2605
Прошло несколько лет…
Нью-Йорк. 26 мая. Позднее утро.
Йеджи металась по своей уютной квартире в центре Бруклина, босыми ногами скользя по холодному деревянному полу. На плите закипал чайник, а по всей комнате разносился запах ванили и апельсина – аромат свечей, которые она расставила по углам, стараясь придать дому атмосферу уюта. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, падая мягкими полосами на белоснежные занавески, колыхающиеся от сквозняка.
Сегодня был её день рождения.
Но не просто день рождения. Это был тот самый день, когда она особенно остро чувствовала пустоту.
На одной из полок, между книг и старых открыток, лежал дневник Рюджин — потрёпанный, с выцветшей обложкой. Йеджи протянула к нему руку, но не коснулась. Внутри были заметки, списки, рисунки… обрывки мыслей, которыми Рюджин когда-то делилась с ней. Йеджи читала их каждый год, в один и тот же день. Говорила друзьям, что давно отпустила, но сама знала: это ложь. Она скучала. Скучала до боли. До звона в ушах, до дрожи в пальцах.
Йеджи вздрогнула, словно вернувшись из другого времени. Веки дрогнули, дыхание на секунду перехватило. Она быстро подошла к двери, вытирая ладонью щёку, хотя не плакала, то есть пока ещё нет.
— Помочь с оформлением праздника? — раздался знакомый голос, и на пороге появилась Черён, с чемоданом в одной руке и картонной коробкой в другой.
— С Лос-Анджелеса ехать — та ещё история, — добавила она, закатывая глаза и пряча тёплую улыбку.
Йеджи хмыкнула, облокотилась о косяк двери и кивнула в сторону кухни.
— О, это я знаю. — она ухмыльнулась, привычно, почти автоматически. — Здесь довольно жарко, правда?
— Зато у тебя кондиционер работает, в отличие от моего отеля. — Черён прошла внутрь и поставила коробку на стол. — И ты снова слушаешь Sailor Song, да?
Йеджи молча кивнула. Вдалеке, из колонок, действительно звучала та самая песня с простыми нотами, но болезненно узнаваемым мотивом. Черён не стала говорить больше. Она знала.
Знала, что у Йеджи эта песня, как якорь, как память, как призрак, которого она не могла отпустить.
Нью-Йорк тот город, в который она так мечтала переехать.
Символ свободы.
Высотки, словно устремлённые в небо, шум улиц, запах кофе на каждом углу, прохожие с добродушными улыбками, вечерние огни, отражающиеся в мокром асфальте.
Но ни одна улица, ни один небоскрёб, ни одна улыбка – не могли заменить ту, кривую, дерзкую ухмылку Рюджин, с которой та пила американо и смотрела на Йеджи, будто могла видеть её насквозь.
Йеджи снова подумала о ней.
Снова и снова.
Словно игла, оставленная в сердце, которая болит, но не даёт забыть.
Йеджи всегда праздновала день рождения ближе к вечеру.
Так было удобнее – к тому времени все освобождались от дел, заканчивали работу или занятия, и могли приехать к ней. Это стало своеобразной традицией – ждать темноты, когда город начинает мерцать огнями, когда в окнах домов зажигаются жёлтые лампы, а улицы наполняются уютным вечерним шумом.
Многие её друзья, как и она, переехали в США. Кто-то оказался в Лос-Анджелесе, а кто-то в Чикаго или Сиэтле. Они разлетелись по разным штатам, но всё ещё поддерживали связь, как могли: сообщения, редкие звонки, короткие видео с хриплым смехом и вечерние разговоры под музыку, что играла фоном.
Йеджи это грело. Хоть немного. Хоть как-то.
На журнальном столике, между свечами и чашкой с недопитым чаем, лежал дневник — тот самый, старый, с потрёпанной обложкой, где почерк Рюджин был теперь частью Йеджиных вечеров. На открытой странице, аккуратным, немного дрожащим почерком, было написано:
Заметка №89
Рюджин всё ещё приходит ко мне во снах, в мечтах, в дежавю. Я скучаю. Перечитываю каждое её слово, будто держу её ладонь в своей. Я продолжаю её путь. Этот дневник теперь и мой голос тоже.
Время приблизилось к восьми вечера. В комнате царила тёплая суматоха.
Йеджи развалилась на диване, одна нога перекинута через подлокотник, в руке миска с попкорном. Она лениво закидывала горстями белые хлопья в рот, наблюдая, как Минхо и Джисон вновь ссорятся и уже в который раз из-за того, кто будет выбирать фильм. Их препирательства звучали, как старый скрипучий проигрыватель: шумно, привычно и странно уютно.
— Нет, я выбираю! В прошлый раз мы смотрели твою нудную драму! — возмущался Джисон, хватая пульт.
— Потому что ты предложил Пилу, а Йеджи потом три дня не могла спать, чертило, — огрызнулся Минхо.
На другом конце комнаты Лия возбуждённо что-то рассказывала Черён, жестикулируя руками, почти сбивая с полки свечку.
— И помнишь, препод же по социологии признался, что встречается с той самой из психологии! И уволился. Просто встал и ушёл.
— Жесть. А ведь Париж всегда считался городом любви, а они... осуждают за неё. — покачала головой Черён, отхлёбывая лимонад.
Йеджи улыбнулась.
Внутри всё ещё было пусто. Но эти голоса и они помогали не провалиться.
— Эй, а когда Феликс придёт? Он снова опаздывает? — повернулся к ней Минхо.
Йеджи фыркнула, отбросив пустую миску в сторону.
— Не знаю. Они вроде торт выбирают… Хотя я им говорила, что сама куплю. Но нет — решили сюрприз устроить.
