Глава 3 (II часть)
Феликс с трудом выгнал всех из квартиры. Сначала по одному, потом парами, кто-то вывалился в коридор, посмеиваясь, кто-то спорил, кто-то ругался. Дверь захлопнулась с глухим эхом, и в доме осталась лишь тишина, вязкая, как растекшийся алкоголь на полу.
На улице было прохладно. Воздух пах мокрым асфальтом, выветрившейся дымкой сигарет и остатками чужих разговоров.
Рюджин стояла чуть в стороне, закутанная в свою красную ветровку, как будто пряталась за ней. Свет фонаря отбрасывал на неё удлинённую, размытую тень. Она не двигалась, только глазами следила за Йеджи.
Хван шла неровно. Нет — ползла, будто в любой момент готова была упасть. Волосы выбились из хвоста, приклеились к щеке. Шаг — покачивание. Шаг — шепот обуви по тротуару. Лицо — чужое. Пустое. Глаза остекленевшие. Она будто выпала из мира, из тела, из времени.
«Ты вся как на ладони. А я — как рентген» — подумала Рюджин. И следила.
Где-то в глубине двора — Сынмин. Сигарета в пальцах почти догорела, шоколадный Чапман тлел, отбрасывая рыжее свечение на его лицо. Рядом стоял Минхо — всё с той же треснувшей губой, с отстранённым взглядом. Пил из бутылки воду, будто надеялся, что она смоет унижение.
Черён ушла ещё раньше. Сказала, что ей нужно «держать режим». На прощание подмигнула Рюджин, как будто намекала: «Не проеби момент». Но Рюджин только скосила глаза. Она никогда не понимала этих намёков — ей нужны были факты.
И тут Йеджи оступилась. Подкашивание колен. Падение — глухой звук. Асфальт ударил по коже, оставляя красные следы.
Рюджин прижала губы, сердце неловко толкнулось в груди. Она подошла. Медленно. Осторожно. Свет фонаря мигнул. Всё вокруг — в полутени.
Йеджи сидела, тяжело дыша. Плечи дрожали. Ладони сжаты в кулаки. Губы приоткрыты, будто хотела что-то сказать — но язык отказался.
— Хван, — мягко выдохнула Рюджин, сунув руки в карманы. Говорила так, будто боялась вспугнуть хрупкую фигуру перед собой.
— Отстань, Шин, — голос у Йеджи был сломанный, тихий, как будто сказала не она, а кто-то другой изнутри. — Не хочу никого видеть.
— Ага, — криво усмехнулась Рюджин, присев рядом. Асфальт был холодный, влажный. — И чё, сама до общаги поползёшь? В твоём состоянии?
— Как бы ты меня ни бесила, как бы я тебя ни ненавидела, увы, но я тебя всё равно проведу.
Они шли вместе. Ночь обволакивала, будто глотала. Мимо проезжали редкие машины, неоновая реклама отражалась в лужах. Йеджи молчала. Не рассказывала шуток. Не орала на прохожих. Не дралась. Просто шаг за шагом. Всё медленно. Всё будто замедлено.
Рюджин терпела. Тишина резала по ушам. Её раздражала ровность шагов. Раздражало, что Йеджи рядом. Раздражало, что ей не плевать.
«Мне нужно больше. Её голос. Её слабость. Её история. Её суть. Мне нужно всё. До капли» — мысли пульсировали в голове.
Рюджин чуть не оступилась. Эта фраза — словно щелчок ножом по металлу.
«Алкоголь. Ты пьяна. Слава богу. Теперь у меня есть зацепка» — сказала она себе. И тут же нахмурилась: эта мысль была слишком хищной даже для неё.
Она остановилась. Смотрела прямо на Рюджин. Её глаза были полны воды, но не плакали. Просто стояли в этой грани между — когда ещё не сломалась, но уже вот-вот.
Рюджин молчала. Долго.
Потом вдруг мягко выдохнула:
— Я тебе верю, Хван. Такая утрата… Это тяжело. Мне жаль. Честно.
И только когда произнесла эти слова — поняла: она не лжёт. В этом голосе звучала настоящая жалость. Не прикрытая. Живая.
И это её испугало.
***
Заметка №2
Её глаза горят искрами во время гнева. Пульсируют, как электрические разряды, и быстро гаснут — будто в ней сгорает сам источник пламени. Она не знает, кто она на самом деле. Нарывается специально, чтобы почувствовать себя настоящей. Утверждается через разрушение. И страдает от себя же.
Рюджин медленно закрыла свой блокнот. Плотный щелчок обложки прозвучал почти интимно в этой вязкой тишине ночи. Её взгляд скользнул в сторону соседней кровати.
Йеджи спала беспокойно. Раскинулась поперёк матраса, одна нога едва не свисала с края, дыхание тяжёлое, неровное. Свет луны проникал сквозь полупрозрачный тюль, ложась серебристыми пятнами на её лицо и волосы. Казалось, всё вокруг стало черно-белым, как старая плёнка — только Рюджин, блокнот и Йеджи — всё остальное исчезло.
Комната общаги дышала сонной клаустрофобией. Где-то за тонкой гипсокартонной стенкой послышался храп Сынмина — глухой, прерывистый. За ним и негодующий голос Черён, сонно шепчущий:
Рюджин откинулась на подушку, глядя в потолок, где лунные пятна дрожали от движения штор. Впервые за долгое время она чувствовала что-то... похожее на сожаление. К людям? Нет. К жертвам.
«Тебя не учили жалости, Шин. Ты не должна так смотреть на неё.»
И в тот самый момент, когда веки почти сомкнулись — Йеджи резко села на кровати.
