LXI
Утро перед отъездом воинов выдалось мрачным и хмурым. Небо серело, заражая своей грустью море. Солнце изредка выглядывало посмотреть, что происходит, но тут же пряталось снова. Узкая и без того полоса берега в тот день казалась еще уже и теснее.
Вся деревня так же, как и год назад, собралась у моря. И никто здесь не плакал, кроме Ингимунда на руках Отталии. Здесь были разные лица. Много разных лиц. Таких знакомых и в то же время таких чужих. Обеспокоенных, решительных, гордых, грустных, испуганных.
У Венделы кружилась голова. То ли от предстоящей поездки, то ли от предстоящей разлуки, то ли оттого, что ей предстояло провести несколько дней на корабле (она уже давно обнаружила у себя морскую болезнь и содрогалась при каждой мысли о волнах). Чтобы удержаться на ногах, Венделе понадобилось схватиться за скалу, очень кстати оказавшуюся рядом. Мир падал. Падал вверх ногами. Падал и вставать не хотел. Падало небо, падала вода, падали скалы. Корабли падали, нагруженные провизией, элем, оружием. Засучив штаны, воины падали по колено в воде и толкали падающие бочки. Падали люди на берегу, Падали люди в воде. Вендела закрыла глаза. В животе еще несколько дней назад завязался слишком тугой узел, который мешал есть, пить, дышать и спать. Словом, мешал жить. Бывает так иногда: завязал узел и не можешь развязать. Надо бы разрезать, а веревки жалко.
— Готовимся к отплытию!
Звучный голос Тормода волной пронесся по берегу тревожной быстрой волной. Все тут же кинулись к своим близким. Лихорадочно прощались, обнимались, но не плакали. Здесь вообще редко плакали. Даже дети. На севере суровые люди — это Вендела заметила уже давно.
Сама Вендела по привычке огляделась. Блуждающим, потерянным взором она ловила чувства на лицах. Они врезались в ее память, навсегда оставаясь там. Она не видела ничего в этот день, но когда вспоминала о нем позднее, вся картина вдруг всплывала перед глазами и оживала. Каждая мелочь, каждое лицо. Все осталось. Навсегда.
Где-то у самой скалы Мэрит тихо говорила с Густавом. Астрид уткнулась носом в грудь отца. Лицо Густава, как и всегда, оставалось почти веселым, хотя чуть заметная тревога отражалась на нем. Мэрит была суровой и спокойной. Эта сильная, крепкая женщина всегда, что бы ни случилось, сдерживала себя. Да и по всей ее семье совсем нельзя было сказать, что происходит что-то важное. Тревогу выдавала лишь Отталиа. Бледная словно сама смерть, она подошла к отцу и крепко обняла его. Густав медленно погладил ее по голове жесткой, жилистой рукой. К ним приблизился Рагнар, осторожно качавший сына, и передал малыша Густаву. Дедушка взял внука и поднял высоко-высоко. Отталиа не спускала глаз с младенца, озабоченно наклонив голову.
— Гляди, Ингимунд, сын Рагнара, — тихо сказал Густав, — и ты, и ты когда-нибудь поплывешь на этих драккарах. И ты пойдешь защищать честь — свою и нашу. Гляди, Ингимунд, сын Рагнара.
Хельга и Кэрита тоже стояли там. Они в то утро казались странно похожими, хотя на самом деле Кэрита больше напоминала отца. Обе они стояли с обеспокоенными лицами, обе глядели на Рагнара во все глаза, боясь, что больше не увидят его. Рагнар попрощался с матерью и сестрой уже несколько раз, но подходил к ним снова и снова. Он обещал, что никогда не опозорит их, просил помогать Отталии. Они кивали, смотрели на Рагнара и молчали, ничего не понимая.
Отталиа обнимала мужа долго, стараясь сдержать слезы разлуки. Она сдержала их, сдержала до конца и позволила им вылиться только глубокой ночью, когда Ингимунд уже спал крепким и беспечным младенческим сном. Наверное, ему снилось море. То самое огромное вечное море, в которое отправился его папа. Он не знал и не мог знать зачем, но, может быть, верил, что отца там ждут удивительные приключения. Возможно, сны не обманули его. А вот Отталиа всю ночь рыдала в подушку, прерываясь, только когда просыпался малыш. Но к утру все прошло. Прошло и больше не возвращалось. То была лишь маленькая слабость. А викинги должны быть сильными. Что бы ни случилось.
Тормод простился с Аделой и детьми как всегда нежно. Он был тогда мужем и отцом, улыбался для них и, казалось, совсем не был конунгом, который всего-то через несколько дней поведет в бой свою армию.
Но все это Вендела разглядела намного позже. А в то утро весь мир просто падал. Она наполовину очнулась, когда пришлось прощаться ей самой. С Кэритой, Матсом, Отталией, Мэрит, Хельгой, да и со всеми, с кем она была близка. Все было как в тумане: она не слышала и половины того, что ей говорили. Да и говорили все одно и то же.
Вендела все еще держалась за скалу, когда к ней подошла Фрейя. Она уже успела попрощаться с остальными детьми и мужем. Она держалась сурово, но в каждом ее слове, в каждом движении сквозила бесконечная любовь.
— Дочка, — Фрейя нежно провела рукой по щеке Венделы, — не бойся. Ты не бойся, главное. Никого не бойся. Что бы ни было — ты идешь на доброе дело, на защиту тех, кто помог тебе. Ты идешь благодарить. А это лучшее из всего, что только может сделать человек. Не бойся.
И не нужно было больше слов. Вендела кинулась ей на шею и крепко обняла ее. Почувствовать ее тепло, ее запах. И мир наконец достиг дна, переставая падать.
