Глава 3
Камиль сидела за письменным столом у окна — утренний свет ложился на её волосы золотистыми бликами, а за окном лениво покачивались деревья. Элоиза стояла напротив, держа в руках тонкий лист бумаги и перо с чернильницей. На мгновение она задержала взгляд на девочке — в её лице смешивались любопытство, усталость и то едва уловимое недоверие, с которым дети смотрят на взрослых, пришедших их «воспитывать». Она поставила лист перед Камиль и мягко, почти шёпотом, произнесла:
— Мадемуазель, начнём с письма. Тема — «Что значит быть доброй».
Камиль нахмурилась, будто не расслышав. — «Что значит быть доброй»? — переспросила она с лёгкой насмешкой и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.
— Вы сейчас не шутите? Элоиза слегка улыбнулась, не чувствуя обиды. — Никак нет, мадемуазель. Это очень хорошая практика. — Она сделала шаг ближе, стараясь говорить спокойно, без нажима. — Так вы сможете потренировать свой почерк и... может быть, осознать, что для вас самой значит доброта. Признаюсь, я и сама часто пишу такие письма. Её голос звучал тихо, но уверенно — не как у учительницы, а как у человека, который действительно хочет быть услышанным. Камиль почувствовала это и, хотя внешне оставалась холодной, внутри что-то дрогнуло. — В монастыре, где я училась, — продолжила Элоиза, опустив взгляд на стол, — нас часто просили писать письма. Не ради оценок... а чтобы научиться слышать себя. Ведь иногда легче выразить душу на бумаге, чем словами. Попробуйте, мадемуазель. Если вам не понравится — найдем другую тему. Между ними повисла тишина, нарушаемая лишь лёгким скрипом ветра за ставнями. Камиль смотрела на листок, на перо, на спокойное лицо Элоизы — и вдруг, как будто уступив внутреннему порыву, взяла перо в руку. Элоиза подошла ближе и мягко поправила её осанку:
— Спину ровно... вот так. Перо держите легко, не зажимайте. Позвольте руке двигаться, словно она сама знает, что хочет сказать.
Камиль кивнула, и перо коснулось бумаги. Первые буквы ложились неровно, с паузами, будто каждая мысль требовала усилия. Элоиза молчала, лишь время от времени бросая одобрительный взгляд.
Она видела, как почерк девочки постепенно становился увереннее, а слова — теплее. — «Быть доброй — это не только улыбаться»... — прочитала Камиль вслух кусочек, будто проверяя, как это звучит.
Элоиза тихо улыбнулась:
— Прекрасно сказано.
В этот момент Камиль потянулась к чернильнице, но задела её не аккуратно. Капля густых чернил упала прямо на её пальцы, расплылась холодным пятном. Девочка резко втянула воздух.
— Ах! — воскликнула она раздражённо. Элоиза тут же подошла, достала из кармана платок.
— Позвольте, мадемуазель. — Она осторожно взяла её руку, тёплую, немного дрожащую, и начала вытирать чернила, действуя с почти материнской нежностью. — Ошибки не страшны, — сказала она тихо, не отводя взгляда. — Страшно лишь, если мы не пытаемся их исправить.
Слова прозвучали просто, но в них было что-то, что коснулось самой глубины Камиль. Она замерла, наблюдая, как Элоиза аккуратно стирает чернильные следы с её пальцев. На щеках девочки появился лёгкий румянец — от смущения, которого она сама не поняла.
— Спасибо, мадмуазель... — прошептала она, едва слышно. Элоиза отпустила её руку и чуть поклонилась:
— Вот и всё, мадемуазель. Теперь можете продолжать.
Камиль опустила глаза на бумагу и снова взялась за перо, уже без прежней неохоты. В её движениях появилась мягкость, в лице — сосредоточенность. Элоиза, наблюдая за ней, почувствовала, как в груди рождается тихое, тёплое чувство — словно первая искра доверия загорелась между ними.
