Глава 5
— Ты слышала? — Мари негромко нарушила утреннюю тишину, ставя на деревянный стол корзину с ещё тёплыми круассанами. От них поднимался легкий аромат сливочного масла и ванили. Элоиза только что проснулась и, как обычно, тихо спустилась на кухню — сюда, где не звучали строгие голоса мадам Генриетты, где пахло хлебом, ромашковым чаем и жареными яблоками с корицей. В этом уютном уголке она всегда чувствовала себя немного свободнее. Элоиза, держа ладони вокруг кружки, вопросительно посмотрела на Мари. Та уже уселась рядом, легонько поправляя выбившуюся прядь волос и сияя какой-то сдержанной радостью.
— Что я должна была услышать? — мягко спросила Элоиза. Мари наклонилась поближе, как будто делилась тайной:
— Сегодня всем прислугам дали выходной! Представляешь? Месье Огюст решил, что раз Габриэль вернулся домой, то стоит дать людям немного отдыха. Видимо... семья будет обсуждать важные дела. Они всегда так делали, когда происходило что-то значительное.
Элоиза удивлённо моргнула — она не была привыкшая к подобным сюрпризам.
— Нет, я не слышала... но спасибо, что сказала. — Она тепло улыбнулась. — Как хорошо, что у меня есть подруга, которая знает всё, что происходит в этом доме.
— Ах, брось! — засмеялась Мари, разливая чай по чашкам. — Просто уши у меня — как у лесной мыши. На кухню ведь все приходят жаловаться, сплетничать... мадам сюда почти не заглядывает.
Мари сделала большой глоток чая, потом прищурила глаза и нехитро спросила:
— Кстати... как тебе месье Габриэль? Я слышала, он с вами в сад ходил. Говорят, даже сидел рядом, пока Камиль писала.
Рука Элоизы с ложкой замерла в воздухе. Сердце непонятно почему содрогнулось и стало биться быстрее, будто кто-то вдруг открыл окно прямо в её грудь. Она опустила взгляд, чтобы скрыть зарозовевшие щёки.
— Да... так и было, — тихо ответила она, — он был очень внимателен.
Мари медленно подняла брови.
— Так-так... и почему ты так покраснела? Что-то случилось в саду?
— Что? Нет! — слишком быстро, почти испуганно сказала Элоиза. — Ничего не случилось. Просто... он оказался добрее, чем я могла себе представить. В его словах нет гордыни. И... он никому не желает зла.
Мари хитро улыбнулась, опираясь локтём о стол:
— Продолжай. Мне нравится это "ни-ни"...
Элоиза замахала руками:
— Нет, Мари! Это не то, что ты думаешь! Просто... он действительно кажется хорошим человеком. Чистым... — она едва слышно добавила, — почти светлым.
Мари не выдержала и рассмеялась, касаясь её плеча:
— Я поняла, поняла. Дыши. Я тебя поддразнила. Теперь — ешь. А то круассан остынет, и это будет настоящим преступлением.
Элоиза улыбнулась в ответ, облегчённо выдохнув. Мари снова заговорила, уже более серьёзно:
— Так вот... раз у всех выходной, я подумала — поедем в город. Там сейчас ярмарка у площади Сен-Луи. Можно будет поесть мороженое, послушать музыку, купить несколько книг, покататься на лодки... А ты ведь ни разу не выходила за ворота поместья, кроме церкви.
Элоиза застыла.
— В город? Сегодня?
— Да! — решительно сказала Мари. — Отказы не принимаются. К обеду выезжаем.
После завтрака Элоиза, как всегда собранная и спокойная, направилась в комнату Камиль. Солнечные лучи мягко ложились на пол у широкого окна, а девочка, сидя у туалетного столика, расправляла ленты на волосах.
— Сегодня занятий не будет, мадемуазель, — произнесла Элоиза. — Месье Огюст велел всем дать выходной. Я уезжаю с Мари в город.
Камиль подняла взгляд, и в её глазах мелькнуло лёгкое сожаление, но быстро сменилось надеждой:
— Мадемуазель Элоиза, когда вы вернётесь... вы могли бы помочь мне с вышивкой? Я видела, как вы делаете это в саду. И тоже хочу научиться.
Элоиза нежно улыбнулась:
— Конечно, мадемуазель Камиль. Обещаю — как только я вернусь, сразу приду к вам.
