LXII
Всю ночь Вендела то просыпалась, то опять проваливалась в свой сбивчивый, неприятный сон. Давно она не спала так плохо. Поэтому утром она не была уверена, что вообще спала. Она чувствовала бесконечную усталость и узел в животе. Ни есть, ни пить она не могла. Она, как сквозь туман, слушала Бринхилд, которая давала ей какие-то последние советы. Оружие было готово, воины облачены в доспехи. На лице черные узоры, придававшие устрашающий вид. И все плыло перед глазами.
Целое утро Бринхилд не отходила от Венделы, которая слабо ощущала присутствие старшей сестры. Бринхилд говорила что-то, разрисовывала ей лицо, расплетала волосы.
— Зачем это? — слабым голосом удивилась Вендела.
На самом деле ей было все равно.
— Это негласный символ языческих воительниц, — пояснила Бринхилд. — Волосы, падающие на плечи из-под шлема. Так делала Лагерта, величайшая из нас, прабабушка Хельги и Аделы. Так делают валькирии. Так делаем и мы.
— Хорошо, — устало кивнула Вендела, — пусть будет, как у Лагерты.
Ей снова плохо. Страшно. Хотелось спрятаться, уйти, убежать. Но нельзя. Поздно.
Чуть только рассвело, воины сели на корабли и поплыли в сторону крепости. Море в тот день было спокойным и гладким, солнце светило ярко и приветливо. Они высадились спустя час на небольшом лугу около деревни противника.
И вместе со всеми, плечом к плечу с другими воинами, она встала в строй. И общая энергия тут же передалась ей. Она больше не чувствовала усталости, она ощущала какую-то единую окрыляющую силу. И ни следа прежнего тумана в голове, ни следа страха. Только твердая уверенность, что ты можешь свернуть горы. И как будто общая кровь текла по венам и пульсировала в висках. Вендела вместе со всеми достала оружие. Секунды казались годами. Вендела закрыла глаза. Войско дышало одним воздухом, одной грудью. Здесь не было уже ни Бринхилд, ни Ульвара, ни Рагнара, ни Венделы. Здесь были викинги.
Вдруг откуда-то раздался звучный голос Тормода:
— Они идут на нас! Приготовьтесь! Помните, что мы сражаемся за своих богов и за своих предков! За свою свободу! За своих родителей, жен и детей! Так не опозорим же их, сохраним честь своих кланов! Вальхалла зовет нас!
И тут все войско на разные голоса, дико и бешено подхватило последнюю фразу: «Вальхалла зовет нас!». Вендела кричала вместе со всеми. И невозможно понять, если не чувствовал, как это окрыляет.
А земля уже тряслась: из-за леса выбегали вражеские войска. И язычники тоже побежали. Эти мгновения были, наверное, самыми страшными. Когда сердце билось в такт дрожи земли под ногами. Вендела не могла тогда еще видеть войска противника, хотя слышала, что гремят доспехами они гораздо громче.
Начался бой. Теперь шум уже не был криками — теперь это были звон металла, возгласы раненых, брызги крови. И если первые секунды Вендела чувствовала уверенность, то вступив в схватку, она поняла, что абсолютно все ощущения исчезли. Она дралась с каким-то человеком, полностью облаченным в доспехи. Дралась просто машинально. Как дралась с Бринхилд на тренировках. Она наносила удары, но схватка не кончалась. Это злило девушку, и она била сильнее. Воин через пару минут начал ослабевать, и Вендела стала все быстрее наносить удары. Из-под шлема на нее смотрели два глаза. Она не могла разобрать, какого цвета, зато хорошо видела в них неподдельную ярость. Ей было страшно от этой ярости. Во всех движениях соперника она замечала какое-то пренебрежение к себе, как будто она ниже его, хуже. Но она выигрывала. И вскоре внезапно почувствовала, как ее меч преодолевает твердый доспех и входит во что-то мягкое. Воин уронил оружие и стал падать. Вендела застыла в ужасе. Он шептал что-то на непонятном языке. Молитву, кажется. Он умирал. А он был еще совсем молод. Меч Венделы весь, почти до ручки, был кроваво-красным. Она смотрела, как он умирал. Вот он уже лежит на земле и судорожно пытается вдохнуть. «Простите...» — шептала Вендела в ужасе. А он больше не пытался дышать. Тело лежало на теплой от крови земле. Нет уже воина, нет молитвы, что слетела с его губ. Есть только Вендела — девочка, уничтожившая все это. Она стоит в ступоре на поле боя и не знает, что делать. Она забыла обо всем, она не думает ни о чем. Хочется закричать всем: «Я убила!» — и заплакать, как маленькая, уронил голову на ладони.
