке своей комнаты, облокотившись на край кровати. На тумбе у изголовья горела единственная свеча, её пламя дрожало, отбрасывая тени на стены, словно отражая его собственное беспокойство. Он только что вернулся от отца — тот вновь утомлял его длинными речами о виноградниках, налогах и клиентах. Всё это звучало так бесконечно пусто. Когда отец говорил о процентах и урожаях, Габриэль ловил себя на мысли, что видит перед собой не человека, а лишь голос, требующий подчинения. Он сослался на усталость, закрыл за собой дверь и теперь сидел, чувствуя, как в груди постепенно нарастает глухая тяжесть. Все его мысли, как по кругу, возвращались к Элоизе. К её голосу, мягкому, будто шелест травы под вечерним ветром. К тому, как она смотрела на него — не так, как остальные. Без страха. Без ожиданий. Просто... видела.
Он пытался отвлечься, рассматривать бумаги, писать что-то — но чернила расплывались, строки теряли смысл. Он хотел видеть её улыбку. Её глаза. Хотел, чтобы она смотрела только на него, чтобы этот взгляд принадлежал ему одному. Хотел коснуться её волос, скрытых под корнетом, и почувствовать их тепло. Он откинулся на кровать, закрыл лицо ладонями и сдавленно простонал.
— Чёрт... что со мной?! — выдохнул он, сорвавшись почти в рычание.
И в этот момент — тихий стук в дверь. Он замер. Сердце будто на мгновение перестало биться.
Стук повторился, мягкий, нерешительный. Он поднялся, накинул жилет и открыл дверь.
На пороге стояла Элоиза. В руках она держала небольшой свёрток, завёрнутый в нежную бумагу. Её лицо освещалось светом коридорной лампы, и на мгновение ему показалось, что перед ним — видение.
— Добрый вечер, месье Габриэль, — сказала она с лёгкой улыбкой.
Он кивнул, чувствуя, как пересыхает в горле.
— Добрый вечер, мадемуазель Элоиза. Чем обязан вашему визиту?
Она чуть смутилась, пальцы сжали свёрток.
— На самом деле... я пришла, чтобы отдать вам подарок. — Она подняла взгляд. — Помните, когда я ездила в город? Я увидела вот эти мелки и подумала... что они могли бы вам понравиться.
Она протянула ему свёрток.
В груди у него что-то болезненно сжалось. Сердце отозвалось внезапным, необъяснимым теплом.
— Благодарю вас, — тихо сказал он, принимая подарок. — Это... совершенно неожиданно.
Элоиза опустила взгляд, чувствуя, как щеки наливаются румянцем. Чтобы прийти к нему, она весь день набиралась смелости. Репетировала слова, пыталась придумать, как не показаться глупой. И всё равно сейчас её голос дрожал.
— Тогда, пожалуй, я должен сделать вам ответный подарок, — произнёс Габриэль после короткой паузы.
— Ответный подарок? — Элоиза подняла взгляд, удивлённо моргнув.
— Да. Вы ведь хотели увидеть мои картины, не так ли? — Он улыбнулся уголком губ. — Прошу, позвольте мне показать их вам.
Он приоткрыл дверь шире.
— О, я не уверена, что это... правильно. Уже поздно, и... — начала Элоиза, но не успела закончить.
Габриэль мягко взял её за руку. Его прикосновение было тёплым, и от этого по коже пробежала дрожь.
— Всего на минуту, — прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто такое, от чего ей стало трудно дышать. Она шагнула внутрь. Комната утопала в беспорядке — на полу валялись бумаги, кисти, уголь, раскрытые книги. На столе стояли баночки с красками, некоторые уже засохшие. Всё дышало жизнью, но какой-то неукрощённой, страстной.
Габриэль подошёл к большому сундуку у стены, открыл его и стал доставать картины.
— Это я писал в Италии. Вид моря на рассвете, когда ещё тихо, и только первые лучи солнца касаются воды.
Он показал ей полотно — и Элоиза ахнула. Море на картине словно дышало, небо было живым. Ей показалось, что она слышит шелест волн и запах соли.
