Глава 4
— Мадам Генриетта, как вы просили, я привела мадемуазель Камиль, — произнесла Мари, опуская взгляд и деликатно склоняясь у входа в гостиную.
— Благодарю. Можешь идти, — сухо ответила мадам Мерсье. Даже не взглянув в сторону Мари, она будто не слышала ничего вокруг — её внимание было приковано к мужчине, стоявшему у окна. Высокий, уверенный, словно несущий в себе отблеск дальних дорог. Темные чуть растрепанные волосы небрежно спадали на лоб, лёгкая тень щетины подчеркивала скулы, а светло-серые глаза — такие же, как у мадам Генриетты — казались одновременно спокойными и внимательными. Он был одет просто, но со вкусом: льняная рубашка небрежно расстёгнута на вороте, а вместо строгого галстука — мягкий шарф, небрежно обвивший шею.
— Габриэль! — голос Камиль пронзал тишину, словно звон колокольчика. Она сорвалась с места и в несколько шагов оказалась в его объятиях. Он крепко обнял её, подняв чуть над полом, и рассмеялся — тихо, так, как смеются только дома. Элоиза, стоявшая чуть позади, у самой двери, затаила дыхание. Перед ней была сцена, о которой Камиль рассказывала бесчисленное количество раз — и теперь она ожила. Лёгкая, почти незаметная улыбка скользнула по губам Элоизы.
— Здравствуй, Камиль, — мягко сказал он. — Вижу, ты совсем меня не забыла. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на сестру, и в этот момент его взгляд — тёплый, живой — впервые встретился с глазами Элоизы. Именно в этот миг корзина, которую Элоиза прижимала к себе всё это время, неловко соскользнула из её рук. Сухой стук о паркет нарушил идиллию. Тетради, перо, блокнот, цветы — всё рассыпалось по полу. Все взгляды — Генриетты, Огюста, Габриэля, даже Камиль — обратились к ней. — Простите... п-пожалуйста... — прошептала Элоиза, опускаясь на колени и торопливо собирая вещи. Пальцы её дрожали.
Генриетта раздражённо закатила глаза, но месье Огюст легонько коснулся её руки, будто прося не сердиться. А Габриэль, тихо отпустив Камиль, подошёл слегка хромая к Элоизе и опустился рядом — на одно колено. Элоиза почувствовала запах — приятную смесь из табака и цитрусового одеколона. — Позвольте помочь вам, мадемуазель, — произнёс он негромко. — Не стоит, месье, я... — начала она и остановилась, когда их взгляды встретились снова. В его глазах не было ни насмешки, ни высокомерия — только искреннее участие. Он молча помог собрать последние листки, бережно положил их в корзину и, подавая её Элоизе, чуть наклонил голову. — Как вас зовут? — спросил он, будто это был самый естественный вопрос на свете.
— Э... Элоиза. Элоиза Деламар, — ответила она, чувствуя, как сердце гулко бьётся в груди. Она прикусила губу, не зная, куда деть взгляд.
— Элоиза! — раздался резкий голос мадам Генриетты. Элоиза вздрогнула, как от удара. — Если ты закончила — можешь идти. Камиль сейчас не нуждается в твоей помощи.
Элоиза молча поклонилась — сначала мадам, затем месье — и, не позволяя себе смотреть на Габриэля, вышла тихим шагом, стараясь не шуметь даже подолом платья. Габриэль остался стоять, глядя на дверь, за которой скрылась юная гувернантка. Его губы тронула еле заметная улыбка — будто он запомнил что-то важное. Только спустя несколько секунд он вернулся к семье. — Кто она? — наконец спросил Габриэль, опускаясь в кресло. Он говорил ровно, но в голосе скользнул лёгкий интерес. Его взгляд всё ещё был направлен на дверь, за которой исчезла Элоиза.
