Глава 2
Карета мягко покачивалась на ухабах загородной дороги, за мутноватым стеклом мелькали залитые солнцем луга. Внутри стоял лёгкий запах табака и жасмина. Генриетта Мерсье, сидевшая напротив Элоизы, медленно закурила тонкую дамскую сигарету с золотым мундштуком. Она втянула дым, задержала его на мгновение в лёгких и выпустила ленивое облачко, которое повисло в воздухе между ними, как невидимая завеса. Элоиза сидела прямо, сложив руки на коленях, как учили в монастыре. Её взгляд был устремлён в окно, но мысли — далеко. Всё вокруг казалось ей слишком роскошным, слишком живым после строгих, белых стен монастыря. Кожаные сиденья, запах дыма, блеск колец на руках мадам — всё это давило и завораживало одновременно. Генриетта изучала девушку не мигая, словно редкий предмет, достойный пристального рассмотрения. Её проницательные серые глаза скользили по лицу Элоизы — по мягкой линии щёк, по губам, которые чуть дрожали от волнения, по рукам, сложенным в неестественном спокойствии.
Да, подумала Генриетта, в ней есть нечто. Простота, но не без изящества. Невинность, но с искрой, которую жизнь ещё не успела погасить.
Аббат Леметр рассказал ей всё, что стоило знать: девочка из хорошей семьи, потерявшей всё. Родители умерли от болезни, а её нашли спустя две недели — бледную, измученную, среди мертвецов. С тех пор — монастырь, молитвы, книги, вышивка и послушание. Удобная кандидатура для гувернантки. Тихая, скромная, покорная. Генриетта стряхнула пепел в серебряную пепельницу и, не глядя на Элоизу, произнесла ровным, властным голосом: — Пока мы едем, не будем терять время. Я объясню тебе твои обязанности, Элоиза. Девушка вздрогнула, подняла взгляд. — Ты будешь помогать нашей младшей дочери, Камиль. Учить её манерам, письму, чтению, вышивке. Будешь сопровождать её в прогулках, следить, чтобы она вовремя ела и ложилась спать. В школе она будет с наставницей, но всё остальное время — под твоим присмотром. Её покой, её развитие, её настроение — твоя ответственность. Поняла? Сердце Элоизы забилось быстрее. В этих словах не было ни тени доброжелательности — лишь строгий долг. — Да, мадам... я всё поняла, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Но в начале он всё же дрогнул. Генриетта посмотрела на неё холодно, прищурившись. Затем сделала ещё одну затяжку, и её голос стал ниже, почти угрожающий: — Кушать можешь, когда пожелаешь. Жалование получишь в конце месяца. И запомни, Элоиза Деламар: я не терплю непослушания. Ни в словах, ни в делах. Она подалась вперёд и выпустила тонкую струйку дыма прямо перед лицом девушки. Элоиза почувствовала, как дым жжёт глаза и горло, но не смела отвести взгляда. Серые глаза мадам Мерсье были как лёд — холодные, бездонные, и от их взгляда у Элоизы закружилась голова. — Я вас не подведу, мадам, — выдохнула она, стараясь не показать дрожи. Генриетта откинулась на спинку сиденья, будто разговор был окончен. Она отвернулась к окну, и на её лице мелькнула тень удовлетворённой усмешки. Элоиза опустила взгляд на свои руки — они всё ещё слегка дрожали. За окном мелькали поля, цветущие деревья и бескрайнее голубое небо.
***
К вечеру карета замедлила ход, и, вздрогнув на последней неровности, остановилась перед массивными воротами, увенчанными гербом в виде распростёртого орла. Его крылья, выгравированные на кованом металле, сияли тусклым блеском под бледным солнцем. Элоиза заметила, что точно такой же орёл был изображён на старинной броши, украшавшей платье мадам Мерсье. За воротами возвышалось мрачное поместье, больше похожее на дом, где время замерло. Серые каменные стены были оплетены корнями плюща, словно сама природа пыталась удержать его от разрушения. Окна — узкие и высокие — казались немыми глазами, следящими за каждым шагом. У входа виднелся небольшой фонтан — высохший, покрытый мхом, но с намёком на былое великолепие. Тонкая струя воды всё ещё сочилась изо рта каменного ангела, будто тот плакал о чём-то утраченном. Когда колёса кареты замерли, кучер ловко спрыгнул и открыл дверцу. Генриетта первой покинула экипаж, протянув в перчатке руку, словно давая милость принять её жест. В тот же миг перед крыльцом выстроились несколько слуг — выпрямившиеся, с потупленными взглядами. На их лицах не было любопытства, только привычная покорность. Элоиза вышла следом, аккуратно опустив ногу на каменную плиту. В воздухе стоял запах сырости и роз — странное сочетание увядающего сада и старого дома. Девушка поблагодарила кучера мягкой улыбкой, но тот лишь кивнул, не смея отвечать — и тут же забрался обратно на место. Мадам Мерсье не обернулась. Её фигура в тёмно-синем платье стремительно скрылась за дверью дома. Слуги поспешили за ней, оставив Элоизу стоять в одиночестве с чемоданом у ног.