— Это... невероятно, — прошептала она. — Как будто это не краска, а сама жизнь.
Габриэль улыбнулся.
— А это — старик из Неаполя. Он продавал апельсины на пристани. Я не мог пройти мимо.
Он показывал одно полотно за другим: сцены улиц, людей, которых встречал, мгновения, которые хотел удержать. Элоиза слушала, не в силах оторвать взгляд. В каждом мазке чувствовалось что-то личное, почти болезненное.
— У вас... удивительный дар, — наконец сказала она. — Вы видите мир так, как никто другой.
Габриэль посмотрел на неё. Свет свечи освещал её лицо, глаза блестели, отражая его собственный огонь. И в тот миг ему показалось, что весь смысл его жизни — не в картинах, не в вине, не в семейных делах, а в этом взгляде. Элоиза почувствовала, как её сердце вновь забилось быстро, неровно — будто птица, захваченная в клетку. Горло пересохло, дыхание стало неглубоким, сбивчивым. В груди поднялась волна непонятного трепета, и она вдруг осознала, как близко он стоит, как в воздухе между ними смешались запах краски, табака и его тёплого тела.
Она отвела взгляд, прикусила губу — и попыталась вернуть себе самообладание.
— Простите... — её голос прозвучал тише, чем она ожидала. — Я, кажется, слишком задержалась в ваших покоях. Если кто-то увидит... слуги могут... неправильно понять. — Она опустила глаза, чувствуя, как пылают щёки, и поспешно направилась к двери. Шаги отдавались в тишине комнаты, но она не успела сделать и трёх — как почувствовала, как тёплые пальцы вновь коснулись её руки. Она замерла. Его прикосновение было мягким, почти робким, но от него по коже побежали мурашки, словно электрический ток прошёл сквозь всё тело. Элоиза медленно повернулась к нему.
— Месье?.. — прошептала она, едва дыша. Габриэль стоял совсем рядом. На лице его отразился какой-то внутренний разлад — будто две силы боролись внутри него: желание и долг, разум и чувство. Взгляд метался, потом застыл на ней. Несколько секунд тянулись бесконечно, пока он, наконец, не выдохнул.
— Мадемуазель... — произнёс он тихо, почти шёпотом, и на мгновение казалось, что он собирается сказать что-то ещё. Но вместо этого лишь слабо улыбнулся и медленно отпустил её руку. Её ладонь осталась тёплой — как будто прикосновение всё ещё не исчезло.
— Спокойной ночи, — сказал он, отступая на шаг. Элоиза подняла взгляд. В её глазах мелькнуло что-то — нежность, непонимание.
— И вам спокойной ночи, месье Габриэль, — ответила она мягко и, чуть поклонившись, вышла. Дверь закрылась. Тишина вернулась, но воздух всё ещё дрожал. Габриэль стоял посреди комнаты, глядя на ту самую дверь, за которой исчез её силуэт. Сердце билось тяжело, словно он только что сдержал нечто, что грозило разорвать его изнутри.
Он провёл рукой по лицу, сжал кулак, и с горечью выдохнул:
— Что ты со мной делаешь, Элоиза...
Свеча на тумбе догорала, опускаясь в капли воска, а на столе ещё лежала коробка с мелками — её подарок, такой простой и невинный. С тех пор минула неделя. Для Элоизы эти дни тянулись мучительно долго, как если бы кто-то растянул время и заставил её сердце жить в постоянном ожидании. Она избегала встреч с Габриэлем, прятала взгляд, когда он проходил мимо, спешила повернуть в другую сторону, если слышала шаги в коридоре. Каждый раз, когда он оказывался рядом — пусть даже просто здоровался — в груди вспыхивало то знакомое, тревожное чувство, которое она не могла ни объяснить, ни контролировать.
День и ночь он не покидал её мыслей. Она вспоминала его глаза — внимательные, тёплые, но с какой-то скрытой болью; вспоминала, как он тогда взял её за руку, когда она хотела уйти, как его пальцы будто бы просили её остаться. С тех пор прикосновение это жило в её памяти — тихое, но настойчивое, как пульс под кожей. Каждую свободную минуту она молилась — искренне, со слезами, прося Господа показать ей путь.