Генриетта даже не повернула головы. Сложив тонкие пальцы на коленях, она ответила ровно, почти холодно:
— Новая гувернантка Камиль. Девушка без имени, без происхождения и каких-либо связей. Пустое место. Камиль резко подняла голову: — Мама, прошу вас, не говорите так об Элоизе! — в её голосе звучала и обида, и решимость. — Она добрая. И умная. Она не заслуживает таких слов. Габриэль перевёл взгляд на сестру, удивлённо приподняв брови, а затем, чуть мягче:
— Просто... она совсем не похожа на гувернантку. Ни взглядом, ни осанкой, ни тем, как держится.
Генриетта вздохнула и откинулась на спинку дивана, словно устала говорить об этом: — Она из монастыря. Нам пришлось взять кого-то строгого, чтобы хоть кто-то сумел повлиять на твою сестру. Если бы и она не справилась — Камиль отправили бы в пансион для упрямых девиц. Но, к счастью, эта... монашка показала себя вполне сносно. Она сделала короткую паузу, её взгляд стал резким, почти режущим. — А теперь о главном, сын. Пока ты мечтаешь и разъезжаешь по городам, твой отец болен. И никто не знает, сколько ему осталось. Тебе пора жениться и заняться семейным делом. В гостиной повисла глухая тишина. Даже часы на стене будто замолчали. Габриэль слегка наклонил голову, его лицо оставалось спокойным, но пальцы крепко сжали подлокотник кресла.
— Семейное дело? — негромко повторил он, и уголок губ дёрнулся в едва заметной усмешке. — А если я не хочу? Генриетта взглянула на него так, словно он произнёс кощунство.
— Ты не ребёнок, Габриэль. У тебя нет выбора. Мы уже нашли тебе подходящую партию — Селин де Фонтан. Благородная, воспитанная, умна. Её отец министр. Если объединиться — это даст нам стабильность, будущее. Ты понимаешь? Не смей быть эгоистом. Ты с детства знал — однажды возьмёшь дело отца. Габриэль молчал. Несколько секунд. Его глаза скользнули от матери к отцу — бледному, усталому, чьи руки неспокойно лежали на трости. Внутри него всё сжалось: долг, злость, ощущение ловушки.
— Я вас понял, — тихо, но глухо произнёс он. Он резко поднялся как мог, с правой ноги. Кресло скрипнул о паркет. Без лишних слов он направился хромая к двери и вышел из гостиной быстрым шагом. Дверь мягко захлопнулась, оставив после себя напряжённое, звенящее молчание. Никто не осмелился что-то сказать. Только Камиль, сидя прямо, смотрела на дверь с тревогой — и с болью.
***
Элоиза стояла у окна комнаты Камиль. За стеклом переливалось мягкое летнее солнце, а деревья медленно покачивались от лёгкого, почти ласкового ветерка. Воздух в комнате был наполнен запахом бумаги, чернил и душистой лаванды, которую служанки развесили сушиться у стены. Камиль сидела за письменным столом — локти аккуратно прижаты к телу, губы слегка поджаты, как всегда, когда она глубоко сосредоточена. Перо тихо поскрипывало, оставляя тонкие строки на бумаге. Элоиза подошла ближе, стараясь не нарушить тишину и лишь украдкой заглянула через плечо девочки. То, что она прочла, заставило её на мгновение задержать дыхание.
«Если бы я могла, я бы защитила брата от судьбы, которую за него решают другие. Я бы защитила мадемуазель Элоизу — от холодных взглядов учителей, от надменности гостей, от маминого холода. Ведь почему самые добрые люди должны страдать из-за тех, кто слишком горд, чтобы заметить чужую боль?»
Слова были неровные, буквы кое-где дрожали — но в каждой строчке была правда, неприкрытая, живая. Элоиза почувствовала, как в груди сжалось — не от гордости только, но и от боли. Как могла такая маленькая девочка... так понимать? Неужели строгость мадам Генриетты и тень одиночества в этом доме вынудили ребёнка повзрослеть слишком рано? Она узнала себя в этих словах — как когда-то сама, ещё ребёнком, пыталась защитить тех, кого любила, и молчала, когда боль становилась невыносимой. Тишину нарушил лёгкий, но отчётливый стук в дверь.