Лишь одна женщина осталась позади. Невысокая, коренастая, с румяными щеками и живыми карими глазами, в которых сразу чувствовалось добро. Она подошла к Элоизе с улыбкой — тёплой, человеческой, такой, какой не дарили ей со дня отъезда из монастыря. — Здравствуйте! Меня зовут Мари. Мари Делакур, — представилась она, вытирая руки о передник. От неё пахло свежим хлебом, розовой водой и... мукой. Её голос имел лёгкий южный акцент, певучий и ласковый. — Очень приятно, — ответила Элоиза, чуть смутившись, но улыбнувшись в ответ. — Элоиза Деламар.
— Ах да, я слышала о вас! Новая гувернантка для нашей маленькой мадмуазель Камиль, не так ли? — Мари прищурилась, будто подтверждая очевидное. Элоиза кивнула, и та одобрительно всплеснула руками. — О, мадмуазель Камиль — чудо ребёнок! Хотя, — она хитро усмехнулась, — порой это чудо может вызывать бурю в доме. Но вы сами увидите. Тёплый смех Мари слегка рассеял тревогу, что тянула Элоизу с момента их приезда. — Позвольте, я покажу вам ваши покои, а потом отведу на кухню. Вы, должно быть, проголодались после дороги? — спросила Мари, но не дождавшись ответа, сама махнула рукой. — Конечно голодны! После монастырской скромности вы, наверно, мечтаете хоть о куске свежего хлеба. Значит сперва кухня! Она ловко подхватила чемодан Элоизы, несмотря на протест девушки, и с улыбкой добавила: — Не волнуйтесь, мадам Мерсье строгая, но не кусается. Если держаться подальше от её настроений — жить можно. Элоиза тихо рассмеялась, впервые за весь день и последовала за девушкой. Когда они переступили порог поместья, Элоизу словно окутал запах времени — смесь воска, пыли и тонких ароматов жасмина. Перед ними открылся просторный холл: свет из множества свечей отражался в отполированном мраморном полу. Сверху свисали изящные люстры, каждая из которых хранила сотни маленьких языков пламени, мерцающих в хрустале, как застенчивые звёзды. Взгляд Элоизы медленно поднялся вверх по величественной лестнице, где резные перила переходили в балкон второго этажа. От стен веяло прохладой и... чем-то недобрым, словно дом жил своей тайной жизнью, шепчущей в углах. С правой стороны холла виднелись две массивные двери из темного дерева, а с левой — три, чуть приоткрытые, ведущие вглубь поместья. Шорохи, отголоски шагов и приглушённые голоса доносились откуда-то изнутри, будто дом наблюдал за каждой новой душой, переступившей его порог. — Сюда, мадемуазель, — тихо сказала Мари, держа чемодан Элоизы, и тут же передала его молодому слуге с невзрачным лицом.
— Пускай отнесут в ваши покои, а мы пока спустимся вниз. Она направилась к третьей двери с левой стороны, скрытой под лестницей. За ней оказалась широкая лестница вниз — запах хлеба и жареного мяса ударил в лицо, тёплый, живой, будто сама жизнь жила здесь, на кухне.
Когда они спустились, Элоиза почувствовала себя так, словно попала в другое измерение. В отличие от мраморного холода холла, кухня была залита мягким светом, здесь царили движение и уют. Воздух был густ от ароматов специй, тушёных овощей и свежеиспечённого хлеба. Несколько женщин в передниках суетились у плит, перемещались с кастрюлями и противнями, переговаривались оживлённо и с теплом — здесь можно было смеяться, говорить, дышать.
