Глава 11 (II часть)
Они шли в тишине. Рядом. Слишком близко, чтобы быть просто друзьями. Слишком далеко, чтобы быть кем-то большим.
Но что-то между ними медленно, но неотвратимо менялось.
***
Рюджин даже не заметила, как разговор незаметно перешёл в тонкое, глубокое русло.
Для неё, как человека, привыкшего жить сдержанно, почти машинально, это было необычно. Йеджи говорила, не торопясь, словно бы раскрывала перед ней старые дневники, залитые слезами и спрятанные под подушкой в детстве.
Оказалось, Йеджи обожает кошек. Особенно персидских.
— Они такие, как ты, — сказала она, слегка смеясь. — Надменные, лохматые и неприлично красивые.
Рюджин не сдержала хихиканья. Ей стало странно тепло.
Йеджи делилась почти с детским восторгом: она любила музыку и самую разную, но особенно тянулась к року, альтернативному и классическому. В какой-то момент, призналась, что очень скучает по родителям, которые сейчас живут в Германии. Голос её стал тише, почти ломким.
— У меня с детства злость как защитная реакция, — призналась она, глядя куда-то в сторону. — Меня часто дразнили в младших классах. Не жестоко, просто… неприятно. А я же очень чувствительная. — слова срывались с её губ легко, но в них ощущалась боль, словно давно затвердевшая, но всё ещё живая. — Мне казалось, если буду злиться, то стану сильнее. Тогда это помогало. А потом я просто… не смогла выключить это чувство. Стресс, раздражение, границы, страх, унижения – всё слилось в одну большую чёрную кляксу. Я чувствовала, как злость начинает меня сжирать изнутри. Появились головные боли, апатия, я не могла разобраться, что чувствую. Потерялась.
Рюджин молчала. Не перебивала. Просто шла рядом, изредка задавая вопросы – мягкие, почти шепотом. И Йеджи отвечала. Всё глубже открывая себя. С каждым словом, с каждым взглядом становилась ближе, человечнее, ранимее.
— И вот, — прошептала она, скрестив руки у груди, — Мама всё время говорила, чтобы я не вела себя как ребёнок. Что я "слишком эмоциональная". А я ведь просто хотела… поддержки. — она отвернулась, будто стыдясь признания. — Но… я всё равно скучаю по ней. Какой бы она ни была.
Они уже подходили к университету. Свет фонарей падал косыми бликами на тротуар. Где-то вдалеке слышался лай собак и глухой шум машин. Рюджин на секунду задумалась: лишь бы не попасться комендантше. Ей явно не хватало ещё одной ночной выволочки.
— Знаешь, Йеджи… — вдруг произнесла она, глядя вперёд, не оборачиваясь.
— А?
— Юна и Хёнджин… они никогда не были тебе настоящими друзьями. Ты ведь уже знаешь, что… ты – моя миссия, да?
Йеджи напряглась, будто хотела перебить, но Рюджин подняла руку, останавливая.
— Подожди. Юна сегодня сама мне призналась, что именно она заказала миссию. А Хёнджин… Он писал мне угрозы, на анонимный номер. Он втянул в это Джонхёна. Они… они хотели, чтобы ты исчезла. Чтобы ты... умерла.
Рюджин на мгновение замолчала, прислушиваясь к тишине.
— Я вмешалась. Я просто… не смогла смотреть на это. Не смогла бы... тебя отпустить.
Йеджи остановилась.
Просто замерла посреди дорожки, под фонарём, словно свет в этот момент пролился только на неё.
Лицо бледное и испуганное. В глазах тишина, как перед бурей.
Слова больше не были нужны.
Всё встало на свои места.
Как будто перестала шуметь в голове та какофония, которую она долго не могла заглушить.
Пазл сложился.
Рюджин сглотнула.
— Я не прошу тебя верить. Не заставляю. Просто… хотела, чтобы ты знала.
И в этот момент Йеджи, словно сломанная, тихо заплакала.
Сначала просто защипало в уголках глаз. Потом слёзы стали течь свободно, без сопротивления.
Она прикрыла рот рукой и всхлипнула.