Камиль подняла голову и озадаченно посмотрела на Элоизу — в это время их никогда не тревожили. Элоиза глубоко вдохнула, выровняла голос и сказала: — Войдите. Дверь тихо открылась, и в комнату вошёл Габриэль. Солнечный свет подчеркнул его фигуру — высокий, расслабленный, с мягкой улыбкой на губах. Камиль радостно расправила плечи. — Габриэль! — глаза её засияли. Элоиза поднялась, сделала лёгкий реверанс: — Месье... чем могу быть полезна? У мадемуазель идёт урок... Она ощутила, как сердце сделало странный, лишний удар. Перед глазами — быстрый образ: он, опустившийся на колено рядом с ней, собирает то, что выпало из её корзины... его внимательный взгляд, тёплый, слишком личный. — Я знаю, мадемуазель Элоиза, — мягко сказал он. — Просто решил увидеть, как учится сестрица... и, возможно, вдохновиться для новой картины.
Он говорил легко, почти шутливо, — а Элоиза, не зная куда деть руки, прикусила нижнюю губу. — Если желаете, месье, можете присесть... чтобы не мешать. Она указала на кресло в углу комнаты. Габриэль кивнул и сел, скрестив руки. Он молчал, но присутствие его ощущалось остро, как жар, от которого невозможно укрыться даже под тканью корнетта и скромного сарафана. Элоиза пересела ближе к Камиль — но ощущение чужого взгляда не исчезло. Её сердце билось не от страха — от чего-то иного, нового, пугающего. — Я закончила, — тихо сказала Камиль, отложив перо.
Элоиза взяла письмо, аккуратно сложила его. — Прекрасно, мадемуазель. Сегодня вечером я прочту и завтра скажу вам своё мнение. Сейчас у нас перерыв... чем бы вы хотели заняться? Может, снова прогуляемся в саду? Камиль посмотрела на брата, потом на Элоизу: — А можно... чтобы брат пошёл с нами? Если он не занят.
Элоиза чуть заметно удивилась, но позволила себе мягкую улыбку.
— Как вы пожелаете. Габриэль легко пожал плечами: — Я должен был вернуться к отцу, но... думаю, он простит мне несколько минут. Элоиза помогла Камиль надеть светлую шляпку, взяла корзину с пледом, и они вышли. Камиль и Габриэль шли впереди — девочка оживлённо расспрашивала: — А как была жизнь во Флоренции? Ты правда писал картины с рассветом? И правда встречал художников с юга? Габриэль отвечал тепло, смеясь, рассказывая о мастерских, запахе красок, итальянском солнце. Иногда — будто случайно — он оборачивался. Его взгляд встречался с глазами Элоизы. Она опускала взгляд... но тепло в груди не исчезало. Они устроились под старой яблоней — той самой, где Камиль и Элоиза часто читали книги или плели венки. Из-за полуденного солнца воздух дрожал над травой, тонкая тень дерева не спасала от жара, и сладкий аромат яблок смешивался с запахом сухой травы. Где-то жужжали пчёлы, лениво перелетая между цветами. Камиль, как всегда, заговорила первой и тут же втянула брата в разговор. Элоиза, немного отстранившись, села на край пледа, достала из корзинки свой потрёпанный блокнот в кожаном переплёте и, пригладив пальцами уголок страницы, принялась писать. Чернила блестели на солнце, а рука с лёгкой выводила строчку за строчкой:
«Сердце бьётся быстрее, когда месье рядом. Господи, что это со мной? Это чувство мне совершенно незнакомо... неправильно ли оно? Порой я забываю, как дышать, когда он рядом.»