Попрощавшись, она вышла и отправилась к себе. В комнате было прохладно; лёгкий ветер колыхал занавески, наполняя пространство запахом липового цвета и свежести утра. Элоиза сняла свой простой голубой сарафан и достала единственное своё «праздничное» платье — пастельно-жёлтое, с высоким горлом, длинными рукавами и тонким кружевом по подолу. Корсет, туго затянутый, подчёркивал тонкую талию.
Она аккуратно надела светлый корнетт, поправила выбившиеся прядки волос, и натянула белые перчатки — единственную изящную вещь, доставшуюся ей ещё в монастыре. Подойдя к зеркалу, она замерла. Казалось, перед ней стояла не скромная гувернантка, а молодая леди — немного застенчивая, но светлая. Тепло и тревожно одновременно кольнуло в груди. Чтобы унять дрожь в пальцах, она села к письменному столу, раскрыла свой блокнот и быстро вывела строки:
«Сегодня я впервые поеду за пределы поместья. Моё сердце радуется — и тревожится. Камиль хочет учиться вышивке... она доверяет мне. Господи, даруй мне мудрость не подвести её.»
Затем она встала на колени на полу, склонила голову и прошептала:
— Если на то воля твоя, Господи, храни нас сегодня. Укрепи меня — и удержи от гордыни.
Когда прозвенели колокола, она поняла — Мари уже ждёт у входа. Элоиза поднялась, бросила взгляд на аккуратно застеленную кровать, закрыла блокнот и вышла из комнаты. Она едва сделала несколько шагов по коридору, как из-за поворота появился Габриэль. Он шёл, слегка прихрамывая, взгляд был опущен, на лице — задумчивая усталость. Белая рубашка с расстёгнутым воротом, тёмные брюки, на шее — небрежно повязанный шелковый шарф. В руке — кожаная папка, вероятно с рисунками, либо какими то документами. Когда он поднял глаза, тень, лежавшая на его лице, мгновенно рассеялась. Взгляд стал мягче, светлее.
— Доброго дня, мадемуазель Элоиза, — произнёс он, чуть задержав взгляд на её платье. — Должен признать, вы сегодня... особенно прекрасны. Вы отправляетесь куда-нибудь?
Элоиза сделала лёгкий поклон, ощущая, как кровь приливает к щекам:
— Благодарю, месье. Да, я еду с Мари в город.
— Вы волнуетесь? — спросил он тихо, изучая её лицо.
— Немного, — призналась она. — В городе много людей, суеты... к этому трудно привыкнуть.
Габриэль слегка нахмурился:
— Но вы ведь жили среди людей в монастыре?
Элоиза опустила глаза:
— В монастыре — другие люди. Там сердце учат смирению. А вне его... люди бывают завистливы, грубы. И всё же, страх — не повод прятаться. Мы ведь под защитой Бога.
На мгновение повисла тишина. Их взгляды встретились — и дрогнули. Элоиза первой отвела взгляд.
— Тогда я желаю вам доброй дороги, — мягко сказал он. — Берегите себя. В городе легко потеряться — и в толпе, и в мыслях.
Он чуть поднял руку — будто хотел коснуться её плеча — но сразу опустил. После этого пошёл дальше по коридору, к своей комнате.
— Благодарю, месье, — едва слышно сказала Элоиза ему вслед, чувствуя, как сердце снова забилось слишком быстро. Габриэль толкнул дверь плечом, даже не дождавшись, пока она полностью откроется, и вошёл внутрь. Папка, которую он всё это время держал в руке, выскользнула и со стуком упала на паркет. Документы — счета винодельни, договоры поставок, письма от отца — рассыпались веером, словно растревоженные птицы. Но он даже не наклонился, чтобы их собрать. Всё это вдруг показалось бесконечно далёким, ненужным, чужим. Он прошёл несколько шагов и опустился на край кровати, чувствуя, как тяжелеет дыхание. В груди и животе расплывалось странное тепло — трепетное, беспокойное, почти болезненное. Оно пульсировало в висках, мешало думать. Её лицо... её голос... почему именно сейчас?
