LXX
И жизнь продолжалась. Мучительно. Больно. Продолжалась. Вендела перестала чувствовать время. Ночи, дни — все как-то странно смешалось и перепуталось. Она вставала утром и ложилась вечером спать не потому, что высыпалась или уставала, а потому, что так было надо. Завтракала и обедала не потому, что хотела есть, а потому, что приходило время еды. И стали какой-то одной, как будто слипшейся массой ночи, дни — осенние, летние.
Она почти не выходила, не гуляла и совсем перестала видеться с теми, с кем раньше проводила целые дни. Она помогала Фрейе по дому, но делала все машинально и механически. Четкость, жесткость движений ее похудевших и ставших почти призрачными рук поражала тех, кто знал ее раньше. Фрейя думала, что она больна. Часто целыми днями Вендела лежала, принимая снадобья и порошки. Но лекарства не помогали. Она превратилась в призрака. Тихого, совсем незаметного. Она слилась со стенами дома, стала его частью. Она редко говорила и все чаще проводила долгие часы в одиночестве, в задумчивости сидя в комнате, которая вдруг целиком перешла в ее собственность. Она выпала из жизни, ни о чем не думала, ничего не хотела и ни о чем не мечтала. Весь смысл — все ушло и больше, казалось, никогда не вернется. И с каждым днем Вендела все глубже проваливалась в этот омут пустоты, иллюзий, несбывшихся желаний, навсегда ушедшего прошлого и бесконечно повторяющихся воспоминаний. Для чего все было? Ведь было же счастье. Первый раз было счастье. А теперь? Что теперь? Ничего нет. Для нее уже ничего нет. Зачем жить, если жизнь состоит из потерь. Если все пролетит мимо, и ты даже не заметишь. Если ты не можешь ничего поменять, если ты не можешь не увязнуть в истязающей тебя собственной памяти? Зачем все? Эти вопросы мучили ее изо дня в день. И чем упорнее, чем дольше она искала ответы, тем сильнее утопала в бездне. И не было ничего.
Фрейя и Йорген беспокоились о ней. Когда они пытались заговорить с дочерью о том, что случилось, она спешила сменить тему. Впрочем, им самим приходилось куда хуже, поэтому они не очень-то пытались успокоить ее. Йорген и Фрейя жили так, как будто ничего не произошло. Они все так же вставали с рассветом, все так же уходили в поле или все так же выполняли свои обычные дела. И за работой они, бывало, на секунду забывали, что у них больше нет дочери. Им все казалось, что она вернется. Что они проснутся утром, выйдут на улицу и увидят ее. Что позовут, и она отзовется своим звонким смехом. Что она просто ушла.
Хэльвард, как ни старался, не мог отвлечься ни работой, ни упражнениями, ни отдыхом. Он не погрязал, подобно Венделе, в поиске ответов, он жил, но жизнь его стала черно-белой. Исчезло все, что было радостного, счастливого. Он жил, но часть его умерла вместе с Бринхилд, он знал. Как и часть Венделы. Он один понимал ее. А она понимала его. Часто они подолгу сидели вместе и молчали. Молчали о Бринхилд. Без слов, без звуков они понимали все. Вендела смотрела в окно, Хэльвард смотрел на стену. А казалось, они смотрели друг другу в душу. От этих минут, проведенных вместе, им обоим становилось легче.
Они не были одни. Здесь, в деревне воинов, все переживали что-то подобное. У кого-то умер сын, у кого-то жена, у кого-то отец. Смерть здесь была везде. И все, кто уже пережил ее, старались помогать тем, кто ее еще только переживает. Мэрит, Густав взяли на себя часть работы Йоргена и Фрейи в поле и в хлеву. Хозяйки то и дело приносили Фрейе свои заготовки, кто-то вызывался помогать со стиркой. Кэрита, Отталиа приходили к Венделе. Они пытались говорить с ней, развлекать ее. Но это ни к чему не приводило, и они уходили ни с чем. А вот Хэльвард, наоборот, проводил много времени с Матсом, своим лучшим другом. Матс умел слушать. В этом был его талант. Когда он смотрел задумчивыми и грустными синими глазами, похожими на океан, сразу хотелось рассказать ему все, что лежит на сердце.
Так тянулись короткие осенние дни и невозможно длинные ночи. Вскоре полили дожди, подули злые северные ветра. На улице все было серым, мокрым и грязным. Вендела все больше тонула, Хэльвард, Йорген и Фрейя выплывали. Все вокруг думали, что Вендела медленно сходит с ума, и уже не пытались помочь ей.