Она была так сосредоточена на своих мыслях, что не заметила, как Камиль, увлечённая жёлтыми маргаритками на лугу, вскочила и убежала собирать цветы. Остались лишь она и Габриэль. Тишина между ними была живой — наполненной солнечным теплом и шорохом листвы. Габриэль наблюдал. За тем, как кончик пера касался бумаги, как на её виске выбилась из корнета прядь волос и блестела в лучах. Простое платье, светлый корнетт — и всё же в её облике было что-то... почти возвышенное. — Я слышал, вы из монастыря, — тихо сказал он.
Элоиза вздрогнула и подняла на него взгляд. Чернила на перо легли неровно — тонкая капля упала на страницу. Она прочистила горло, пытаясь казаться уверенной, хотя голос всё же предательски дрогнул:
— Да, месье... это правда.
Он чуть наклонил голову,
рассматривая её внимательно, но не грубо — скорее с искренним интересом. — Я видел многих монашек — они носят строгие чёрно-белые одежды. А вы... то в розовых, то в голубых платьях. Элоиза несмело улыбнулась, опустив глаза:
— Мне ближе светлые цвета, чем суровое чёрное. Но я и не монахиня... Я просто выросла там. Я не давала обета. Я... свободна. — Вам идут пастельные оттенки, — мягко заметил он. Она кивнула, благодарно, но не смотрела ему в лицо. Её взгляд сам собой скользнул к Камиль — та кружилась среди цветов, ловя бабочку ладонями.
— Она вас любит, — вдруг сказал Габриэль.
— И я её, — спокойно ответила Элоиза. — За эти месяцы она стала мне как младшая сестра. Она... и Мари. Без них это место было бы чужим.
— Вы очень откровенны, мадемуазель, — тихо произнёс он, будто удивляясь.
— Возможно. Но Камиль много рассказывала о вас, — сказала Элоиза, и уголки её губ слегка поднялись. Габриэль усмехнулся:
— О, надеюсь, не слишком много глупостей?
— Нисколько. Она умна. Просто... — она замялась.
— Просто? — переспросил он мягко.
Элоиза вдохнула, словно решаясь.
— Ей не хватает... тепла. Материнской любви. Ещё она часто спрашивает меня о Боге. Буквально вчера, она спросила меня почему Господь забирает тех кого она любит. Как иронично получилось, что несколько минут спустя она узнает что вы вернулись. Габриэль молчал. Он смотрел на Элоизу, и в его взгляде не было ни насмешки, ни холодной оценки — только неподдельное внимание. Он видел, как в её голосе звучит искренность, как в глазах отражается нежность, без тени обвинения или горечи.
— Простите, месье... — вдруг тихо произнесла Элоиза, перебарывая нерешительность. — Но... я заметила, что вы немного хромаете. Это случилось во время вашей поездки в Италию?.. — Она тут же смутилась, словно испугавшись собственных слов. — Понимаю, это может быть слишком личным. Вы не обязаны отвечать. Прошу, простите меня за бестактность. Габриэль на секунду будто выпал из своих мыслей, затем уголки его губ дрогнули, и он легко рассмеялся — не насмешливо, а тепло. — Нет, вовсе не обидно. Это не итальянская история и даже не романтическая рана, как, возможно, вам хотелось бы подумать, — сказал он с лёгкой иронией. — Это... старая история. Ещё в детстве я свалился с лестницы на чердаке. Тогда никто не подумал, что всё так серьёзно. Но, видимо, повредил бедро. С тех пор и хромаю — левая сторона. Элоиза неожиданно прикрыла губы ладонью, словно от внезапного сожаления. — Простите... Наверное, вам тяжело помнить об этом.
— Что вы, — мягко ответил он. — Это хромота каждый день мне напоминает, так что забыть всё равно не вышло бы. Но я привык. Научился обходиться без жалости к себе. Иногда даже кажется... она делает меня более внимательным к шагам, которые я делаю в жизни.