Словно боясь утонуть в собственных мыслях, он резко поднялся и подошёл к окну. Лёгкий утренний свет заливал комнату, и через стекло открывался вид на внутренний двор поместья. Ниже, у кареты, шла Элоиза. Ветер трепал ткань её корнетта, край платья мягко касался земли. Рядом суетилась девушка — должно быть, та самая Мари, о которой она упоминала. Но Габриэль почти не замечал её присутствия. Всё внимание, всё внутри тянулось лишь к одной фигуре. Элоиза в пастельно-жёлтом платье казалась не частью этого двора, а лучом солнца, спустившимся среди серого камня, среди усталых стен, хранящих чужие тайны и обиды. Как она может быть такой? — подумал он, не отрывая взгляда. — Такой чистой... такой открыто верящей...
Она говорила о Боге, о смирении — и делала это без притворства, без тени высокомерия или фанатизма. В её словах была простота, а в глазах — тишина, которая настораживала и в то же время притягивала. Он знал людей — слишком хорошо, чтобы верить в искренность, в бескорыстие, в любовь. За годы он научился видеть грязь под шелком, фальшь в улыбках, холод за словами. Но рядом с ней... весь этот опыт казался бесполезным. Будто она жила в другом мире — где люди ещё способны на свет. Он вспоминал, как их взгляды встретились в коридоре. Карие глаза, мягкие, внимательные, полные какого-то тихого удивления и нежности... Тогда в нём что-то дрогнуло — будто от лёгкого прикосновения. Это чувство было опасным. Но правильным. Она слишком юна. Слишком чиста. Она не должна видеть того мрака, что идёт за мной. Колёса кареты скрипнули, лошади дернули упряжь. Габриэль упёрся рукой в подоконник, пальцы сжались до побелевших костяшек. Карета медленно тронулась. Элоиза, чуть наклонив голову, поправила перчатку и, не оборачиваясь, села внутрь. И в этот миг ему показалось, будто что-то уходит из его жизни. Лёгкое, ускользающее, непринадлежащее ему — и оттого ещё более желанное. Он всё ещё стоял у окна, пока жёлтое платье не скрылось за воротами. И тишина комнаты вновь стала оглушающей.
***
Город жил — бурлил, дышал, словно огромное сердце. Узкие улочки звенели голосами: где-то смеялись дети, где-то спорили торговцы, скрипели колёса карет, скользящих по камню. В воздухе смешивались запахи — тёплой выпечки, жареных каштанов, мыла и духов. Всё это казалось Элоизе почти сказкой — слишком яркой, слишком настоящей после тишины поместья. Мари уверенно шла впереди, крепко держа Элоизу под руку, словно боялась, что та потеряется среди шума и красок.
— Первым делом — мороженое. Иначе мы просто растаем, — весело сказала она, указывая на лавку с разноцветным навесом.
— Какое твоё любимое мороженое? — спросила Мари как ни в чём не бывало. Элоиза опустила взгляд:
— Прости... я ела его только однажды в жизни. Мне было семь. — голос её стал мягким, будто дотронулся до старой раны. Мари удивлённо остановилась:
— Ты ведь сейчас не шутишь?
Элоиза тихо покачала головой.
— Тогда не волнуйся, — улыбнулась Мари и подмигнула. — Я выберу за тебя. Обещаю, тебе понравится. У прилавка продавец ловко накручивал нежные завитки сливочного крема в вафельные рожки. Мари взяла два, один — протянула Элоизе. Она осторожно лизнула и... замерла. Глаза её округлились, будто она впервые услышала музыку.
— Ну? — спросила Мари, с трудом сдерживая улыбку.
— Это... необыкновенно вкусно, — прошептала Элоиза, и на лице её расцвела детская, беззащитная улыбка.
— Я же говорила, — засмеялась Мари. — Пойдём, сядем у фонтана.
Они устроились на старой каменной лавке, рядом с фонтаном, в котором солнечные блики танцевали на воде. Капли разлетались в воздухе, ласково касаясь кожи. Элоиза ела медленно, будто боялась, что это наслаждение закончится слишком быстро. Они разговаривали — легко, без напряжения. Элоиза рассказывала о Камиль: как та старается, как искренне радуется каждому успеху, как стала ей почти сестрой. Мари вспоминала младшего брата — как он гоняется за курами, как притворяется взрослым, когда приносит матери свои первые заработанные монеты. Время текло незаметно. Они добрались до самого центра Сент-Луи. Там играли уличные музыканты, пара юношей танцевала, кружась, будто ветер. Мари схватила Элоизу за руки:
— Давай! — и потянула в круг.