Звонок в дверь.
Как всегда – на долю секунды сердце сжалось.
Как всегда – внутри неё пронеслось безмолвное «А вдруг…»
Но на пороге стояли Феликс и Сынмин.
— Сынмо, тебя Феликс тоже затащил в дыру опозданий? — усмехнулась Йеджи, распахивая дверь и обнимая обоих.
— Ага, кошмар какой-то. Я ненавижу опаздывать, — пожаловался Сынмин, делая вид, что толкает Феликса в плечо.
Феликс, хоть и выглядел усталым, улыбался мягко.
Он прошёл нелёгкий путь – бросил вещества, прошёл терапию, год лежал в наркологической клинике. Сейчас он был в ремиссии. Он боролся. И победил.
Йеджи повторяла эти слова про себя, как мантру.
— С днём рождения тебя, Йеджи, — сказал Сынмин, поставив коробку с тортом на кухонную стойку. — Твой подарок немного задерживается… Но скоро приедет.
Йеджи прищурилась с любопытством.
— Что за подарок-то? Подозрительно звучит.
Сынмин лишь пожал плечами и переглянулся с Черён.
Та улыбнулась, будто знала слишком много, но ничего говорить не собиралась.
Когда все наконец уселись за большой стол – сервированный аккуратно, с теплым светом свечей, бликами на бокалах и паром от блюд – Йеджи уже собиралась занять своё место во главе, но вдруг раздался звонок в дверь.
— Кто ещё? — прошептала она, обернувшись к друзьям.
— Открой, посмотри, кто там, — мягко сказала Черён, прикрыв рот ладонью от вздоха.
— Я тогда сама, — пробормотала Йеджи, вытирая руки о подол платья и вставая из-за стола.
Она направилась к двери. Шаги отдавались глухо по полу. Рука нащупала холодную металлическую ручку, пальцы чуть дрогнули. На сердце легла странная тяжесть.
Щёлк.
Йеджи осторожно приоткрыла дверь, словно боялась, что оттуда вырвется прошлое.
Та самая фигура, которую Йеджи когда-то знала до мельчайших движений.
В руках — коробка с фигуркой Гарри Поттера. На лице та же полуулыбка, с которой она однажды впервые посмотрела на Йеджи на старом парижском факультете.
— Химера, — негромко произнесла Рюджин. — Помнишь, ты говорила, что любишь Гарри Поттера?
Йеджи застыла. Словно в грудь ударила тишина. Слёзы сразу подступили к глазам, как будто все воспоминания, что она годами пыталась держать в дневнике и песнях, сорвались и обрушились лавиной.
Она ничего не ответила. Только молча отступила назад, освобождая проход.
Рюджин медленно вошла в квартиру в ту самую, где никогда не бывала, но будто знала каждый угол. Закрыла за собой дверь, аккуратно поставила коробку с фигуркой на комод и распахнула объятия.
Йеджи шагнула в них, как в дом, как в сердце, как в себя прежнюю. Она вжалась в Рюджин всем телом, прижимаясь щекой к её плечу, вдыхая до боли знакомый запах – смесь чего-то пряного, тёплого, домашнего. Её пальцы судорожно сжали ткань на спине, как будто боялись, что Шин исчезнет в следующий миг, испарится, растворится, как сон.
— Ты приехала... — прошептала Йеджи в её плечо, голос дрогнул.
— Химера, твоя зануда очень скучала, — ответила Рюджин, выдохнув, будто держала это в себе слишком долго. — Контракт закончился. И теперь… — она аккуратно отстранилась, подняла подбородок Йеджи пальцем, чтобы та посмотрела прямо ей в глаза, — Я снова с тобой. И больше никогда не уйду, слышишь? Никогда.
Слёзы Йеджи закапали сильнее, она прильнула к ней ещё крепче, сжавшись, как раненый котёнок, которому наконец вернули дом.
У стола все замолчали.
Черён тепло улыбалась, а Сынмин, скрывая дрожь в глазах, протянул ей пятюню.
Они ведь знали и они ждали этого.
— Почему ты тогда исчезла, занудик… — прошептала Йеджи, не отпуская.
— После миссии мы обязаны удалить все соцсети, разломать сим карты, обнулиться. Это требование безопасности. Всё отслеживается. — мягко объяснила Рюджин, пальцами разглаживая волосы Йеджи, будто пытаясь стереть её боль.
— Но как ты узнала, что я в Нью-Йорке? У меня же другой телефон и новый номер… — шёпотом спросила Йеджи и обернулась назад.
Черён и Сынмин синхронно отвели взгляд, как провинившиеся дети.
— Скажешь спасибо своим предателям-друзьям, — хмыкнула Рюджин, погладив Йеджи по голове. — За пять лет успела разлюбить меня? — спросила она с ироничной, почти нежной усмешкой.
— Ага, конечно, — фыркнула Йеджи. — Я всё ещё слушаю Sailor Song, перечитываю твой дневник каждый день рождения и ношу чёрные короткие волосы, потому что ты любила их на мне.
— Дурочка. Надеюсь, больше не носишь линзы?
— Нет. Потому что это – память. А изменять что-то – значит предать её.
Они снова обнялись.
И в этот момент, среди чужого города, яркого Нью-Йорка, среди смеха друзей, пара исписанных страниц и одной песни…
Любовь вернулась.
В объятиях. Где сплетаются души.
И больше ничего не имело значения.
А они – начали жить заново.
Любовь — это не чувство, а пространство, в котором человек перестаёт быть один, даже оставаясь в тишине.
И теперь миссия окончательно завершена.
Конце.