Уже в конце осени Хэльвард и Йорген вместе с остальными воинами уплыли в поисках рыбы в океан. Хотели успеть, пока не замерзла вода. И Вендела осталась одна. Они уехали ненадолго, но Венделе казалось, что дни тянутся годами. Без Хэльварда стало совсем пусто. И одиноко. Отталиа, занятая ребенком, приходила все реже. Фрейя все больше отстранялась от дочери, не находя близости и видя в Венделе, в ее похудевшем лице, обтянутом бледной кожей, следы, которые оставило горе в их семье. Не отчаивалась только Кэрита. Она приходила почти каждый день. Помогала Фрейе и много времени проводила с Венделой. Она рассказывала ей последние новости деревни, болтала ни о чем. Просто чтобы отвлечь. Вендела отвечала коротко и невпопад. Кэрита могла только вздыхать.
И вот однажды, в один из редкостно сухих, но таких же серых, как обычно, дней, Кэрита пришла к Венделе и заявила, что сейчас они пойдут к берегу. Вендела удивленно смотрела на нее, не видя ничего. Она почти не выходила из дома, а если и оказывалась на улице, не смотрела по сторонам, не поднимала глаза к небу, не слышала песен волн, ни с кем не говорила и тут же заходила обратно. Она не хотела покидать свою норку, словно маленький, беззащитный, пугливый зверек. Все навевало тяжелые воспоминания. Но Кэрита ни о чем не спрашивала. Она помогла Венделе одеться и заплести волосы. Та покорно делала все, что хотела подруга. Она была далеко, в пучине ненайденных ответов на свои вопросы.
— Смори, слушай и дыши, — приказала Кэрита, открывая тяжелую дверь дома.
Вендела сделала шаг вперед. И легкие вдруг пронзил холодный воздух. Он как будто промыл ее изнутри, и она, как ни странно, уже через пару секунд вернула себе способность думать, утерянную много недель назад. Она как будто впервые разглядывала двери, улицы, дворы. Сколько же она не выходила из дома, не смотрела вокруг. Не видела моря и скал. Все вдруг ожило. Дав Венделе прийти в себя, Кэрита потащила ее к лестнице. Там помогла спуститься и вывела на каменистый пляж. Они стояли на гальке, дышали ветром и солью. Ничего не говорили. Кэрита надеялась, что Вендела сейчас что-то чувствует, а не просто стоит, потому что ей не дают сесть. И надежды ее были оправданы.
За эти несколько минут с Венделой произошло больше, чем за все последние месяцы. Это как будто ты очнулся от долгого сна. Как будто сидел в ночи и вот наконец увидел солнце, как будто вынырнул из воды и смог вздохнуть. Можно придумать еще тысячи метафор, но ни одна не подойдет. Вендела вдруг после долгих дней полужизни почувствовала, как дышит. Как легкие наполняются воздухом. Почувствовала, что у нее есть руки, ноги. Что она может смотреть, слушать и ощущать. Она вдруг ясно увидела, что мир вокруг остался таким же, каким был. Что ветер все так же играет с волнами. Что тучи все так же прячут солнце. Что небо все еще над головой, а земля — под ногами. Что все еще тверды скалы и все еще прозрачен воздух. Что все так же пронзительно кричат чайки, и что волны разбиваются о камни. Что мир живет. Он не умер вместе с Бринхилд, он все тот же, что и был. Он не заметил даже, что теперь ее нет. Вендела увидела, что можно жить дальше. Он может. И, что бы ни случилось, он будет жить.
Вендела закрыла глаза. Ей хотелось тоже стать этим миром, раствориться в нем и забыть обо всем, что случилось. Не видеть перед собой во сне и наяву ее окровавленную руку, приложенную к ране, не видеть ту жуткую улыбку, не чувствовать между пальцами ее волосы, не слышать ее голоса, все повторяющего: «До встречи в Вальхалле».
Но Вендела открыла глаза, подумав, что рано или поздно все равно придется это сделать. Тут же она почувствовала, что с сердца как будто упал один камень. Но едва вернувшись в свою реальность, она поняла, что там есть еще. И они не исчезнут сами по себе. Нужно что-то сделать. Но что? Ничего не приходило в голову. Она обернулась к Кэрите. Та заботливо смотрела на нее. И вдруг Вендела вспомнила, что так и не передала ей последних слов Бринхилд.
— Кэрита, — окликнула Вендела.
— Да?
— Она просила сказать, что благодарна тебе. И просила тебя быть рядом с нами.
Вендела произнесла это медленно, выделяя каждое слово. Кэрита улыбнулась. И улыбка ее не была грустной. Это была самая светлая улыбка во всех мирах.
— Я знаю, — прошептала она. — Знаю.
Она обняла Венделу и сказала:
— Милая, все пройдет. Она хотела бы, чтобы ты жила.
Вендела не до конца поняла ее слова, но почему-то от них ей стало еще немного спокойнее. И тогда она почувствовала, что самое страшное уже позади. Что она уже поднялась с земли и готова начать свой путь. Надо только понять, куда идти.