Она не сказала больше ни слова, просто стояла у окна, глядя, как луч света ложится на плечо Камиль, а кончик пера оставляет на бумаге следы — маленькие, неровные, но искренние, как само начало новой дружбы. Когда Камиль поставила последнюю точку и осторожно положила перо, Элоиза аккуратно взяла листок и бережно убрала его в папку — тонкую, кремового цвета, в которую она теперь складывала все работы своей юной ученицы. На мгновение она задержала пальцы на листе, будто желая сохранить тепло детских мыслей, прежде чем закрыть его. — Вы сегодня молодец, мадемуазель Камиль, — произнесла она с мягкой, одобрительной улыбкой. — По расписанию у нас сейчас небольшой перерыв. Чем бы вы хотели заняться? Может, прогуляемся в саду? — Элоиза перевела взгляд к окну: солнце заливало комнату золотистым светом, листья на деревьях дрожали от лёгкого ветра. — Там, кажется, прекрасная погода. — Да, давайте пойдём! — воскликнула Камиль с неожиданной живостью и впервые за день улыбнулась по-настоящему, без тени капризности. Элоиза помогла ей надеть лёгкую шляпку с розовой лентой, под цвет её светло-розового платья с кружевами и пышными рукавами. Девочка напоминала цветок, только что распустившийся на солнце. Элоиза взяла корзину, в которую Мари заранее сложила плед, фрукты и пирожки, добавила туда свой блокнот и папку с письмом Камиль. Когда они вышли наружу, Элоизу будто окутало новое дыхание жизни: воздух был наполнен запахом роз, тёплой земли и свежескошенной травы. Где-то вдалеке журчал фонтан, над головой щебетали птицы. Она замедлила шаг, не в силах скрыть восхищение. Сад был похож на рай — ухоженные дорожки, клумбы всех оттенков розового и белого, старые липы, создававшие мягкую тень. Элоиза и не подозревала, что за стенами этого мрачного поместья скрывается такая красота. Камиль, смеясь, побежала по дорожке, собирая цветы. Элоиза опустилась на колени рядом с клумбой и показала девочке, как из гибких стеблей плести венок. Их пальцы соприкасались, и Камиль хихикала, когда венок распадался, а Элоиза терпеливо помогала сплести его заново. Позже, расстелив плед под яблоней, они устроились рядом. Весеннее солнце согревало щеки, мягкий ветер перебирал волосы. Некоторое время они молчали — Камиль смотрела в небо, а Элоиза записывала что-то в свой блокнот.
— Мадемуазель Элоиза, — вдруг тихо заговорила Камиль, не отрывая взгляда от неба, — вы когда-нибудь скучали... по кому-то очень сильно?
Элоиза подняла глаза, немного растерявшись от вопроса, и мягко улыбнулась. — Хм... да. В данный момент я скучаю, — сказала она задумчиво. — По кому? — в голосе Камиль звучала искренняя любознательность, не детская, а почти взрослая. Элоиза на секунду замолчала, прежде чем ответить:
— По одной очень близкой подруге. Мы вместе выросли в монастыре. Она для меня как родная сестра. — Её голос дрогнул, и в глазах мелькнула печаль. — Я часто думаю о ней... и молюсь, чтобы Господь оберегал её. Камиль кивнула, а потом тоже опустила глаза. — Я тоже скучаю. Очень, очень сильно, — сказала она тихо, чуть смущённо, будто признавалась в секрете. — По моему брату. Он живёт в Италии... во Флоренции. Учится быть художником. Уже четыре года как уехал. Каждый день я жду, что он вернётся. — Она улыбнулась, но в её улыбке сквозила грусть. — Мама говорит, что он должен заняться семейным делом, когда вернётся, потому что отец болен... но я думаю, он родился не для этого. Он всегда хотел рисовать. — Вы очень его любите, да? — мягко спросила Элоиза. — Конечно. Он был... самым добрым из всех. Даже мама рядом с ним становилась мягче. — Камиль мечтательно вздохнула. — Думаю, когда он вернётся, вам обязательно нужно будет познакомиться. Вы, наверное, будете от него в восторге!