Но рядом как-то оказалась Бринхилд. Она, сражаясь сразу с двумя воинами, встала спина к спине с сестрой и, пытаясь перекричать войну, спросила:
— Что ты тут стоишь?
— Я убила человека... — отвечала Вендела
— И правильно сделала, — кивнула Бринхилд, отрубив голову одному из своих соперников, — иначе он убил бы тебя. Ты не виновата в его смерти. Так же как никто не будет виноват в твоей, если тебя здесь убьют. Ты, как и он, сама сюда пришла. А теперь перестань думать и делай свое дело.
И Вендела перестала думать. Она дралась. Защищалась. Кажется, поняла, что это за «музыка оружия» и упивалась ей. Она убила еще двоих. И как бы страшно ни было ей самой признавать, привыкла. Точнее, каждый раз это было ужасно, но она больше не впадала в немой ужас.
Бой кончился к обеду. Язычники оттеснили противников к лесу, и те ушли. Убитых рыцарей оказалось несколько десятков, а викингов — всего несколько человек.
Вечером праздновали победу. Благодарили богов, пили эль, ели. Но Вендела есть не могла. Она, найдя укромное место, умоляла Бога простить ее за ее ужасный грех. Плакала, умоляла спасти их души. Простил ей Бог или нет — Вендела так и не узнала. Но одно она поняла: дороги назад нет и прежней она больше не будет. Теперь она викинг.
Следующие пятнадцать дней Вендела не думала почти ни о чем. Она резала, рубила. Ударяла. Ранила. Убивала. Кричала. Стирала кровь с меча и секиры. Перевязывала раны. Свои и чужие. Ела. Спала. Пела. Молилась. Здесь было страшно сначала. Очень страшно. Не во время битвы, нет. Во время боя впадаешь в какое-то особенное, ни с чем не сравнимое состояние. Когда отключаешь голову, даешь волю рукам, выплескиваешь всю ярость. И не думаешь ни о чем. Через пару битв Вендела с ужасом поняла, что ей это доставляет какое-то удовольствие. Когда каждую секунду можешь умереть, но не умираешь. Страшно становится позже. Когда видишь тела, оставшиеся на поле битвы. Когда видишь тела, неотличимые друг от друга. Когда видишь землю, залитую кровью, и не можешь понять какой — своей или чужой. Здесь нет уже крови христиан и крови язычников. Нет крови свободных викингов и подданных короля. Здесь есть просто кровь, и, глядя на то, как она застывает, невольно задаешь себе вопрос: «Зачем же все это было, если кровь все равно смешалась в земле?» И вздрагиваешь. Страшно становится, когда перевязываешь кому-то рану, а этот кто-то кричит от боли. Когда уносишь с поля боя тела тех, у кого еще утром спрашивал, что будет на завтрак, когда моешь в морской воде окровавленное лезвие и видишь, как вода становится красной. Когда ночью молишь своего Бога за души тех, кого убил утром. Вот тогда становится страшно.
За пятнадцать дней боя почти ничего не изменилось. Викинги не подошли к крепости, а христиане не подошли к лагерю. И Вендела слышала краем уха, как Тормод говорил кому-то, что они не выиграют войну в этот раз.
Вендела наблюдала за всеми воинами. Как они менялись, сражались. Это получалось у нее как-то само собой. Она просто все видела.
Тормод с каждым днем становился все более суровым, хмурым. Он рассчитывал быстрее прорвать оборону противника и уже через пару дней без препятствий подойти к крепости. Но что-то было здесь не так. Йорген следил за детьми. Во время сражений он старался не выпускать их из поля зрения и всегда был готов прийти на помощь. Саму Венделу приемный отец выругал с десяток раз за то, что она невнимательна. Хэльвард наслаждался. Он жил здесь полной жизнью, не упускал ни секунды боя. Он дрался с таким упоением, с каким драться может только настоящий викинг. И Вендела даже боялась его немного. Рагнар, хоть и телом был здесь, душой жил в своей деревне. Рядом с женой, сыном, матерью и сестрой. Он все время думал о них и только для них старался не умереть каждый день. Хотя раньше он никогда так сильно не боялся смерти. В тот год у него было слишком много причин жить. Бринхилд и Ульвар все время проводили вместе. Дрались спина к спине, защищали друг друга. Не раз готовы были друг за друга умереть. А после боя сидели рядом у костра. Говорили, улыбались. Вендела никогда не видела свою сестру такой счастливой: глаза ее сияли, она часто и подолгу смеялась. Ульвар тоже сильно переменился: он чаще заговаривал с кем-нибудь, чаще улыбался. Они делали друг друга лучше, и, глядя на них, нельзя было не понять, что они ни капельки не жалеют о своем выборе. Так летели дни. И приближалось время последней битвы в этом году.