Объявили отплытие. На деревянных ногах Вендела зашла на корабль. На деревянных ногах поднялась на палубу, откуда можно было увидеть всех, кто остался на берегу. Они казались теперь такими маленькими, беспомощными. И сердце замирало. Замирало оттого, что лишь год назад, находясь в этой самой толпе, она и не подозревала, что окажется по другую сторону преграды между двумя мирами. Там, внизу, они стояли такие испуганные и смотрели невозможно страшными, пронзающими насквозь глазами, пытаясь запомнить всех, кто стоял на драккарах.
И медленно, мучительно медленно отплывали корабли. Фигуры на берегу становились все меньше и меньше. Они махали руками, кричали что-то, что не успели сказать. На драккаре кричали что-то в ответ. Но голоса по ту сторону с каждой секундой становились все тише и тише, и все больше становились серые скалы, покрытые сверху травой, все громче шумело море.
Они ехали два дня. Сначала пили эль, смеялись и пели. Тогда круглые сутки не затихал на драккаре веселый шум. Море, казалось, тоже пело и резвилось вместе с воинами: бросало в корабль волнами, брызгалось. И все было хорошо. Как будто они вовсе не на войну ехали, а так, гуляли. Корабль был большим, и можно было часами бродить по палубе. Морская болезнь у Венделы в этот раз почти не проявлялась, только мутило немного изредка. Ветер дул в паруса, и опытные мореплаватели говорили, что уже к следующему вечеру драккар подойдет к вражескому берегу.
Но ночью ветер резко переменился. Море почему-то злилось и толкало корабль назад. Поняв, что их уносит в другую сторону, Тормод за пару часов до рассвета растолкал всех воинов и заставил их грести. Венделе было страшно. Она не понимала ничего и в страхе смотрела на Бринхилд.
— Все хорошо, — успокаивала ее сестра. — Сильного шторма не будет.
Она кивнула на небо, переливающееся звездами.
— Просто придется немного потрудиться, — Бринхилд улыбнулась.
— Раз! Два! Раз! Два! — кричал изо всех сил своим громовым басом Тормод.
Грести оказалось тяжело. Вода отчаянно сопротивлялась, толкала весло. Летели брызги, сбивчиво дышали уставшие воины. Корабль медленно плыл вперед. За ним ползла длинная вереница таких же. Каждая минута казалась часом. Очень некстати Венделу замутило, голова закружилась. «Еще чуть-чуть — и я упаду в воду», — подумала она. Увидев, что сестра почти перестала грести, Бринхилд беспокойно обернулась.
— Иди спать. Мы справимся, — прошептала она.
Вендела чуть слышно ответила:
— Я в порядке.
Бринхилд неодобрительно покачала головой, но не успела ничего сказать: ее окликнули впереди. Вендела старалась грести, но силы оставляли ее.
И вдруг кто-то у носа корабля затянул старинную рыбацкую песню про лодку, гребцов и море. Тут же волной слова разнеслись по всему драккару, и уже через пару секунд пели все. И Вендела тоже усталым голосом подхватила мелодию. Странно, но грести как будто стало легче. Хотя море не успокоилось и ветер все еще дул в лицо, расплетая косу. Но что-то все-таки изменилось. Тебя как будто подхватывают на руки, словно все здесь — что-то одно, единое. И это придает сил. Как будто кто-то поддерживает тебя, делится своей энергией. И голова не болела больше, и мутить перестало.
Они гребли до утра, пели песни. Потом стали заменять друг друга. Работали несколько часов, а после столько же спали. Те, кто не сидел на веслах, приносили тем, кто сидел, еду и эль. А гребцы пели и пели. Голоса звучали все так же громко, все так же весело разносились в воздухе песни. И морская болезнь больше не докучала Венделе. Плыли, несмотря на все усилия, очень медленно. И к берегам противника подошли только к полудню второго дня. Крепость была совсем новой, но уже очень хорошо укрепленной. Это было заметно сразу. Подданные короля не зря провели лето. Эта крепость стояла так же, как и деревня викингов, в вике на скале и была окружена стеной.
Викинги разбили лагерь так, что до крепости короля оставалось плыть примерно час. И вот тут Вендела наконец почувствовала дух войны. Никто больше не смеялся. Улыбки на лицах сменились строгими, злыми выражениями. И уже в который раз Вендела изумилась переменой в окружающих людях: это больше не беспечные гребцы, не трудолюбивые земледельцы — это воины. Воины, ставящие честь превыше всего. И не допускающие мысли ни о чем другом.
Разбили лагерь. Поставили что-то, напоминающее палатки, развели огонь. Совсем не говорили; в воздухе почти физически ощущалась какая-то странная тяжесть. И тут Венделе стало страшно. Что будет завтра? Тормод за ужином объявил, что на рассвете первая битва. А сколько битв вообще впереди? Пока крепость не возьмут? Или пока в живых не останется никого?..
Сразу после ужина воины, проверив оружие, отправились спать. Солнце еще не село и мерцало где-то за деревьями. Вендела, пытаясь запомнить, смотрела, как оно уходит. Запомнить, как медленно, в каком-то необъяснимом порядке зажигаются звезды. Как деревья шепчутся на своем загадочном шипящем языке. Старалась запомнить со страхом, что она все это больше не увидит. Никогда. Страшное слово.
Но остальные уже храпели как ни в чем не бывало. Под эту колыбельную Вендела тоже заснула, пусть и неспокойно. И звезды все так же, как и в любую другую ночь, освещали небо, бросая на землю тусклые отблески. Они были далеко. И им было все равно.