Элоиза сначала растерялась, но музыка была слишком живой. Тело само подхватило лёгкий ритм, и вскоре она смеялась вместе со всеми, в волосах, выглядывающий из под корнетта запутался солнечный луч, а на щеках пылал румянец. Позже они зашли в крошечный книжный магазин, пахнущий бумагой и чернилами. Элоиза долго водила пальцами по корешкам и выбрала роман — о далёких странах и любви, от которой сердце замирает. В другой лавке она остановилась у полки с детскими шляпками и бережно взяла светло-розовую — тонкая ткань, кружево, маленькие цветы по краю. Она сразу представила, как Камиль, смеясь, наденет её и побежит к цветам.
— Возьми, — сказала Мари. — Ей понравится.
Шагая по солнечному переулку, Элоиза вдруг остановилась. За стеклом витрины лежал аккуратный набор мелков — нежные, пастельные, всех цветов неба и земли. Она невольно замерла. Перед глазами всплыл образ: Габриэль, сидящий у окна, кисть в руке, сосредоточенный взгляд.
— Ты рисуешь? — удивилась Мари, вернувшись к ней.
— Нет... — мягко ответила Элоиза. — Но знаю того, кто рисует. И... хотела бы сделать подарок.
Мари усмехнулась и подтолкнула её:
— Тогда не раздумывай. Пошли.
Они купили мелки. Ещё немного прошлись, купили сладкие пироги, и когда солнце стало склоняться, вернулись к ждующей их карете.
Когда Элоиза и Мари вернулись, уже опустилась ночь. Коридоры поместья были почти пустыми, тихими, лишь слабый скрип досок под ногами нарушал тишину. Девушки разошлись по разным направлениям, и Элоиза направилась в свою комнату. По пути она решила заглянуть к Камиль, но приоткрытая дверь выдала только темноту — вероятно, девочка уже сладко спала, погрузившись в мир своих детских снов. Элоиза тихо улыбнулась про себя и, не желая тревожить её, продолжила путь в свои покои.
С облегчением она положила пакет с покупками на стол и с тихим вздохом сняла с себя корсет, платье и корнетт, переодевшись в удобную сорочку. Теплый летний ветер проникал через слегка приоткрытое окно, играя прядями её распущенных каштановых волос. Она зажгла лампу на столе, её мягкий свет окутал комнату уютной теплой аурой. Она помолилась, и её голова мягко опустилась на подушку. Комната наполнилась тишиной — той особой, ночной, в которой дыхание становится едва слышным, а мысли всплывают одна за другой, словно огоньки на тёмной воде.
Элоиза закрыла глаза и вспомнила Мари — их смех, лёгкое кружение в танце, аромат сладкого мороженого, которое таяло в жаркий день и липло к пальцам. Эти воспоминания были как маленькое чудо, светлое и хрупкое, — самое прекрасное, что осталось у неё после потери родителей. Они согревали, как лампа в пустой комнате, и с этой теплотой в сердце Элоиза постепенно погрузилась в сон. Утро пришло тихо, как всегда. Элоиза, привычным движением расправив покрывало, пошла будить Камиль. Девочка потянулась, сонно улыбнулась — и начался их обычный день.
После завтрака — урок письма, где Камиль упрямо выводила буквы, потом — упражнения на фортепиано: звуки немного фальшивили, но в этом было столько живости и старания, что Элоиза не могла не улыбаться. Затем чтение книг, и, наконец, прогулка в саду — любимая часть дня. Солнечные лучи скользили по траве, воздух пах яблонями. Когда они шли по знакомой тропе к старому дереву, Элоиза вдруг заметила чьё-то плечо за листвой. Камиль первой вскрикнула:
— Смотрите! Там кто-то сидит!
Подойдя ближе, они увидели Габриэля. Он был сосредоточен, чертил что-то углём в небольшом блокноте.
— Габриэль? — удивлённо произнесла Камиль. Юноша вздрогнул, поспешно закрыл блокнот и, словно скрывая растерянность, расправил плечи. Его лицо на мгновение застыло, но потом осветилось мягкой улыбкой.
