MISSION 2605

***
Вечером, когда за окном Париж начинал замирать в мягком золотисто-синем свете, Рюджин и Йеджи лежали на своих кроватях, будто два уставших трутня после бурного дня. В комнате было полутемно, лишь свет уличного фонаря пробивался сквозь шторы и рисовал на потолке медленные тени. Воздух был пропитан лёгким ароматом сахарной ваты, которую они ели по дороге домой, и чем-то домашним, почти забытым, может, запахом стиранных простыней или лавандового мыла.

Рюджин держала в руках маленького плюшевого тюленя – трофей, которого она с боем выиграла у самоуверенного туриста в автомате с игрушками. Победа досталась ей не столько из-за ловкости, сколько из-за бесконечного терпения. Словно ребёнок, она протянула игрушку Йеджи, не сказав ни слова, просто улыбнувшись уголком губ. Та молча взяла её, сжав так, будто тюлень был спасательным кругом.

Молчание повисло между ними, уютное, но наполненное странной тоской. И вдруг Рюджин, будто вспомнив, резко приподнялась на локте, глянув на часы.

— Блять... — пробормотала она, тихо, почти виновато.

— Что? — спросила Йеджи, даже не повернув голову. Глаза её были полуприкрыты, голос — ленивый, немного хрипловатый после смеха и долгих разговоров.

— Мне нужно собирать вещи... Мой рейс... оказывается, завтра ночью, — выдохнула Рюджин, опуская плечи.

Йеджи медленно повернулась к ней, чуть приподнявшись. Лицо застыло, в глазах — непонимание.

— Ты куда? Снова уезжаешь, что ли? — спросила она нарочито небрежно, наклоняя голову набок. — Мы вроде не ссорились...

Рюджин отвела взгляд. На секунду показалось, будто в её горле застрял ком.

— Тут такое дело, химера... — сдавленно выдохнула она, поджимая губы. — Я уезжаю обратно в Лондон. Программа обмена закончилась.

Йеджи не ответила. Только смотрела на неё широко раскрытыми глазами, а рот приоткрылся, будто она вот-вот что-то скажет, но нужные слова так и не появились. Воздух стал вдруг тяжёлым, словно давил на грудь.

— Ты не можешь меня забрать, верно? — наконец прошептала Йеджи, и в её голосе была та особенная хрупкость, от которой у Рюджин внутри всё обрывалось.

Рюджин кивнула, тихо, почти незаметно. Взгляд у неё потеплел, но внутри всё дрожало.

— Именно... — произнесла она. — Но я обещаю, что вернусь. Ты мне веришь?

Йеджи отвернулась, уткнувшись в подушку, но через мгновение повернулась обратно. Глаза её были блестящими, как будто в них застыла недосказанная буря.

— Я тебе верю, правда, — произнесла она с надрывом, почти болезненно, — но я слишком буду скучать. Когда ты в Ниццу уехала – я дождалась. Но сейчас... не знаю. А вдруг ты навсегда исчезнешь и больше никогда не вспомнишь обо мне? — её голос стал шепотом, как будто каждое слово причиняло ей боль.

Рюджин не ответила сразу. Она медленно сползла с кровати и опустилась перед Йеджи на корточки. Свет фонаря ложился на её лицо, отчего глаза казались глубже, тень от ресниц длиннее. Она протянула руку и осторожно коснулась щеки Йеджи, словно боялась, что та может исчезнуть от одного прикосновения.

— Я вспомню, химера... — тихо сказала она. — Потому что ты – моя первая... и последняя любовь.

Йеджи не ответила. Только моргнула часто-часто, словно пыталась не дать слезам вырваться наружу. А плюшевый тюлень лежал между ними, как молчаливый свидетель того, что больше никто не скажет вслух.

— И есть ещё одна проблема, Йеджи... — внезапно прорезала тишину Рюджин, голос её был надломлен, будто она пыталась сдержать волну внутри. — Чтобы миссия закончилась... без последствий — ни для тебя, ни для меня — мне нужно, чтобы ты... сымитировала смерть.