Мари подвела Элоизу к небольшому деревянному столику у окна, где в стекле отражался огонь лампы.
— Садитесь. Погодите минутку, я сейчас всё принесу, — сказала она с улыбкой и ловко направилась к буфету. Элоиза опустилась на скамью. Её ладони чуть дрожали — от усталости, от тревоги, от всего нового. Она наблюдала, как Мари ходит по кухне, отдавая короткие распоряжения, как та смеётся с другими женщинами, от которых веяло добротой и жизнью. Этот шум был чужд монастырской тишине, но в нём было что-то... утешающее. — Вот, — произнесла Мари, ставя перед ней тарелку, наполненную ароматными блюдами. Там были ломтики сыра, тушёная баранина, немного овощей, кусок свежего хлеба и несколько фруктов. — Я не знала, что вы любите, поэтому положила всего понемногу. Элоиза чуть улыбнулась, глядя на неё с благодарностью. — Спасибо вам... — тихо произнесла она, невольно дотронувшись до руки Мари. Та ответила лёгким, ободряющим сжатием. Перед тем как начать трапезу, Элоиза сложила руки и склонила голову. Тихая молитва, произнесённая почти беззвучно, успокоила её сердце. Только после этого она принялась за еду — осторожно, будто боялась нарушить тишину собственных мыслей.
— Скажите, а как там... — начала Мари, садясь рядом. Она слегка наклонила голову, подыскивая слова. — ...в монастыре...?
Элоиза подняла глаза, удивлённо, будто впервые услышала вопрос, обращённый к ней без надзора.
— В монастыре?
— Да. — Мари неловко засмеялась. — Говорят, там всё строго и скучно. И злые сестры. Это правда? Элоиза улыбнулась уголками губ, отложив вилку.
— Строго — да. Но скучно? Не знаю. Там время идёт иначе. Нельзя говорить во время трапезы, всё подчинено молитве и труду. Я там с детства, — её взгляд стал задумчивым, словно она видела перед собой не кухню, а бледные каменные стены и холодные рассветы монастыря. — Думаю, Господь уберёг меня от многого. От судьбы, которая могла быть куда хуже... Она замолчала. В голосе её звучала благодарность, но и тихая грусть, почти неуловимая. — Мне двадцать, — вдруг сказала Мари, словно желая разрядить атмосферу. Элоиза улыбнулась мягко. — Мы почти ровесницы. Мне двадцать три.
— О, чудесно! — оживилась Мари. — Тут почти все старше меня лет на двадцать. Иногда так не хватает человека, с кем можно просто поговорить! Но теперь — есть вы!
Она хихикнула, и глаза её зажглись озорным теплом. — Можно я буду обращаться к тебе на «ты»?
— Конечно, — ответила Элоиза с теплой улыбкой. После ужина, наполненного непривычным уютом и ароматом свежего хлеба, Мари проводила Элоизу по длинным коридорам второго этажа. Половицы мягко поскрипывали под ногами, стены были украшены картинами в позолоченных рамах, а тусклый свет ламп колыхался на их поверхностях, словно огонь пытался дотянуться до портретов людей, давно ушедших из жизни. — Твоя комната вот здесь, Элоиза , — сказала Мари, остановившись у резной двери из орехового дерева. — Она рядом с покоями мадемуазель Камиль. С другой стороны — комната старшего сына мадам Мерсье, но он уже несколько лет в отъезде. Учится, знаете ли. Никто не знает, когда вернётся. Элоиза кивнула, не решаясь спросить больше. Мари открыла дверь, позволив Элоизе первой войти. — Отдыхай. Завтра утром я зайду за тобой, чтобы познакомить тебя с мадемуазель Камиль. — Она тепло улыбнулась, и в её голосе звучало участие. — Доброй ночи, Элоиза. Когда дверь закрылась, тишина комнаты обрушилась на девушку почти физически. Элоиза медленно прошла внутрь, держа ладони перед собой, будто боялась потревожить воздух. Комната казалась слишком просторной, слишком чужой. Узкие, высокие окна скрывались за тяжелыми шторами цвета вина; сквозь щель между тканями пробивался луч холодного лунного света, ложась на пол мраморной дорожкой. Справа стояла кровать — большая, роскошная, с балдахином из тончайшего кружева. Элоиза подошла ближе, едва касаясь рукой покрывала. Мягкая. Тёплая. Совсем не та, на которой она спала в монастыре — узкой, скрипучей, с жёсткой соломенной подушкой. Эта казалась почти греховной роскошью.