Элоиза опустила взгляд, задумавшись. Её ресницы дрогнули, а на лице появилась та едва заметная печаль, которую он уже успел узнать. Она кивнула — чуть, почти незаметно — и тихо сказала:
— Понимаю.
Порыв ветра тронул край её корнетта, по саду пробежала тень облака. На мгновение казалось, что между ними установилась тишина не из неловкости, а как будто оба знали — слова лишние. Элоиза снова перевела взгляд на Камиль — та, бегала по траве с охапкой ромашек, беззаботная, как лучик солнечного утра. На лице Элоизы появилось мягкое, почти материнское выражение. Габриэль ненадолго задержал взгляд на лице Элоизы — спокойном, но тревожно-собранном, словно каждую секунду она держала себя в рамках, боясь позволить сердцу выйти за границы приличий.
— А вы, мадемуазель Элоиза... — вдруг мягко произнёс он. — Вы ведь тоже многое повидали, прежде чем оказались здесь? Элоиза словно вздрогнула внутренне, но внешне её лицо осталось почти безмятежным. Она на миг задержала дыхание, пальцами чуть сильнее сжала свой блокнот. — Моя история... не так интересна, как ваши путешествия, месье, — ответила она с легкой улыбкой, в которой было больше защиты, чем радости. — Я выросла в монастыре. Там — тишина, молитвы, холодные стены. И книги. Я не жалуюсь. Просто... так сложилось.
Габриэль не сводил с неё взгляда — не дерзкого, не оценивающего, а скорее внимательного, словно он пытался рассмотреть не только её черты, но и мысли за ними.
— Значит, монастырь был вашим домом? — спросил он тихо. Элоиза чуть опустила ресницы. — Да, домом....— повторила она едва слышно. — Но и местом, где меня научили сдерживать слова, скрывать чувства и всегда оставаться благодарной. Даже когда... больно.
Она осеклась, будто испугавшись, что сказала лишнее. Но Габриэль ничего не сказал — только кивнул, и в его глазах мелькнуло странное тепло, глубокое понимание. — Простите, — добавила она поспешно, поднимая взгляд. — Я не хотела... жаловаться.
— Но вы и не жаловались, — мягко ответил он. — Вы просто... говорили правду. Между ними снова повисла тишина — но на этот раз она была иной. Живой. Той, в которой можно услышать собственное сердце. На траве послышался лёгкий смех — Камиль бегала за бабочкой, прижимая к груди цветы. Элоиза с облегчением перевела взгляд на девочку — как будто возвращаясь туда, где было проще дышать.
Габриэль тоже посмотрел на сестру, и его голос стал тише, почти задумчивым: — Она рядом с вами стала... другой. Спокойнее. Теплее. Я не видел её такой.
Элоиза слегка улыбнулась — но в этой улыбке была и грусть. — Я лишь стараюсь быть тем... кого сама когда-то ждала рядом. Эти слова повисли в воздухе, словно прозрачная нить между ними — тонкая, но крепкая.
В этот момент листья яблони шевельнулись от лёгкого ветра, и откуда-то издалека донёсся колокольный звон — будто мир тоже на мгновение замер, слушая их.
Габриэль медленно вдохнул, хотел что-то сказать — может, поблагодарить, может... попросить разрешения снова заглянуть в её тишину — но вдруг к ним подбежала Камиль: — Посмотрите! — радостно выкрикнула она, держа в ладонях маленького зелёного жука. — Он будто изумруд! Элоиза мягко рассмеялась, спрятав смущение. Габриэль невольно улыбнулся — но его взгляд ещё мгновение задержался на лице Элоизы... таким, от которого сердце снова дрогнуло.