Элоиза рассмеялась вместе с ней. Этот смех был лёгкий, чистый — как звон колокольчиков. После прогулки Камиль пошла обедать с родителями, а Элоиза спустилась на кухню к Мари — вместе с другими служанками они ели скромный, но вкусный обед и делились историями. Тёплая простота кухни напомнила Элоизе монастырские вечера. Позже Камиль попросила её послушать, как она играет на фортепиано. Первые аккорды были резкие, неровные, но Элоиза терпеливо показывала, как нужно держать руки, как чувствовать ритм, а не просто отбивать ноты. Постепенно звук стал мягче, ровнее, и в лице Камиль появилась сосредоточенность. Вечером, когда солнце скрылось за холмами, Элоиза проводила девочку в её покои, отдала распоряжение служанкам подготовить ванну и помочь ей лечь спать. Когда Элоиза наконец вернулась в свою комнату, вечер уже окутал дом тихим полумраком. Сквозь тонкие занавески просачивался бледный свет луны, ложась серебряным следом на пол. Она поставила на стол лампу, и мягкое, янтарное сияние осветило её уставшее лицо. Пламя дрогнуло, будто колеблясь вместе с её дыханием. Элоиза осторожно открыла папку и достала письмо Камиль. На мгновение она просто смотрела на аккуратный, чуть неуверенный почерк девочки — в каждой букве чувствовалась искренность, желание быть понятой. Затем Элоиза начала читать:
«Что значит быть доброй?
Быть доброй — это не только улыбаться и говорить вежливо. Иногда, когда я злюсь, мама говорит, что воспитанные девочки себя так не ведут. Но ведь... я просто не хочу, чтобы меня всё время сравнивали с другими. Я помню, как прошлой зимой старый пёс садовника заболел. Все говорили, что его надо прогнать, потому что он мешал и лаял по ночам. Но я тайком носила ему молоко и клала хлеб. Он смотрел на меня такими глазами, будто понимал, что я не дам ему умереть. Потом он всё равно умер, и мне было очень больно. Быть доброй, наверное, значит не отступать, даже когда никто не видит твоей доброты. Иногда я думаю, что быть доброй — это тяжело. Потому что если ты слишком добрая, то другие начинают пользоваться этим. И всё равно... я не хочу быть как мама, которая может говорить холодно и будто не чувствует ничего. Может, доброта — это просто когда тебе не всё равно.»
Когда Элоиза дочитала, её руки дрожали. Она опустила письмо на стол и долго сидела, не в силах оторвать взгляд от строк. Каждое слово отзывалось внутри чем-то личным, болезненно знакомым.
«Быть доброй — это не отступать, даже когда никто не видит твоей доброты...» — повторила она шёпотом, будто эти слова были молитвой. Сердце сжалось. Ей показалось, что в этих строках говорит не просто ребёнок — а душа, ищущая света, такой же свет, который когда-то искала она сама. Перед внутренним взором всплыли холодные стены монастыря, аромат свечей и хрупкие силуэты девочек в серых платьях. Она вспомнила, как по вечерам, когда настоятельница оставляла непослушных без ужина, Элоиза украдкой приносила им кусочек хлеба. Помнила страх, когда её почти поймали, и тихие слова благодарности, шепчущиеся в темноте. Она тогда тоже писала письма — Господу, умершим родителям, самой себе. Писала, чтобы не забыть, что у неё есть сердце. Чтобы не потерять способность чувствовать. Элоиза провела пальцем по строчкам Камиль, словно пытаясь прикоснуться к ней через бумагу.
«Она чувствует боль... но не умеет её выражать. Господи, если я смогу научить её не только словам, но и тому, как говорить сердцем — значит, я действительно здесь не зря...»
Она взяла перо и открыла свой блокнот. Чернила легли на страницу мягко, уверенно, и с каждым словом Элоиза словно выдыхала накопившееся в груди.
«Сегодня Камиль впервые улыбалась искренне. Она рассказала о своём брате. Я вижу, что под её дерзостью прячется доброе сердце, которому просто не хватает тепла. Господи, дай мне мудрости быть для неё тем, кем была для меня Софи — другом, который слышит и понимает.»
Она отложила перо, закрыла блокнот и на мгновение прикрыла глаза. Комната погрузилась в мягкий полумрак, лишь пламя лампы колыхалось, будто дышало вместе с ней. Элоиза сложила руки на груди и начала тихо шептать молитву. Слова текли из сердца, словно тихий ручей — она просила Господа о мудрости, терпении и мире в душе, чтобы быть достойной наставницей для Камиль.
Когда молитва закончилась, она медленно выдохнула, словно освободилась от дневной усталости, и взялась снова за свой блокнот. В нём она тщательно записала план на завтрашний день — пункт за пунктом, аккуратным почерком: утренняя молитва, урок письма, прогулка в саду, этикет за столом.