Мучительная тишина.

— Знаю, звучит безумно. Но я тебя умоляю, — Рюджин сглотнула, глаза её блестели в полумраке, — Я не переживу, если с тобой что-то случится.

Йеджи подняла на неё взгляд. На мгновение в её глазах промелькнул страх, удивление, но затем всё это сменилось спокойной, ровной уверенностью. Она мягко улыбнулась.

— Я понимаю, Рюджин, — сказала она спокойно, с почти тихой, но твердой решимостью. — Я смогу. Я справлюсь.

Йеджи осторожно взяла руку Рюджин в свои ладони. Её пальцы были тёплыми, чуть прохладнее, чем обычно, но крепкий сжим говорил больше, чем любые слова. В этом прикосновении было всё: поддержка, вера, и обещание остаться – несмотря ни на что.

Рюджин не выдержала и опустила взгляд, пряча слёзы в ресницах. Их пальцы переплелись, и в этом простом движении было так много близости, что казалось — даже время остановилось, чтобы не мешать.

— Спасибо тебе... правда, — прошептала она, голос дрогнул и затерялся между строк знакомой песни, едва слышной из колонки на подоконнике.

Йеджи, не размыкая рук, придвинулась ближе и обняла её – крепко, как будто пыталась удержать её здесь, в этом мгновении, хоть ещё на минуту. Объятие было тёплым, родным, с ноткой грусти, как у тех, кто знает, что скоро отпустит.

Прошло несколько молчаливых минут, наполненных дыханием, биением сердец и звуками улицы за окном. Затем Йеджи первой медленно отстранилась и, чуть вскинув подбородок, решительно сказала:

— Давай собирать твои вещи. Я помогу.

Рюджин кивнула, и они вдвоём подошли к раскрытому чемодану. Йеджи молча добавила туда пару своих вещей: тёплую кофту, записку, свернутую в маленький квадратик, и красную резинку для волос. Всё — без комментариев.

Из колонки тем временем заиграла Sailor Song — и голос певицы, чуть хрипловатый, будто пропитанный солью и ветром, разлился по комнате.

— Oh, won’t you kiss me in the mouth? — тихо запела Йеджи, передавая Рюджин сложенную футболку. В её голосе была лёгкость, в которой пряталась печаль.

— And love me like a sailor... — подхватила Рюджин, укладывая футболку в чемодан, и на секунду улыбнулась — эта строчка словно обожгла её изнутри.

— And when you get a taste... — шепчет Йеджи, подходя ближе. Её шаги почти не слышны, но пространство между ними уменьшается, как будто тянет невидимой нитью.

— Can you tell me what’s my flavor? — Рюджин почти не дышит, она делает шаг навстречу. Они стоят так близко, что чувствуют тепло друг друга, слышат дыхание, будто мир сузился до них двоих.

— I don’t believe in God... — говорит Рюджин, глаза не отрывая от глаз Йеджи.

— But... I believe that you’re my savior, — выдыхает Йеджи и снова заключает её в объятия — на этот раз отчаянно, как будто в последний раз.

Рюджин прижимается в ответ, улыбаясь сквозь слёзы. На этот момент всё остальное не имело значения.

— Но всё же... существа, подобные мне, — не люди, — глухо произносит Рюджин.

— Пока мы любим — мы люди, — отвечает Йеджи, утыкаясь носом в её плечо.

И время снова замерло.

Заметка №15

Миссия будет завершена. И всё будет хорошо. Даже если тебе, Йеджи, будет тяжело без меня. С днём рождения тебя заранее, хотя я знаю, что нельзя поздравлять заранее.

Рюджин тихо закрыла дневник, провела пальцами по его краю, будто желая оставить там след прикосновения. Он был чуть помятый, с отпечатками времени, и подписан: «Миссия: 2605» — словно шифр, известный только им двоим. Она молча протянула его Йеджи.

