LXVII
Фрейя, толкаясь на берегу, высматривала в толпе воинов родные лица. Легкое волнение покалывало ее сердце, но на самом деле она совсем не верила, что с ее близкими может что-нибудь случиться. Вот Отталиа и Кэрита наперегонки бегут к Рагнару, показавшемуся на палубе. Летят брызги, слезы и смех. Хельга терпеливо ждет на берегу, уже успокоенная. Она смотрит на вернувшегося сына, и лицо ее светлее летнего дня. Вот выходит Густав, а его уже встречают жена с внуком на руках и младшая дочь. Вот Тормод широкими шагами по воде идет к Аделе, простирающей к нему руки. Фрейя смотрела на все это и с каждой секундой на душе у нее становилось все тяжелее. Почему все они так странно на нее смотрят?!
И вот она наконец заметила вдалеке голову мужа. Походка его была тяжела, словно он взвалил на свои плечи какой-то страшный, неподъемный груз. Она не могла видеть его лица, но что-то внутри подсказывало ей, что он был в ту минуту мрачен и суров, что-то терзало его. Кажется, он что-то нес. Рядом шел Ульвар. Он смотрел в никуда и не замечал ничего вокруг. С другой стороны от Йоргена Хэльвард поддерживал еле переставлявшую ноги Венделу. Фрейя не могла не заметить, что сын ее выглядит неважно, но при виде приемной дочери она содрогнулась. Синяки под опухшими глазами, спутанные волосы, запачканная чем-то одежда. А это что? Кровь? Видно было, что она не спала всю ночь и, скорее всего, долго плакала. Она была похожа на оглушенную. И богам одним известно, сознавала ли она вообще, где находится и кто вокруг нее.
Сердце Фрейи болезненно сжалось. Что могло случиться? И где Бринхилд? Что они несут? Надеясь увидеть что-то еще, что дало бы простые ответы на ее сложные вопросы, она вглядывалась в толпу, но то и дело теряла родных из виду.
Она поняла, что случилось, только когда они подошли совсем близко. Так близко, что можно было разглядеть, что несет Йорген. У Фрейи задрожали руки. Она не верила. Она не могла понять. Она закрыла глаза. Открыла. Видение не исчезло. Дочь, ее дочь лежала на руках ее мужа. Веки ее были сомкнуты, лицо невообразимо красиво. На губах запеклась кровь, но одновременно с ней на них застыла спокойная, неземная улыбка. Рука безвольно висела, низ живота был изрезан. Но если забыть о ранах, можно было подумать, что она просто спит. И Вендела, со своими опухшими глазами, еле стоявшая на ногах, в разы больше походила на мертвую.
— Вот, жена, — медленно произнес Йорген, подойдя к Фрейе почти вплотную, — тело нашей дочери, погибшей в бою.
И только вместе с этими словами смысл всего начал доходить до оглушенной матери. Она осторожно заключила лицо дочери в свои ладони и долго смотрела на ее мертвые, но как будто живые черты. Никто не трогал ее, никто ничего ей не говорил. Через несколько минут она сама заговорила, точнее забормотала несвязанные слова себе под нос одними губами — так тихо, что слышать ее могли только те, кто находился на расстоянии вытянутой руки:
— Бринхилд, солнце мое, небо и земля... Слышишь ли меня, дочь моя? Видишь ли меня, девочка? Ты, наверное, уже там, пируешь с богами, а я вот здесь... Стою и смотрю на то, что ты здесь оставила. Да как же ты так меня бросила одну, без тебя? Я ведь жить не могу без тебя, дышать не могу. Дочка, девочка моя, вернись ко мне!
И она покрывала поцелуями лицо дочери, руки ее. Она не могла уже стоять, ноги подкосились. Йорген, видя это, отдал тело дочери Ульвару, а сам подхватил жену. И вместе они пошли наверх, домой. Йорген держал Фрейю, Хэльвард — Венделу, а Ульвар нес то, что осталось от его невесты. Смотрел на нее и никак не мог понять, почему она сейчас лежит мертвая на его руках, а сам он живой — ни царапинки.
Тело положили во дворе. На завтра назначили похороны. Ульвар попросил дозволения посидеть немного с Бринхилд. И он сидел, держал ее безвольную руку в своих больших, жестких ладонях и смотрел в ее лицо. Хэльвард заперся у себя и никого не хотел видеть. Венделе стало еще хуже, она дошла до кровати и легла, смотрела в потолок и ничего вокруг не замечала. Йорген взял из погреба много эля и тоже заперся в спальне. Кэрита приходила, плакала над телом подруги, говорила ласковые слова, снова плакала. Уходила, разворачивалась, потом в истерике возвращалась. Тут были и Отталиа, и Рагнар, и Матс, и Густав с Мэрит, и Хельга, и Адела. Все, кто любил ее.
А Фрейя достала старательно запрятанное в дальний угол дома новое роскошное свадебное платье, разложила его на столе и села перед ним. Она смотрела на ткань, вышитую со всей любовью, на которую только способно материнское сердце. Сидела неподвижно, пытаясь понять, как такое могло случиться и почему. А потом губы ее сами собой зашевелились, и она стала говорить. Сначала медленно, тихо, а затем все громче и быстрее, отчаяннее, сама все больше веря в то, что говорила:
— Будь ты проклята, Рунгерд, будь ты проклята! Проклинаю тебя перед всеми богами, чтобы не могла ты больше колдовать, ведьма проклятая! Это ты, ты во всем виновата! Ты и твои заклятья! Ты прокляла меня и моих детей тогда, так вот теперь я проклинаю тебя. Но ты уже наказана: Бринхилд была последней из твоего ведьмовского рода. Она могла бы стать такой, как ты, если бы захотела. Но я не позволила, а ты убила ее. Ты тоже потеряла дочь, но я не верю, чтобы тебе было больно, ведьма ты проклятая! Почему ты не оставишь меня, зачем делаешь это со мною? Проклинаю тебя, проклинаю тебя и твое колдовство!
Она сидела над платьем — над тем самым, которое сшила дочери на свадьбу — до глубокой ночи, вспоминая все, что было связано в ее сознании с Бринхилд. А то была вся жизнь.
И все, все они знали и даже не сомневались, что Бринхилд уже в Вальхалле. Что она с богами и другими воинами сейчас пирует и сражается. Все знали, что ей сейчас там хорошо. А вот им самим слишком плохо.