Затем сняла корнет, аккуратно сложила его у изголовья, переоделась в тонкую сорочку и, укрывшись одеялом, тихо прошептала:
— Да хранит нас всех Господь...
Сон пришёл быстро, мягко, как благословение.
***
— Мадмуазель Камиль, — произнесла Элоиза, стоя в гостиной и стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но доброжелательно. — Сегодня мы с вами будем учиться этикету и поведению за столом. Комната была залита мягким дневным светом, который падал на белую скатерть, где аккуратно лежали ложки, вилки и ножи. Камиль сидела напротив — её золотистые волосы блестели на солнце, а серые глаза сверкали озорством. — Можете показать мне, как вы обычно кушаете? — мягко спросила Элоиза. — Конечно! — с энтузиазмом воскликнула Камиль и, не задумываясь, схватила сразу два прибора, уронила салфетку и засмеялась, ерзая на стуле. — Примерно вот так, мадмуазель!
Элоиза едва сдержала улыбку, но всё же улыбнулась. Она подняла салфетку, аккуратно расправила её и вновь положила перед девочкой.
— Мадмуазель Камиль, вы юная леди из благородной семьи, — мягко произнесла она. — А значит, должны вести себя так, чтобы каждый ваш жест говорил о достоинстве. Я знаю, это непросто и, возможно, скучно. Но вспомните, как ведут себя другие девочки, когда вы трапезничаете вместе? Камиль задумалась на мгновение, потом вдруг рассмеялась:
— О! Моя подруга Катрин! — воскликнула она. — Она всегда сидит вот так! — Девочка выпрямила спину, вытянула подбородок и, изображая надменное выражение, взяла вилку и нож с преувеличенной грацией. — «Какое восхитительное блюдо!» — произнесла она глубоким тоном, пародируя взрослых дам, и обе рассмеялись. — Да, это забавно, мадмуазель Камиль, — улыбнулась Элоиза, — но именно это — правильно. Она подошла ближе и начала объяснять, как пользоваться каждым прибором, как складывать нож и вилку, когда трапеза окончена или когда делаешь паузу. Её голос был тихим, спокойным, без приказного тона, с лёгкой ноткой тепла. Камиль слушала внимательно, в её глазах светился интерес. Прошло полчаса — и Камиль уже сидела с прямой осанкой, держа приборы так, будто родилась с ними. Иногда она ошибалась, но Элоиза лишь мягко поправляла её, не произнося ни одного упрёка. Впервые Камиль училась с удовольствием, без страха быть осмеянной. Так проходили дни — один за другим, плавно, как перо по бумаге. Утро в доме Мерсье начиналось всегда одинаково: в коридорах разливался запах свежего хлеба и горячего молока, где-то наверху звенел колокольчик, призывая служанок к делам. Камиль уже ждала у окна, в белом платьице, с разлетающимися светлыми кудрями и сияющими глазами. С каждым днём она всё увереннее писала, лучше читала и спокойнее вела себя за столом. Элоиза видела в ней перемены — не только в манерах, но и в душе: её ученица стала мягче, рассудительнее, внимательнее к словам. Каждое утро, в будни, приходила строгая преподавательница — мадам Лефевр. Она с холодной точностью обучала Камиль грамматике, арифметике, географии. Девочка часто зевала, теребила перо, бросала взгляды на часы. Но как только мадам Лефевр уходила, и в комнату входила Элоиза — с лёгкой улыбкой, с запахом лаванды, — всё менялось. Камиль словно оживала. Они садились рядом у письменного стола, и Элоиза помогала разбирать сложные упражнения, терпеливо объясняя, почему запятая стоит именно там, а не в другом месте. Иногда она рассказывала истории — о городах, где никогда не бывала, о птицах, чьи песни можно услышать только в мечтах. Камиль слушала, затаив дыхание, и её глаза наполнялись блеском. Каждый день Элоиза давала ей новое задание: написать письмо. Иногда на воображаемую тему — о прогулке в саду, о вечере у камина, о незнакомом человеке, встреченном во сне. Камиль писала, размышляя, выбирая слова, и в этих письмах всё чаще появлялась нежность, которую раньше прятала за смешками и капризами. За обеденным столом, в присутствии родителей, Камиль теперь сидела с грацией — ровная осанка, спокойный взгляд, движения рук точные, будто отмеренные временем. Даже Генриетта иногда смотрела на неё дольше, чем обычно, с тихим, но неохотным восхищением.