— О, вижу, вы снова вышли на прогулку, — сказал он, чуть приподняв шляпу.
— Здравствуйте, месье, — Элоиза слегка склонила голову.
Габриэль кивнул, указывая рукой на расстеленный у него плед.
— Присаживайтесь, мадемуазель. И ты тоже, Камиль.
Они устроились рядом — Камиль тут же начала оживлённо вертеться, показывая новую шляпку.
— Камиль, что это за очаровательная шляпка у тебя? — спросил Габриэль с искренним интересом.
— Ах, это подарок мадемуазель Элоизы! — с гордостью ответила девочка. — Правда, красивая?
Она закружила головой, чтобы он мог рассмотреть её со всех сторон.
— Очень красивая, — сказал он, улыбаясь. — У мадемуазель Элоизы отменный вкус.
Их взгляды встретились — на одно короткое, но слишком насыщенное мгновение. В этом взгляде было что-то неосознанное, тревожащее, будто оба ощутили невидимую границу, которую не следовало пересекать. Элоиза первой отвела глаза и тихо произнесла:
— Благодарю вас, месье.
Они сидели под яблоней, в тени, сквозь которую пробивалось золотое солнце. Камиль вышивала, время от времени хихикала над своими ошибками. Габриэль рассказывал какие-то истории — о дальних дорогах, о музыке, о картинах, — и Элоиза, не желая признавать себе, ловила каждый его жест, каждый оттенок голоса. Вдруг он сказал:
— Здесь, неподалёку, течёт речка. Там сейчас особенно красиво — солнце отражается в воде, будто серебро. Может, прогуляемся?
— Да! Давайте сходим! — вскрикнула Камиль, сияя. Элоиза нахмурилась.
— Мадемуазель, вдруг мадам Генриетта будет сердиться... Я думаю, не стоит...
Но Габриэль уже поднялся и, чуть насмешливо, но мягко сказал:
— Я возьму ответственность на себя.
Он протянул ей руку. Ветер слегка тронул край его рубашки, и солнце блеснуло на пальцах. Элоиза на секунду замерла — сердце отозвалось лёгким толчком. Её пальцы нерешительно дрогнули, потом она всё-таки вложила руку в его.
— Хорошо, — прошептала она почти неслышно.
И когда их ладони соприкоснулись, ей показалось, будто в воздухе что-то изменилось — стало чище, острее, будто само лето задержало дыхание, наблюдая за ними.
***
Сквозь густую листву падали солнечные лучи, и их путь к речке был полон тихих звуков жизни. Камиль бежала впереди, вся в своём детском мире: то тянулась за пёстрой бабочкой, то вскакивала, услышав шорох, то останавливалась, заворожённо глядя на гнездо муравьёв у тропы. Её голос то и дело разрезал тишину — звонкий, светлый, беззаботный. Элоиза и Габриэль шли позади. Между ними будто тянулась тонкая, едва ощутимая нить — не слова, а присутствие. Иногда он бросал на неё короткий взгляд — не прямой, а будто краем глаза, через плечо, — а она чувствовала это почти физически. Иногда они обменивались парой вежливых фраз, но потом снова между ними воцарялась тишина — не неловкая, а какая-то густая, наполненная чем-то невыраженным. Габриэль нарушил её первым, как будто не выдержав.
— Здесь всегда так тихо, — сказал он, глядя вверх, где в просветах листвы мерцало солнце. — Даже птицы поют будто вполголоса.
Элоиза улыбнулась — мягко, почти незаметно.
— Наверное, они знают, что рядом мадам Генриетта.
Он усмехнулся, опуская взгляд на неё.
— О, тогда мне стоит говорить ещё тише, чтобы не выдать нас.
Её губы дрогнули. Она хотела ответить, но сдержала улыбку — из осторожности, из какой-то внутренней привычки не позволять себе быть слишком живой.
Некоторое время они шли молча. Лишь хруст веток под ногами и звонкое эхо Камиль впереди. Потом Элоиза, не поднимая взгляда, спросила:
— Можно узнать... что вы рисуете в данный момент?
Он повернул к ней голову, чуть прищурился от солнца.
— Ничего особенного, — ответил после короткой паузы. — Природу, насекомых... иногда людей.
— Людей? — спросила она, чувствуя, как внутри будто вспыхивает любопытство, едва заметное, но живое.