— Если это искушение, — шептала она, склоняясь над кроватью, — дай мне силы отвернуться от него. Если это чувство — не моё, сотри его, Господи, пока оно не погубило и меня, и его.
Но стоило ей закрыть глаза — и перед ней снова вставал Габриэль: его улыбка, голос, взгляд, тот лёгкий запах одеколона и табака, от которого у неё перехватывало дыхание. Она знала, что это неправильно. Он — наследник дома Мерсье. А она — всего лишь гувернантка, пришедшая из монастыря, без имени, без родни, без права даже мечтать. Мари как-то сказала, что у него уже есть невеста, из семьи Де Фонтан — богатой, знатной. Девушка, которая должна приехать к концу месяца.
Каждое воспоминание об этом вонзалось в сердце Элоизы острым уколом — и всё же она молилась не о том, чтобы та не приехала, а о том, чтобы самой перестать чувствовать.
Она знала: если мадам Генриетта хоть что-то заподозрит, она не пощадит. И будет права. Ведь Элоиза пришла сюда служить, а не влюбляться. С каждым днём ей становилось всё тяжелее дышать. Она часто уходила в церковь по воскресеньям — там, под прохладным каменным сводом, где витражи играли светом, она чувствовала, что её сердце успокаивается. Пусть ненадолго, но возвращается тишина. Однажды, вернувшись из церкви, она сразу заметила — в поместье что-то изменилось. Во дворе стояли чужие кареты — чёрные, лакированные, украшенные гербами. Лошади переступали копытами, лакеи суетились, а воздух был наполнен тревожным ожиданием. Войдя внутрь, Элоиза увидела, как в холле слуги бегали туда-сюда, поднимая ящики, развешивая драпировки, полируя серебро. Всё напоминало подготовку к приёму, только в спешке и без привычной организованности. Она поспешила на кухню, где всегда можно было узнать правду. Там, как и ожидалось, стояла Мари, по-прежнему энергичная, с красными от жара щеками, быстро шинкующая овощи.
— Привет, Мари, — сказала Элоиза тихо. Мари вздрогнула, нож звякнул о доску.
— Святой Боже, Элоиза! — выдохнула она, вытирая руки о фартук. — Хоть бы шаги потише делала! Я чуть не порезалась!
Элоиза улыбнулась уголками губ.
— Прости, я не хотела тебя напугать. Просто... вся эта суета... Что происходит? Почему весь дом на ногах? И чьи это кареты во дворе?
Мари закатила глаза, отложила нож и устало выдохнула:
— А, это... Семья Де Фонтан. Они, видите ли, решили, что умнее всех, и приехали раньше срока. Мол, «мы проезжали мимо и решили заехать». Ага, как же! На самом деле — приехали заключать контракт о помолвке мадемуазель Селин и месье Габриэля. — Она раздражённо взмахнула ножом в воздухе. — Так что теперь весь дом вверх дном!
Элоиза почувствовала, как всё внутри оборвалось.
— Невеста месье Габриэля... приехала? — спросила она едва слышно.
— А как же! — оживлённо ответила Мари. — И что за красавица, Элоиза! Ты бы только видела! Настоящая леди — походка, взгляд, осанка. И платье — словно из самого Парижа привезли...
Но Элоиза уже не слушала. Слова Мари тонули в гуле её мыслей.
Её пальцы сжались в складках юбки, дыхание стало неровным.
***
— Мадам де Фонтан, месье де Фонтан — добро пожаловать. Мы чрезвычайно рады вашему спонтанному визиту! — с безупречной вежливостью произнёс Огюст Мерсье, поднявшись со стула. Гости уже расположились в гостиной. Комната, наполненная мягким светом, казалась душной от запаха духов, шелка и тяжёлого фарфора. С одной стороны длинного стола сидели супруги де Фонтан и их дочь Селин, с другой — месье и мадам Мерсье, а рядом, чуть поодаль, Габриэль. Генриетта Мерсье, как всегда, была безупречна: идеальная осанка, руки сложены на коленях, в уголках губ — та отточенная улыбка, что никогда не доходила до глаз. В её взгляде сквозил лёд, но слова были обёрнуты в шёлк.