Однажды вечером, когда дом уже погрузился в тишину, Элоиза услышала тихий стук в дверь. На пороге стояла служанка. — Мадам Мерсье просит вас, мадемуазель Элоиза, спуститься в гостиную.
Элоиза поправила платье, пригладила корнет и направилась вниз. В гостиной горел камин, вино мерцало в хрустальном бокале, воздух был густ от запаха дубовых поленьев и вина. Генриетта сидела в кресле, элегантная и уставшая, с чуть помятым кружевным воротником.
— Элоиза Деламар... — протянула она медленно, не глядя прямо. — Хочу признаться, ты делаешь хорошую работу... для такой девки, как ты. В её голосе прозвучала непривычная мягкость, но за ней всё равно прятался холод. Элоиза стояла прямо, на почтительном расстоянии, слегка опустив руки перед собой.
— Да, вы сделали очень хорошую работу, мадемуазель Элоиза, — добавил месье Огюст, сидевший у камина. Его голос был слаб, но искренен. — Наша дочь заметно изменилась. Она стала спокойнее, рассудительнее... Как подобает юной леди. Когда Габриэль вернётся, он её не узнает. Имя брата Камиль впервые прозвучало в присутствии Элоизы. Она слегка приподняла бровь, но сдержалась, кивнув с вежливой улыбкой. Генриетта сделала ещё глоток вина и коротко кивнула. — Это точно. На этом всё, можешь идти. — Продолжайте в том же духе, мадемуазель, — тихо добавил Огюст. Элоиза склонила голову. — Благодарю вас. Это многое для меня значит. Доброго вечера, месье, мадам. Она вышла из гостиной и когда проходила мимо комнаты Камиль, из-под дверей комнаты струился мягкий свет свечи. Наверняка девочка ещё не спала — может, что-то писала в своём дневнике. Элоиза невольно улыбнулась. С каждым днём она всё сильнее чувствовала, как между ними крепнет невидимая нить. Камиль стала ей не просто ученицей, а почти младшей сестрой. Она доверяла Элоизе свои страхи, мечты, рассказывала о покойной няне и о брате, который редко писал из пансиона. А рядом с ними всё чаще появлялась Мари. С ней Элоиза тоже подружилась: они иногда пили чай на кухне после уроков, делились историями, смеялись шёпотом, чтобы не услышала мадам Мерсье.
Так шло время — тихо, как падает пыль на книги в старой библиотеке.
***
Тёплый ветер лениво трепал края пледа. Над ними покачивались тяжёлые яблоки — ещё не спелые, но уже наливные, блестящие в солнечных пятнах. Сад был тих, только где-то вдали стрекотала кузнечиками жизнь. Камиль лежала на животе, подперев щёку рукой, а Элоиза сидела рядом, раскрыв свой блокнот. — Мадмуазель Элоиза, — вдруг произнесла Камиль, не поднимая взгляда, — а вы верите, что Господь действительно всё видит?
Элоиза оторвалась от своих заметок, посмотрела на девочку и улыбнулась мягко. — Конечно. Иногда даже тогда, когда мы сами себя не видим.
— А зачем тогда Он забирает у людей тех, кого они любят? — Камиль подняла голову, и в её глазах мелькнуло то непонимание, которое бывает только у ребёнка, впервые столкнувшегося с болью. — Вот мой отец всё время болеет, мама почти не выходит из своей комнаты. Брат уехал. Господь ведь знает, как я скучаю. Почему же не возвращает их? Элоиза замолчала. Лёгкий шорох травы, звонкий смех птички — всё звучало теперь как-то дальше.
Она медленно ответила:
— Знаешь, Камиль... когда я была в монастыре, одна девочка часто плакала по ночам. Она потеряла родителей, как и я. И как-то раз матушка-настоятельница сказала нам: «Господь не забирает, Он возвращает. Просто не всегда туда, куда мы можем пойти вслед».
Камиль нахмурилась, глядя в траву.
— Возвращает... куда? — К Себе, — тихо сказала Элоиза. — Туда, где нет боли и страха. Но пока мы здесь, Он ждёт, чтобы мы научились любить так, как любят там — без условий, без гордости. Даже если больно. Девочка долго молчала. Потом тихо, почти шёпотом, сказала:
— Но если душа устала любить? Если кажется, что внутри пусто?