***
Вечером, когда Элоиза наконец вернулась в свои покои, окно в комнате было чуть приоткрыто, и тёплый воздух летнего вечера проникал внутрь, заставляя занавески мягко колыхаться. Небо за окном ещё не успело потемнеть окончательно — на горизонте тлел розовато-золотой свет заката. В комнате пахло сухими травами и бумагой. Она зажгла лампу на письменном столе — пламя дрогнуло, отбрасывая на стены мягкие тени. С тихим выдохом сняла корнетт, аккуратно положила его на сундук у кровати, а затем распустила тугой узел каштановых волос. Пряди свободно упали ей на плечи, кожа на затылке ощутила долгожданную свободу. После прогулки Габриэль, как и обещал, ушёл к отцу, а Элоиза вместе с Камиль вернулась к делам — урок фортепиано, проверка домашнего задания. И вот теперь — тишина. Она села за стол, раскрыла бежевую папку и достала письмо Камиль. Руководящая рука привычно легла на край бумаги. Каждый раз, читая слова юной мадемуазель, Элоиза словно проживала написанное вместе с ней — радость, сомнения, страхи. Она бережно исправила пару грамматических ошибок, аккуратно, чтобы не задеть саму душу письма, и отложила лист. Затем быстро составила список дел на завтра, перелистнула блокнот — и замерла с пером в руке. Мысли не желали укладываться. Внутри всё билось, путалось, словно сердце пыталось вырваться на свободу.
«Почему же оно так неистово стучало, когда он стоял рядом? Это неправильно... Я должна быть примером для Камиль. Спокойствие, рассудок, вера... Но, Господи... разве это чувства — грех, если в ней нет ни дурной мысли, ни тени желания причинить боль?»
Она остановилась. Перо дрогнуло в пальцах. Перед глазами — его лицо. Как он, не задумываясь, помог, когда она выронила вещи из корзины; как протянул их с теплом в глазах, без высокомерия, без насмешки, как это часто делали другие. Его голос в саду — мягкий, уверенный. Взгляд — прямой, будто видит в ней не гувернантку, не компаньонку, а человека. Неужели это — любовь с первого взгляда? Такие чувства она знала лишь по книгам, где они казались чем-то далёким, почти сказочным. Элоиза тихо закрыла блокнот. Встала. Опустилась на колени посреди комнаты, сложив руки на груди. Лёгкий ветерок скользнул по коже и заставил плечи дрогнуть.
— Если это испытание, Господи — дай мне силы пройти его с достоинством. Если это чувство — грех, то за что оно так похоже на свет? Я боюсь... боюсь, что однажды не смогу скрывать, как он потревожил мою душу. Она сидела так ещё несколько минут, в тишине. Ветер ласково касался её волос, и холодок пробежал по коже. Вдруг лампа слегка дрогнула — пламя мигнуло и погасло. Комната погрузилась в темноту, но лунный свет мягко пролился через окно, осветив её склонённое лицо, ресницы, дрожащие губы. Где-то снаружи шевельнулись ветви яблони. Тот же лунный свет ложился серебром на плечи Габриэля. Он стоял на своём балконе, опершись рукой о перила. В пальцах тлела тонкая сигарета. Никотиновый дым медленно растворялся в ночном воздухе.
Женись. Управляй. Забудь.
Слова матери звенели в голове. Ему снова пытались очертить рамки, в которые он уже однажды не вписался. Фамильное дело, виноградники, ответственность. Болезнь отца, ожидания семьи.
Если я откажусь, стану ли я эгоистом? Или просто человеком, который хочет жить иначе?
Он втянул дым ещё раз, глубоко. Потом — улыбнулся сам себе, устало, но свободно. Потому что за последние два дня — впервые за много лет — он почувствовал, что жив.
Эта женщина... Элоиза. В её взгляде нет ни притворства, ни расчёта. Она живёт сердцем. А я... я столько лет жил так, как от меня ждали.
Он раздавил сигарету о холодный камень перил, развернулся и вошёл обратно в комнату. Открыл сундук, достал чистый холст и ящик с кистями. Молчание наполнилось запахом краски и льняного масла.
Он сел, долго смотрел на пустой холст. И рука сама собой начала выводить тонкую линию — изгиб её шеи, лёгкую волну волос.
Что же выйдет, если я попробую нарисовать её?