— Это мы рады, что вы смогли нас принять, да, дорогой? — мягко произнесла мадам де Фонтан, бросив взгляд на мужа. Она была женщиной с холодной красотой — безупречной, как фарфоровая статуэтка: светлые волосы, собранные в гладкую причёску, глаза цвета бледного неба, кожа почти прозрачная. Её муж, месье де Фонтан, был таким же — высокий, безукоризненно выбритый, с тонкими чертами лица и слегка надменным выражением губ. Селин напоминала мать до мелочей: та же утончённость, та же осанка, то же неестественное спокойствие, будто каждое движение рассчитано. На ней было платье из дорогого шёлка — светло-лавандовое, струящееся, с кружевным лифом и золотыми застёжками. На шее поблёскивал жемчуг, а пальцы украшали кольца. Всё в ней говорило о статусе, о деньгах — и о сознании собственной значимости.
— Да, милая, — кивнул месье де Фонтан, пригубив чай и чуть скривившись, будто аромат оказался не столь утончённым, как он привык.
Генриетта вежливо улыбнулась, но в её голосе прозвенел металл:
— Габриэль, не мог бы ты показать мадемуазель Селин наш сад? Уверена, он ей понравится. Ведь, быть может, вскоре она станет хозяйкой этого поместья.
Фраза повисла в воздухе, как лезвие.
Габриэль, сидевший молча, словно отрешённо, поднял взгляд. На миг в его глазах мелькнула тень — усталость, раздражение, может быть, протест — но он лишь коротко кивнул, встал и вежливо протянул руку:
— Соизволите ли вы, мадемуазель Селин, прогуляться со мной по саду?
— С удовольствием, месье Габриэль, — ответила она лёгкой, отточенной улыбкой и положила свою тонкую руку в его ладонь. У неё был легкий южный акцент, что придавало ей некую изюминку. На улице солнце ослепительно отражалось от белых плит террасы, воздух был пропитан ароматом жасмина и роз. Они шли по гравийной дорожке, и под ногами тихо шуршали мелкие камушки.
— Я много слышала о вас, месье, — первой нарушила тишину Селин, её голос звучал ровно, как будто она читала заранее выученный текст. — Даже видела несколько ваших картин. Говорят, вы талантливый художник.
Габриэль краем губ улыбнулся — устало, почти невежливо:
— Неужели?
— Да. Я, признаться, не слишком разбираюсь в искусстве, но у вас, кажется, дар. Вы пишете душой, так говорят. — Она посмотрела на него с искусственной мягкостью, касаясь его руки чуть дольше, чем позволяли приличия.
— Наверное, — ответил он тихо, не глядя на неё. Они шли мимо аллеи роз, когда впереди показалась яблоня, её ветви сияли в лучах солнца. Под деревом, на расстеленной скатерти, сидели Камиль и Элоиза — спокойные, сосредоточенные, словно время для них текло иначе. Селин сразу заметила их.
— О? Кто это? Служанки отдыхают?
— Это моя сестра и её гувернантка, — ответил Габриэль. Его взгляд на мгновение задержался на Элоизе. Она писала что-то в блокноте, и он ощутил, как внутри всё сжалось.
— Ваша сестра? Я непременно хочу с ней познакомиться! — оживилась Селин, её шаг стал быстрее.
— Как пожелаете, — тихо сказал он.
Когда они подошли, Камиль читала книгу, а Элоиза делала записи. Солнце пробивалось сквозь листья, ложась золотыми бликами на их плечи.
— Привет, Камиль. Здравствуйте, мадемуазель Элоиза, — произнёс Габриэль. Элоиза подняла взгляд, и на мгновение их глаза встретились. В груди у неё всё оборвалось — она тут же встала, поклонилась, сначала ему, потом гостье, и отступила в сторону.
Селин скользнула по ней взглядом — коротким, равнодушным, будто смотрела на часть сада, а не на живого человека.