Элоиза посмотрела на неё долго, с тем взглядом, каким греют, а не жалеют. — Тогда другой человек должен научить её снова. Иногда — случайный. Иногда — тот, кого ты меньше всего ждала. Камиль прижала колени к груди, глядя куда-то вдаль, где ветер шевелил ветви яблони. — А вы... кто вас научил? — спросила она тихо.
Элоиза отвела взгляд, будто солнце ослепило её. — Одна девушка, Софи. Я тебе про неё уже рассказывала, помнишь? Она верила, что доброта — это не молитва и не слова, а то, что ты делаешь, когда никто не смотрит. Она улыбнулась с грустью. — Я тогда не понимала, но теперь понимаю. Камиль потянулась и, как ребёнок, осторожно взяла Элоизу за руку.
— Может, вы теперь учите этому меня? Элоиза почувствовала, как в груди сжалось что-то светлое и болезненное одновременно.
— Возможно, именно для этого Господь и привёл меня сюда, — ответила она, гладя девочку по волосам. — Чтобы ты не забыла, что добро — это тоже молитва, только без слов. Ветер донёс сладкий запах яблоневых листьев. — Кажется, нам пора идти, — мягко сказала Элоиза, закрывая блокнот и аккуратно пряча его в корзину. Её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась лёгкая грусть — в саду под яблоней время будто замирало, и не хотелось нарушать это тихое волшебство.
— Уже? — протянула Камиль, откинувшись назад на плед и подставляя лицо солнцу. — Может, ещё немного посидим? Здесь так хорошо... Элоиза улыбнулась — та детская, искренняя просьба тронула её. Но долг звал. — Тебе пора обедать, Камиль. Матушка будет сердиться, если мы опоздаем. — Она говорила мягко, без строгости, но с тем спокойным тоном, которому трудно было возразить. — Да, вы правы... — нехотя согласилась Камиль и, вздохнув, начала помогать собирать вещи. Плед, корзина, несколько упавших яблоневых лепестков — всё складывалось в порядке, как будто они прощались с этим маленьким утренним чудом.
Они шли обратно к поместью медленно, будто растягивая последние минуты покоя. Воздух стал чуть плотнее, прохладнее; запах сада сменился ароматом влажного камня и роз, растущих у заднего входа. Камиль, прижимая к груди венок из ромашек, шла рядом с Элоизой, время от времени поглядывая на неё — будто хотела что-то спросить, но не решалась. Когда они уже приближались к дому, Элоиза почувствовала странное беспокойство. Весь сад, обычно оживлённый — пуст. Ни звука, ни шагов, ни смеха служанок. Даже птицы на мгновение притихли.
— Как тихо... — шепнула Камиль, нахмурившись. И тут из-за угла буквально влетела Мари. Щёки у неё пылали, дыхание сбивалось, а глаза сияли — не страхом, нет, а взволнованной радостью. — О, наконец-то я вас нашла! — воскликнула она, хватая Элоизу за руку, а затем — и Камиль. — Мари, что случилось? — удивлённо спросила Элоиза, чувствуя, как в груди начинает подниматься тревога.
— Не пугайся Элоиза, — быстро заговорила Мари, улыбаясь так широко, что казалось — сердце сейчас выпрыгнет из груди. — Месье Габриэль вернулся! — Что?! — Камиль словно ожила. Её глаза загорелись, а голос звенел чистой, неподдельной радостью. — Братец?! Где он?! Она хотела броситься бежать, но Элоиза мягко положила руку ей на плечо. — Камиль, вспомни, чему я тебя учила. — Голос Элоизы был тихим, но уверенным, и Камиль тут же остановилась, поймав дыхание, пытаясь вспомнить о манерах, о достоинстве юной леди.
— Простите, — выдохнула она, но глаза всё равно сияли, — просто я так счастлива...
— Пошлите, — сказала Мари, слегка понижая голос, хотя улыбка с её лица не сходила. — Мадам Мерсье приказала привести вас. Элоиза и Камиль переглянулись. В глазах Камиль — восторг и нетерпение, в глазах Элоизы — лёгкое волнение, будто она предчувствовала, что этот день станет переломным. Она крепче прижала к груди корзину и шагнула вперёд, следом за Мари.