Рядом стоял небольшой столик, а напротив — массивный письменный стол из тёмного дерева, за которым, вероятно, прежде сидела какая-нибудь знатная гостья. На полке над ним стояли книги и тетради, а у стены висело зеркало. Элоиза подошла ближе и посмотрела на своё отражение. В зеркале стояла незнакомка — бледная, тонкая, с усталым взглядом и аккуратно убранным корнетом. Её каштановые волосы едва виднелись из-под светло голубого головного убора, глаза казались огромными и чуть растерянными. Она долго смотрела, не узнавая себя.
Что я здесь делаю?
Тяжело вздохнув, Элоиза сняла корнет. Мягкие пряди рассыпались по плечам, лёгкие, как освобождение. Она провела пальцами по волосам, будто вспоминая, что значит просто быть женщиной, не «сестрой». На полу у шкафа стоял её чемодан. Скромный, старый, с тёмной кожей, потрескавшейся по углам. Она опустилась на колени и открыла его — внутри лежали аккуратно сложенные вещи: простая ночная сорочка, несколько платьев и корнеты, лента для волос и маленький блокнот и серебряная цепочка с крестиком. Всё её имущество. Весь её мир. Она вытащила сорочку и ленту, когда вдруг в дверь постучали. Элоиза вздрогнула, едва не выронив ткань. В комнату вошла женщина — строгая, с опущенными глазами, в чёрном платье и переднике. По одежде Элоиза поняла, что это служанка.
— Добрый вечер, мадемуазель, — тихо произнесла та. — Не желаете ли принять ванну? Элоиза на мгновение растерялась, не привыкнув к подобным заботам. — О... да, конечно. Если вы покажете, где она находится... Но женщина не дала ей договорить, слегка поклонилась и сказала деловым тоном: — Всё будет готово через несколько минут, мадемуазель. Я провожу вас, как только ванна наполнится. Она вышла так же бесшумно, как и вошла. Элоиза осталась одна, сжимая в руках сорочку.
Ванна... специально для меня.
В монастыре вода всегда была холодной, и приходилось подолгу ждать, пока очередь дойдёт. Никто никогда не предлагал ей уединения, роскоши, заботы. Всё это было чуждо, нереально, как сон. Она подошла к столу, села и открыла свой блокнот. Взяла перо, окунула в чернильницу и начала писать аккуратным, чуть неровным почерком:
«Сегодня я прибыла в поместье Мерсье, в качестве гувернантки младшей мадемуазель Камиль. Дом... кажется мне слишком большим, а мадам Мерсье — холодной, как лёд. От неё у меня мурашки.Но здесь я встретила Мари. Она добрая, простая, будто лучик света. С помощью Господа, я справлюсь. Скучаю по Софи и сёстрам, по нашей маленькой келье и тихим утренним молитвам. Да хранит их Господь.»
Она аккуратно закрыла блокнот и прикоснулась к его обложке ладонью, словно к чему-то родному. Потом поднялась, оглянулась на комнату и на миг позволила себе улыбнуться — чуть-чуть, неуверенно.
***
Утро началось ещё до рассвета. Элоиза, как и все годы в монастыре, проснулась задолго до первых лучей солнца. В тишине нового дома, где даже стены казались дышать иначе, чем в Сен-Клер, она молилась, сидя у окна. Сквозь приоткрытые шторы пробивался тусклый свет, и пыль, кружащая в воздухе, напоминала крошечные звёзды. Когда дверь тихо скрипнула, Элоиза уже была одета — в простое пастельно розовое платье и белый корнет. На пороге появилась Мари с солнечной улыбкой и в руках держала лист бумаги. — Доброе утро, Элоиза. Вот, держи, — сказала она, протягивая лист. — Список дел, которые ты должна сегодня выполнить вместе с мадемуазель Камиль. — Она прищурилась, словно вспоминая. — Цитирую мадам Генриетту: «Последующие пусть пишет сама». — Мари хихикнула, прикрывая рот ладонью. Элоиза скользнула взглядом по аккуратным строчкам — занятия музыкой, чтение, прогулка в саду, письменная практика...