— Тебя зовут Камиль? — спросила она, наклоняясь к девочке.
— Да, — ответила Камиль.
— Я Селин де Фонтан. Очень рада познакомиться.
— Вы невеста Габриэля? — спросила Камиль прямо. Селин рассмеялась — звонко, чуть наигранно:
— Пока ещё нет, маленькая мадемуазель, но, возможно, скоро.
Габриэль почти не слышал их. Он смотрел на Элоизу, стоявшую чуть в стороне, напряжённую, как струну. Каждый раз, когда он ловил её взгляд, она опускала глаза, будто старалась стереть само присутствие между ними. Но сердце билось всё сильнее. И вдруг она подняла на него взгляд. Всего на миг — и всё вокруг будто исчезло.
— Камиль, пойдёшь с нами прогуляться? — спросила Селин, не замечая ничего происходящего рядом.
— К сожалению, мадемуазель, у меня скоро урок фортепиано. Придётся отказаться, — вежливо ответила Камиль.
— Как жаль! Ну что ж, месье, вы ведь ещё не всё мне показали, — сказала Селин и вновь взяла Габриэля под руку. Они ушли вдоль дорожки, её платье шелестело о траву. Камиль, нахмурившись, проводила их взглядом:
— Какая неприятная особа, — пробормотала она, и в голосе звучало возмущение, совсем не по-детски.
Элоиза мягко улыбнулась, стараясь скрыть дрожь.
— Почему же, мадемуазель? Мадемуазель Селин очень красивая леди, из хорошей семьи. У неё безупречные манеры.
— Потому что она фальшива, — сказала Камиль серьёзно. — Вот вы — другая. От вас идёт тепло. А от неё... нет.
Элоиза опустила глаза, стараясь не показать, как дрогнули её пальцы.
— Не судите поспешно, Камиль. Это лишь первое знакомство. Возможно, она хорошая девушка.
— Такие богатые и знатные люди редко бывают хорошими, мадемуазель Элоиза, — произнесла Камиль, хмуря брови и упрямо поджимая губы. — Пусть мне всего двенадцать лет, но я уже хорошо знаю таких дам, как она. Снаружи они — как фарфоровые куклы: улыбаются, говорят милости, притворяются добрыми. А внутри — завистливые и злые.
В её голосе звучала не детская обида, а какая-то взрослая ясность — ранняя, горькая мудрость ребёнка, слишком рано увидевшего чужую фальшь. Элоиза посмотрела на девочку и почувствовала лёгкое сжатие в груди. Ей стало больно оттого, что Камиль уже успела понять, насколько жесток бывает этот мир. Она вздохнула и мягко ответила:
— Наверное, эти люди просто потеряли себя в своём богатстве... — сказала она, глядя куда-то вдаль, на силуэт Селин и Габриэля, залитых солнечными бликами. — Когда человек слишком жадно гонится за тем, чего хочет, он перестаёт видеть всё остальное. Гордыня делает сердце пустым, а пустота быстро заполняется завистью и холодом.
Камиль молчала, обдумывая услышанное. Затем подняла глаза и тихо спросила:
— Я ведь не стану такой, правда?
Элоиза улыбнулась — мягко, но с оттенком грусти. Она опустилась на колени перед Камиль, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и аккуратно поправила выбившуюся прядь у неё за ухом.
— Я не знаю, мадемуазель Камиль, — тихо произнесла она. — Но если вы будете благодарны за то, что имеете, если будете помнить, что всё добро в нас — от Господа, а не от нашего положения или богатства... тогда, думаю, вы не потеряете себя.
Девочка некоторое время смотрела на Элоизу, а потом неожиданно взяла её руки в свои. Тёплые, тонкие пальцы Камиль обхватили ладони гувернантки с какой-то трогательной уверенностью.
— Пожалуйста... — прошептала она, едва заметно дрогнув. — Будьте всегда рядом. Напоминайте мне об этом. О том, что важно. Чтобы я не забыла.
Элоиза почувствовала, как в горле встал ком. Это была просьба, в которой звучала не только детская наивность, но и одиночество. Она сжала пальцы Камиль чуть крепче, будто давая клятву, которую не смела произнести вслух.