— Рюджин-а… — всхлипывая, выдохнула она, — За что? Почему всё так?
Сердце Рюджин болезненно сжалось. Она хотела протянуть руку, обнять, стереть слёзы.
Но просто стояла.
И смотрела.
Словно боялась сделать шаг и разрушить что-то очень хрупкое. Очень настоящее.
***
В комнате Лии царила уютная полутьма. Шторы были плотно задернуты, единственный источник света – тёплая лампочка под потолком – освещал троих: Лию, Джисона и Минхо, собравшихся за столом. Карты Уно давно уже не были просто игрой – это была настоящая война, и поле боя лежало между двумя упрямыми парнями.
Лия давно закончила партию и теперь сидела в кресле, закинув ногу на ногу, наблюдая, как Джисон буквально задыхался под натиском коварных карт Минхо.
— +4, приятель, — с ухмылкой кинул Минхо карту на середину стола, словно приговор.
— Слышь, чертила поганая, ты вообще ахуел? — прошипел Джисон, скривившись, будто ему в лицо запустили мокрой тряпкой. Он нехотя взял четыре карты и драматично вздохнул. — А ну-ка, держи вот эту, падла.
Минхо глянул на карту, и у него задёргался глаз.
— Ага, ты по моему пути пошёл, значит... Гни свою линию, да? — процедил он, прищурившись, будто собирался вызвать Джисона на дуэль. Лия захихикала, прикрывая рот рукой.
— Слушайте, парни, — протянула она с ленцой, — вы уже минут двадцать, если не тридцать, вцепились друг в друга, как два барана в дверной проём. Уно с вами это как шахматы для одноклеточных: ни стратегии, ни смысла, только злость и истерика.
Джисон, не отрывая взгляда от карт, метнул в неё одну, будто сюрикен.
— Эй! — вскрикнула Лия, — у меня вообще-то лицо модельное!
— Тихо! Момент напряжённый, не мешай! — прошипел Минхо, не отрываясь от стола. Он щурился, как будто смотрел не на карты, а в глубины человеческой души. — Я вообще-то играл в шахматы.
— Когда? В шесть лет, с бабушкой на даче? И то, наверняка, проиграл, потому что думал, что «ладья» — это имя кота. Минхо, тебе уже двадцать, пора признать поражение и выучить таблицу умножения.
Джисон заржал, хлопнув ладонью по столу, Лия не отставала, скрюченная от смеха.
— Отстань, Хан! — огрызнулся Минхо, но улыбка его выдала: он сгорал изнутри.
На стол легла ещё одна карта.
— Сюда! — рявкнул Джисон, с видом средневекового палача бросая плюс два. — Ну чё, Минхо? Кушай, не обляпайся.
Минхо усмехнулся, выдал своё плюс четыре и приподнял бровь, как будто только что переиграл противника в 12-мерных шахматах.
— Ах ты... — зашипел Джисон, вытаскивая карты из колоды. — А ну лови ещё одну, недоразумение корейского гейминга.
— А ты вот эту скушай, — не остался в долгу Минхо и швырнул очередную карту.
Приятель (он же Джисон) молча принял поражение лицом, на котором отразились все стадии отрицания, и начал судорожно листать свои карты, а пальцы тряслись, глаза метались, как у биржевого брокера в обвал.
Лия тем временем уже скатилась в кресле, захлебываясь от смеха.
— Да он сейчас инфаркт словит, — вытирая слезы, хрипло произнесла она.
Но Джисон вдруг резко вытянул руку и положил карту на стол. Плюс два. Минхо застыл.
— Ну чё, бай-бай, старик, — довольно прошептал Хан, картинно вставая из-за стола, будто только что разминировал бомбу.
Минхо смотрел на него, как на предателя.
— Я больше не играю в это убожество, — процедил он с обидой в голосе.
— Ага, ага, как только серия выигрышей закончилась так всё, драма, конец света, «я выше этого», — закатила глаза Лия. — Знаем мы таких.
Снова смех, снова карты летят по столу, и в тусклом свете лампы видно: дружба этих троих держится не только на шутках и колкостях, но и на плюс четыре, которые летят тебе в душу.