Грудь тяжело вздымалась. Влажные пряди волос прилипли ко лбу. Губы приоткрыты, лицо мертвенно-бледное, глаза — расширенные и метущиеся по комнате, как у дикого зверя, окружённого огнём. Она вцепилась рукой в майку на груди, будто пыталась вырвать страх из самого сердца.
Рюджин медленно открыла глаза и, всё ещё сонная, натянула одеяло до подбородка. Сквозь прищур смотрела на неё. Йеджи казалась потерянной. Сломанной.
Она встала. Осторожно, будто на ней были цепи. Сделала шаг. Потом второй. И вышла из комнаты.
Шин прислушалась. Хлопнула дверь кухни. Щелчок света. Тихий шорох.
Кошмары, очевидно, не отпускали. Они охватывали Йеджи с ног до головы, как туман. Одно и то же, снова и снова. Без остановки. Без спасения.
«Она живёт в лабиринте, который не ведёт к выходу. Лишь к новым стенам.»
Йеджи остановилась в коридоре. Что-то почувствовала. Спиной. Кожей. Как будто кто-то наблюдает.
Резко обернулась. Темнота. Ни души.
Но разве может показаться то, что ты ощущаешь каждой клеткой тела?
На секунду ей показалось — кто-то прошёл. Силуэт. Чужой. Боковой. Мелькнул у угла кухни. Сердце подскочило. Йеджи в панике вцепилась в дверцу шкафчика, достала таблетки и сжала в кулаке. Высыпала в ладонь — дрожащими пальцами кинула две, запивая водой из старого пластикового стакана.
Мир поплыл. Края комнаты стали будто мягкими, размытыми, как во сне. Глаза щипало. В горле пересохло.
Она вздохнула. Длинно. Усталостно. И медленно, почти не глядя по сторонам, побрела обратно в комнату. Не заметила — кровать Рюджин пуста.
Йеджи плюхнулась на матрас, спряталась с головой под одеяло, будто оно могло защитить её от демонов. От теней. От правды.
На столе — пачка успокоительных, небрежно брошенная. Полупустой стакан с отпечатком губ. Шум ночного города за окном — глухой, как отдалённый бой сердца.
Рюджин взяла пачку в руки. Прочитала название. Сфотографировала — один снимок. Потом второй. Руки уверенные, глаза холодные.
«Сходства притягивают. Если человек находит в ком-то отражение себя, доверие приходит быстрее. А за ним и привязанность.»
Она прищурилась. Смотрела на пустоту, будто видела в ней картину будущего.
«Она любит сэндвичи. Не любит молоко. Падает с левой ноги. Смеётся через нос. Запоминай всё. Начнём игру, Йеджи. Сначала.»
И её улыбка в этот момент была тихой. Почти печальной. Но в ней теплился холод. Не любовь. Не жалость. А стратегия.
— Будешь американо? — Рюджин, прищурившись от утреннего света, протянула чашку кофе Йеджи. Её рука чуть дрожала — то ли от недосыпа, то ли от мыслей, которые не давали покоя.
Йеджи скользнула на неё недоверчивым взглядом, брови едва заметно приподнялись.
— Ты чего такая добрая с утра пораньше? — спросила она, хмурясь. Губы ещё не отлипли от сна, голос чуть охрипший.
— А что? Американо уже предлагать нельзя? — бросила Рюджин в ответ, натянуто улыбнувшись. Уголки губ дрогнули, но быстро вернулись в прежнее положение.
— Я такого не говорила, — буркнула Йеджи, забирая чашку из её рук. Касание пальцев было мимолётным, но будто ударило током. — Я просто спросила. А на вопрос ты не ответила.
Рюджин на мгновение замерла, будто подбирая нужную формулировку.
— Амм… Мне просто тоже очень нравится американо, — выдала она как бы невзначай, пожав плечами и с кривоватой гримасой поднесла свою чашку ко рту. — Вот и решила: вдруг ты тоже любишь.
Кофе обжигал язык, но Рюджин не подавала вида. Горечь привычная, почти родная. Словно ритуал, возвращающий её в реальность.
«Боже, обожаю американо. Слава богу, что он существует», — мелькнуло у неё в голове, пока она допивала последнюю каплю. Внутри немного отпустило.
На кухне пахло чем-то тёплым — не то кофе, не то сгоревшим тостом. Лёгкий солнечный свет стекал по окну, рисуя полоски на полу и лицах. Всё казалось замедленным — как будто весь мир просыпался в камере замедленного действия.
Сквозь окно Сорбонна выглядела как обычно: старинная, грандиозная, будто сошла с открытки. Но лица студентов, которые проходили мимо — уставшие, измождённые. Взгляды, как у зомби. Сессия выжигала души.
Йеджи, не глядя, отпила из чашки. Сморщилась — не от вкуса, скорее от чего-то внутри. Потом, будто между делом, кинула:
— Кстати. За тобой бегает этот Вонбин. С параллельной группы.
— Ты кому?
Йеджи с притворной серьёзностью повернулась к чайнику, стоящему на плите.
— Помимо нас тут кто-то есть? А, да, конечно. Я с чайником говорю, прости.
— Боже, — закатила глаза Рюджин, но губы дрогнули в полуулыбке. Йеджи снова была собой. Колючей. Язвительной. Живой.
«Ещё мне только Вонбина не хватало…» — вздохнула про себя Шин, ставя чашку в раковину. Пальцы постучали по фарфору — нервно, не в такт.
В животе скручивало. От кофе? От слов Йеджи? Или от чего-то другого — непонятного, опасного, тянущего?