— Всю жизнь не обещаю, — сказала она с тихой, светлой улыбкой. — Но пока Господь позволит, я буду рядом. Настолько, насколько смогу.
Камиль кивнула, не отпуская её рук, а лёгкий ветер качнул ветви яблони над ними, и на их плечи упала горсть белых лепестков — словно благословение на те слова, что остались между ними.
***
Солнце давно скрылось за линией холмов, и мягкий свет свечей теперь играл на серебре и хрустале большого обеденного стола. Семьи Мерсье и де Фонтан ужинали вместе — чинно, как того требовал этикет, но в воздухе чувствовалось что-то натянутое, искусственное. Мадам Генриетта сидела прямо, как королева, её голос звучал размеренно и холодно. Она вела беседу с мадам де Фонтан — о предстоящем браке, о тканях для платья, о списке гостей которых необходимо пригласить. Огюст, напротив, сдержанно кивал и поддакивал месье де Фонтану, который, как министр, с самодовольной лёгкостью рассуждал о делах политических, будто обсуждал погоду. Камиль сидела рядом с братом, опершись на локоть и разглядывая свой бокал. Габриэль же, бледный, с невидящим взглядом, едва дотрагивался до еды. Всё происходящее казалось ему театром — тщательно поставленной пьесой, где каждый знал свою роль и текст, кроме него самого. Он чувствовал, как будто задыхается под этим тяжёлым потолком. Его взгляд невольно скользнул к Селин: идеальная осанка, идеальная улыбка, идеально разыгранная нежность. Она умела смотреть так, будто слушала каждого всем сердцем, но в её глазах не было ни капли тепла — только блеск тщеславия. Всё в ней было выверено, рассчитано, выучено.
Он понимал, что эта улыбка — не ему, а его фамилии. Не его душе, а винодельне Мерсье. Как же далеко она от Элоизы... — мелькнула мысль, от которой сжалось сердце.
Той — с мягкой улыбкой, без жемчуга, без шелка, но с чем-то бесконечно живым в глазах.
Той, чья рука — простая, без перчатки, но дарила больше тепла, чем все камины в этом доме.
Мысли потянули его прочь от стола, туда, где воздух был чище. Но голос месье де Фонтана вернул его в реальность:
— Габриэль, можно узнать, чем вы занимались до того, как взялись за семейное дело?
Он вздрогнул, словно застигнутый на месте преступления.
— Папа, вы что! — вмешалась Селин, жеманно хлопнув ресницами. — Он ведь художник!
— Художник? — приподнял бровь месье де Фонтан, с усмешкой повернувшись к Габриэлю.
— Это правда, месье, — тихо ответил тот. — Я недавно вернулся из Флоренции. Учился живописи, но теперь, когда отец нуждается в помощи, я больше не пишу.
— Ах, живопись... — хмыкнул министр. — Прекрасное, но бесполезное дело. Картины не платят по счетам, молодой человек. Вино — другое дело. Вино приносит стабильность.
Габриэль слегка улыбнулся, но улыбка была безжизненной:
— Возможно, вы правы.
— А можно как-нибудь взглянуть на ваши работы? — вмешалась мадам де Фонтан, вежливо, но с оттенком праздного любопытства.
— Конечно, мадам, — кивнул он. — При случае буду рад показать.
Разговор снова ушёл в сторону — и Габриэль почувствовал, что если пробудет здесь ещё минуту, то просто задохнётся.
— Брат, можешь проводить меня до комнаты? — вдруг сказала Камиль, поднявшись. Он благодарно взглянул на неё, словно на спасительницу.
— Моя сестра устала, — обратился он к гостям. — Не будете против, если я её провожу?
— Конечно, конечно, — добродушно отозвался месье де Фонтан. — Доброй ночи, мадемуазель Камиль.
Они вышли в коридор. Вслед за ними медленно стихли голоса, запах вина и тяжёлых блюд растворился в прохладе вечернего воздуха.
— Не благодари, братец, — тихо сказала Камиль, когда они свернули за угол. — Я видела твоё лицо. Тебе там было не по себе.