Та нахмурилась, взгляд скользнул по обложке, и правая бровь скептически приподнялась. В глазах — недоумение, будто она пыталась сложить несостыковки в голове, но не могла понять, к чему всё это.

— Прочитай его... весь, — тихо сказала Рюджин, не отводя взгляда. — Когда будет твой день рождения.

Йеджи помедлила, будто колебалась между «зачем» и «ладно», и всё же вздохнула, прижав дневник к груди.

— Хорошо?.. — протянула она неуверенно, пожимая плечами.

В комнате повисло молчание. Снаружи доносился глухой шум ночного Парижа – машины проезжали по мокрому асфальту, где-то вдалеке работал уличный музыкант, и этот город, казавшийся вечным, вдруг стал особенно хрупким.

Пора было ложиться спать. Завтра – последний день с Йеджи. Последний.

Но сна больше не хотелось. Мысли шумели в голове, как поезда на вокзале: слишком громкие, слишком быстрые. Рюджин знала – не будет больше утренних препирательств, язвительных шуток и перепалок на кухне. Не будет больше Йеджи, которая отмахивается от неё, но потом первой идёт обниматься. Не будет той самой Черён, что делает вид, будто знает все ответы на вопросы жизни, хотя сама тоже тонет, просто умеет плавать красивее остальных.

С Черён они ещё увидятся, когда-нибудь, на другой миссии. Но с Йеджи... всё под вопросом. Как будто жизнь нарочно оставила этот пункт пустым, не желая давать ни уверенности, ни обещаний.

И всё же... хоть немного, но хотелось надеяться.

Париж, ты был слишком живым. Париж, ты был слишком настоящим.

Прости.

Прости, город любви.

Потому что любовь разбивает сердца не только из-за безответности.

Аэропорт Парижа даже ночью жил своей привычной суетой: неоновые вывески мигали, словно глаза, не знающие сна, где-то рядом плакал ребёнок, позади объявляли посадку на рейс до Лондона, а колёса чемоданов шуршали по гладкому полу, напоминая о спешке, которой не избежать. Но Рюджин всё это казалось отдалённым, будто она стояла за стеклом, наблюдая не за реальностью, а за чужим фильмом.

Внутри пустота. Или, точнее, тяжёлый, вязкий осадок, будто внутри неё пролился дождь, и теперь всё – мокрое, глухое, невыносимо тихое. Перед глазами всплывали сцены, которые уже стали прошлым: слёзы Йеджи, уткнувшейся ей в плечо, сжатые кулаки и трясущееся дыхание. Объятия Черён – крепкие, почти материнские, с её шёпотом на ухо:

— Ещё встреча будет, обязательно, Рюджин.

Но она не уточнила — кто с кем, где, и при каких обстоятельствах.

Минхо и Джисон не сказали ни слова. Просто стояли рядом, как будто боялись, что если заговорят – сдадутся. Минхо обнял её первым, крепко, по-настоящему, а потом, чуть отстранившись, выдохнул с нервной улыбкой:

— Я поклянусь, Рю. Когда у меня будут внуки, я расскажу им эту трагичную историю. О тебе. И о Йеджи. Как настоящую легенду.

Лия и Сынмин попытались перевести прощание в шутку – дурачились, подкалывали друг друга, говорили, что будут вспоминать её каждый раз, когда в кого-нибудь запустят учебником на биологии или вляпаются в драку. Но в их глазах было слишком много тишины, слишком много грусти, чтобы поверить в этот смех до конца.

Рюджин отключила телефон прямо в такси, по пути в аэропорт. А потом удалила все соцсети. Каждую. Без раздумий. Как будто зачеркивала целую жизнь. Сломала сим-карту и не просто по инструкции, а со злостью, с таким усилием, что ноготь на большом пальце чуть не треснул.

Йеджи.

Она знала, что та будет искать. Что будет проверять каждый час, смотреть в мессенджеры, писать, звонить — в никуда.