— Да. — Он улыбнулся так, что ей вдруг стало трудно смотреть прямо. — Хотите взглянуть?
Элоиза остановилась на мгновение, удивлённо подняв взгляд — её глаза в этот миг казались ему совсем другими, светлыми, открытыми, как небо над ними.
— А можно?
Он тихо рассмеялся.
— Конечно. В любой момент, когда захотите.
В его голосе прозвучало что-то, что заставило её сердце биться чуть быстрее — словно за обыденной фразой проскользнуло другое, невысказанное значение.
Они прошли ещё немного, и вдруг деревья разошлись, открывая перед ними берег. Речка лежала внизу, словно лента из серебра. Солнце отражалось в воде, дробилось на тысячи бликов, и всё вокруг казалось нереальным — свет, тени, лёгкий ветер, запах влажной травы.
Элоиза невольно остановилась.
— Как прекрасно... — прошептала она, будто боясь нарушить эту тишину. Габриэль посмотрел на неё, а не на реку.
— Я ведь говорил, — мягко ответил он, и в его улыбке было то, что можно было принять и за простую доброжелательность, и за нечто гораздо более глубокое. Камиль, увидев гладкие камни и сверкающие струи, радостно сбросила башмачки и побежала к ручью — ловить солнечные блики, которые прыгали по воде. Её смех звенел, как колокольчик, растворяясь среди шелеста листвы. Габриэль остался чуть позади с Элоизой. Они стояли рядом — почти плечом к плечу. Ветер касался её корнетта, и ткань задела его руку. Он не двинулся, будто не хотел спугнуть этот миг.
— Она счастлива, — тихо сказала Элоиза, глядя на Камиль.
— Да. — Габриэль кивнул. — Счастье у детей — самое настоящее. Без воспоминаний, без сожалений... просто момент.
Элоиза не ответила сразу. В её взгляде мелькнула тень — лёгкая, но заметная.
— С возрастом мы теряем это, — прошептала она. — Начинаем бояться того, что было, и того, что будет.
Габриэль посмотрел на неё внимательно, но мягко.
— А вы... боитесь?
Она слегка нахмурилась, не ожидая вопроса. Потом отвела взгляд, следя, как Камиль ставит ноги в воду.
— Иногда, — честно сказала она. — Боюсь не оправдать, не успеть, не понять... и, может быть, боюсь... чувствовать слишком сильно.
Он чуть склонил голову, и в его голосе прозвучала тихая, почти невидимая улыбка.
— Это уже говорит о том, что вы чувствуете. И — что вам не всё равно.
Элоиза прикусила губу, будто хотела возразить, но не смогла. Их взгляды встретились — на короткий миг, но в нём было больше, чем в десятках слов. Что-то зыбкое, недосказанное, как дыхание ветра над водой.
— Знаете, — сказал он вдруг, — я часто думаю, что красота не в том, что мы видим, а в том, что чувствуем, когда смотрим.
— И что вы чувствуете сейчас? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он чуть улыбнулся, посмотрев на неё не как на гувернантку Камиль, а как на женщину, которая внезапно стала для него чем-то значимым.
— Тишину, — ответил он. — И что-то, чего не хотелось бы разрушить словами.
Элоиза замерла, чувствуя, как сердце ударяет слишком громко. Ей захотелось отвести взгляд, но она не смогла. Ветер снова коснулся её лица, и Габриэль, не думая, осторожно убрал прядь волос с её щеки, которая выбилась из корнетта. Его пальцы едва коснулись её кожи — лёгкое, почти неощутимое движение, но оно отозвалось внутри теплом, которое нельзя было скрыть.
Они оба молчали. Камиль смеялась где-то впереди, бросая в воду камешки, а между ними стояла прозрачная, зыбкая тишина — как грань между дозволенным и запретным. Элоиза наконец отступила на шаг, будто вспомнив, кто она и где находится.
— Нам, наверное, стоит возвращаться, — сказала она негромко. Габриэль посмотрел на реку, потом снова на неё.
— Да. — Он сделал паузу. — Но, если позволите, я бы хотел ещё раз увидеть, как вы улыбаетесь.
Она не ответила, только чуть опустила голову, но уголки её губ дрогнули — едва, но достаточно, чтобы он понял, что услышан.