Габриэль выдохнул, наконец-то позволяя себе опустить плечи.
— Да, ты права. Но всё в порядке. Завтра они уедут, и всё снова станет прежним.
— Прежним? — Камиль усмехнулась. — Разве? Тебе ведь всё равно придётся жениться на этой Селин. Ты же её даже не любишь!
— Не люблю, — просто сказал он. — Но любовь не всегда идёт первой. Иногда есть вещи важнее. Союзы, контракты, связи...
Он попытался улыбнуться, но взгляд выдал усталость. Камиль, глядя на него, посерьёзнела.
— Всё равно это неправильно. — Она задумчиво посмотрела в окно, гле луна освещала сад. — Если бы вместо Селин была Элоиза... я бы сама заставила тебя жениться на ней.
Она рассмеялась, но Габриэль не поддержал. Он шёл молча, сжав кулаки в карманах. В груди его стучало имя, которое он боялся произнести вслух. Если бы всё зависело только от меня... я бы женился на Элоизе хоть завтра.
Когда дверь в комнату Камиль мягко закрылась, тишина наполнила коридор. Тишина, в которой больше не было чужих голосов, смеха, звона приборов. Только мягкий скрип половиц под его шагами и далёкий стук часов в холле. Габриэль прошёл по коридору к себе в комнату и остановился у окна. Ночь раскинулась за стеклом — тихая, усталая, с лёгким светом луны, скользившим по верхушкам деревьев. Сад выглядел спокойным, но внутри Габриэля царила буря.
Он откинулся на подоконник, провёл рукой по волосам и тихо выдохнул.
Как же всё это стало невыносимо.
Каждое слово за ужином, каждая улыбка Селин — всё казалось фальшивой маской. Его судьбу уже обсудили, решили, согласовали, а он — лишь подпись внизу, лишённая права на чувство. Но стоило вспомнить Элоизу — и внутри что-то оживало. Он видел перед глазами, как она наклоняется к Камиль, поправляет прядь с её лба, как её губы складываются в мягкую, едва заметную улыбку. Вспоминал её глаза — тихие, задумчивые, будто в них отражалось всё небо. Он вспомнил, как в комнате их взгляды встретились — на короткий миг, прежде чем она поспешно опустила глаза. Но в этом мгновении было что-то, что невозможно было притвориться. Он чувствовал это — её волнение, ту же борьбу, что и в нём. Габриэль закрыл глаза. Ему хотелось выйти из этой комнаты, пробежать по коридору, к её двери, постучать... просто увидеть её, сказать хоть слово. Но вместо этого он остался стоять, вцепившись руками в край подоконника, будто сдерживал самого себя. Что ты делаешь, Габриэль? — говорил внутренний голос. — Она гувернантка. Она не из твоего мира. Твоя мать уничтожит её одним взглядом.
Он знал это. Понимал. Но сердце всё равно рвалось туда, где тихо, где пахнет бумагой и чернилами, где её голос мягко читает строки для Камиль. Он открыл глаза и посмотрел вниз, туда, где в саду под яблоней теперь блестела от росы трава. Там, где днём сидела Элоиза. Где её смех, словно лёгкий звон, касался ветвей.
— Господи...— прошептал он. — За что?
Он не знал, что просить — избавления или разрешения. Он не знал, чего боится больше: потерять её или позволить себе полюбить.
Тяжёлый вздох сорвался с губ. Он опустился в кресло у окна, устало прикрыв глаза. Веки жгло от усталости, а мысли всё равно возвращались к ней — снова и снова.
Если бы я родился не Мерсье. Если бы всё это богатство, имя, долг — не значили ничего. Я бы просто пришёл к ней и сказал... сказал, что не могу больше притворяться. Он не заметил, как луна поднялась выше, как часы пробили одиннадцать часов. Его ладонь всё ещё сжимала перо — он хотел было написать письмо, но бумага осталась чистой. Потому что ни одно слово не могло вместить то, что он чувствовал.
Только тихий шёпот внутри, обращённый к тому, кого не смел назвать вслух:
Элоиза...