— Я тебя представлю, а потом ты уже сама разберёшься, — сказала Мари. — Ты завтракала?
— Да... — Элоиза слегка смутилась. — Я попросила одну служанку показать мне, где можно поесть, а она... принесла целый поднос завтрака. Мне стало ужасно неловко... — Брось, — отмахнулась Мари с улыбкой. — Здесь к этому быстро привыкаешь. Пошли, не будем тянуть. Мари взяла Элоизу за руку, и они пошли по коридору. Их шаги гулко отдавались от мраморного пола. У двери, украшенной резьбой с изображением виноградных лоз, Мари остановилась. — Вот комната Камиль, — сказала она, тихо вздохнув. — Смотри и запоминай, как с ней обращаться. Она постучала трижды. Тишина. — Ну, начнём, — сказала Мари с заговорщицкой улыбкой, приподнимая указательный палец. Затем, без тени сомнений, распахнула дверь. — Мадемуазель Ками-и-иль! — воскликнула она так громко, что Элоиза едва не вздрогнула. — К вам пришла ваша новая гувернантка мадмуазель Элоиза! Самое время открывать глазки! Она подошла к окну и резко распахнула шторы. В комнату ворвался солнечный свет, золотыми полосами пронзив прохладный воздух. На большой кровати, среди кружевных подушек, зашевелилось что-то светлое — девочка, спрятавшаяся под одеялом.
— Мари... уйди, дай мне поспать... — сонно пробормотала она.
— Нет, нет, мадмуазель, сегодня нельзя лениться. — Мари решительно потянула за край одеяла. Девочка, недовольно вздохнув, показала своё лицо — нежное, упрямое, с серыми глазами, почти такими же холодными, как у её матери. — А вот и ваша гувернантка! — радостно произнесла Мари, подталкивая Элоизу вперёд. — Помните, мадам говорила, что скоро приедет кто-то, кто будет следить за вашими успехами? Так вот, это и есть мадемуазель Элоиза Деламар.
На мгновение в комнате воцарилась тишина. Элоиза неловко поклонилась. — Доброе утро, мадмуазель Камиль, — мягко произнесла она, стараясь не выдать волнения. Девочка, всё ещё с сонными глазами, внимательно посмотрела на неё. У неё были волосы цвета пшеницы и россыпь веснушек по щекам. Элоиза невольно улыбнулась — такие же веснушки были у неё самой. — Доброе утро, мадмуазель Элоиза, — ответила Камиль, осторожно, почти с недоверием. — Ну вот, — довольно сказала Мари. — Я прикажу, чтобы вам подали завтрак. А вы пока познакомьтесь получше. Мари поклонилась и вышла, оставив их вдвоём. Элоиза сделала шаг вперёд, стараясь говорить спокойно, но сердце стучало быстрее обычного.
— Сегодня у нас с вами несколько дел, мадмуазель Камиль. После завтрака я бы хотела начать с урока письма, если вы не против...
Камиль, не дослушав, нахмурила лоб. — Почему вы так... странно выглядите, мадам? — спросила она вдруг. — Предыдущие гувернантки были совсем другими. Они носили красивые платья, шляпки... а вы — вот это, — она ткнула пальцем в сторону корнета. Элоиза чуть смутилась, но затем рассмеялась тихо, прикрывая рот рукой.
— Простите, мадмуазель, понимаю, мой вид, возможно, вас удивляет. Я не совсем такая, как другие гувернантки. Я верующая женщина. А этот головной убор — не просто украшение. Он называется корнет. Это моя защита, мой обет смирения. Камиль склонила голову набок, разглядывая её с искренним любопытством. — Защита от чего?
— От взглядов, зависти... и от соблазнов мира, — мягко ответила Элоиза. — Он напоминает мне, кем я являюсь и для чего жива.
— Странно, — протянула Камиль, но уже без насмешки. — И откуда же берутся такие, как вы?
— Из монастыря, мадмуазель, — с лёгкой улыбкой ответила Элоиза.
В этот момент в комнату вошли служанки: одна несла поднос с завтраком, другие — расческу, платье и ленты. Камиль тут же оживилась, заёрзала, уже забыв о своём вопросе, а Элоиза отступила в сторону, наблюдая, как утро в этом доме начинало свой привычный ритуал.