И это убивало.

Но по-другому было нельзя.

Стук каблуков по мраморному полу стал глуше, когда Рюджин остановилась перед выходом на посадку. Свет у стойки горел ослепительно белым, а перед глазами – чёрный экран телефона, на котором всплыло единственное уведомление.

[ЗАВЕРШЕНО]
Миссия №2605: выполнена.

Тонкий прямоугольник с серым логотипом их организации.

Рюджин сжала телефон в ладони, пальцы побелели от напряжения.

Хотелось размахнуться и бросить его в стену, чтобы он разлетелся на тысячи кусков, как разлетелась она сама, как разлетелось всё, что они с Йеджи могли бы спасти.

Вместо этого – тихий вдох. Задержка дыхания. И шаг вперёд.

Миссия завершена.

И, вроде бы, вспоминать теперь бессмысленно.

Так ведь?..

Но сердце, предательски глухо бьющееся в груди, знало ответ.

***

Прошло уже много дней.

Дневник Рюджин всё так же лежал на столе – нетронутый, покрытый лёгким слоем пыли, будто никто не смел прикасаться к нему после её отъезда. Тонкая закладка торчала из середины, как маяк в прошлом. Комната Йеджи дышала тишиной, в которой, казалось, всё напоминало о ней, даже воздух.

Хван стояла у зеркала, рассеянно глядя в отражение. Её лицо было уставшим, с чуть потухшим взглядом, но что-то в ней осталось прежним – упрямое, живое. На заднем плане, в том самом зеркале, мягко отражался плюшевый тюлень, сидевший на подоконнике, словно он всё ещё ждал, когда Рюджин снова пройдёт по комнате и посадит его на плечо Йеджи, как делала это раньше.

Она знала.

До Рюджин больше не дозвониться. Не дописаться. Ни одного нового сообщения. Ни одного «онлайн». Как будто её больше нет – не физически, а в цифровом, реальном смысле, где люди теряются молча, без следа.

Йеджи чувствовала, что так всё и закончится.

Не драмой, не криками.

А пустотой.

Той особенной, разъедающей, что приходит после настоящей привязанности. Когда не осталось даже надежды.

Она долго боролась с собой — не поддаваться, не читать записку. Ведь Рюджин велела: «Открой это только после моего отъезда.»

И вот теперь, когда тюлень снова попался на глаза, когда грудь вновь сдавило, Йеджи не выдержала. Она резко рванула к подоконнику, будто что-то внутри подталкивало её – не ждать больше ни секунды.

Листок лежал под маленькой записной книжкой, аккуратно сложенный. Бумага была немного мятая, как будто Рюджин сжимала её в руках, прежде чем оставить.

Йеджи развернула послание. Почерк был узнаваемым – немного резким, нервным, но всё равно красивым. Живым.

Химера,
ты осталась настоящей до самого конца.
Миссия завершена. Но я не хочу, чтобы это был конец.
Я правда скучаю. Даже когда пишу это – скучаю.
Вновь твоя зануда.

Йеджи сжала бумагу, прижав её к груди, и опустилась на подоконник. Холодный ветер врывался в комнату через приоткрытое окно, развевая занавески, трепеща волосы. Она подняла взгляд наружу: вечерний Париж начинал засыпать, но улицы всё ещё дышали светом фонарей и далёкими голосами прохожих.

Она села тише, дыша чуть громче, чем обычно, будто каждое слово в горле было слишком тяжёлым. Наконец, одними губами, почти беззвучно, она прошептала – небу, ветру, воспоминанию:

— Иногда любовь — это просто позволить другому уйти...

Она замолчала, но потом добавила, чуть громче, с едва уловимой дрожью,— Но если ты когда-нибудь вернёшься... Я буду ждать.
И в этот момент ей показалось, совсем на секунду, что тюлень на подоконнике мягко качнулся, будто тоже слушал.

А может, это просто ветер.