XXXIX
Матс стоял за углом. Он боялся, топтался на месте, переминался с ноги на ногу. Он пытался набраться сил, но у него никак не выходило.
Кэрита сидела на ступеньках крыльца своего дома, обхватив голову руками. Было раннее утро. Ясное, тихое и очень солнечное. Утро после похорон Ингвара. Кэрита не знала, что кто-то наблюдает за ней. Движения ее казались скованными, и вся она стала как будто старше. Она была просто наполнена печалью, которая была больше, чем она сама, и накрывала все вокруг нее.
Матсу казалось, что он любил ее всегда. И всегда будет любить. Он сам сначала не знал, что ее любит... Нет, не так. Он знал всегда. Он точно не помнил. Но это пустяки. Сейчас его сердце разрывалось вместе с ней. «Давай же! — говорил он себе шепотом. — Ты же нужен ей, глупый! Нужен ей сейчас, понимаешь?! И ты должен подойти». Матс и сам не знал, какая сила заставила его выйти из тени. Начиная с последующей секунды и до конца жизни он не мог понять, откуда в нем взялась эта смелость. Он тут же запаниковал и отчаянно захотел скрыться снова. Но было поздно.
— Матс? — Кэрита оторвала руки от лица и как-то странно на него посмотрела.
Когда он почувствовал на себе взгляд ее карих глаз, он уже ничего не соображал и не знал, что говорит.
— Да...
Кэрита усмехнулась. Но не так, как раньше. С грустью. И Матс отдал бы все на свете, чтобы не было столько горя в ее улыбке.
— Что ты здесь делаешь? — Кэрита подняла одну бровь.
— Эээ... Я... — Матс отчаянно искал, за что зацепиться глазами. Не находил. — Я мимо шел...
— Куда?
— Эм... К морю! — он выпалил первое, что пришло в голову, даже не сразу догадавшись, как глупо это прозвучало. Море было совсем в другой стороне.
Кэрита улыбнулась. Все еще грустно, но уже с каплей смеха. Она подвинулась. Матс сел. Он мучился, не зная, как найти тему для беседы, но, к его облегчению, Кэрита через пару мгновений тишины заговорила сама:
— Любишь сидеть у моря?
Он кивнул.
— Я тоже люблю. Странно, что я тебя там ни разу не видела. Хотя... — она задумалась и, казалось, почти забыла, что собиралась плакать, — я же хожу туда по вечерам только. Так, знаешь, когда солнце село уже, но еще все видно. Сумерки — красивое слово. Все вокруг такое серое, но море еще отливает синевой. Красиво, правда? Я люблю там думать. Когда меня никто не видит. Никто-никто. Я могу погрустить, побыть в том настроении, в котором хочу. Это ведь важно — побыть собой иногда, правда?
Матс кивнул. Она говорила медленно, непохоже на себя. Но он слушал как завороженный. Она говорила слишком много, но зато как искренне! И эту открытость миру в ее словах он больше всего любил. Он не знал, как ей хватает храбрости говорить обо всем, что творится в ее голове. Она никогда не была в его глазах сильной, как, например, Бринхилд, но она никогда не показывала своих слабостей и всегда сохраняла какую-то детскую радость. А сейчас он чувствовал, что она открыла ему важную часть своей души и никогда до него она этого никому не говорила. Почему она это сделала? Матс не знал. Он чувствовал, что Кэрита тоже не знает. Просто, наверное, она умела говорить, а он — слушать.
— Я туда не всегда хожу, только когда одиноко, — продолжала Кэрита, — когда все уезжают... Летом много раз там сидела. Думала. А сейчас... сейчас... — голос ее задрожал, — сейчас и море не помогает...
Она закрыла лицо ладонями. Ее плечи затряслись, у нее не было сил больше говорить. Матс просидел несколько секунд в растерянности, а потом набрался смелости, чтобы дотронуться до ее плеча. Он не знал, что делать дальше, поэтому так и остался сидеть, положив ладонь на ее воротник. Подумав, он сказал, медленно подбирая нужные слова:
— Кэрита... Я не могу понять, что ты чувствуешь, ведь единственных, кого я потерял — родителей — я даже не помню, а это далеко не одно и то же. Но мне кажется, тебе станет чуточку легче, если ты мне расскажешь о том, что чувствуешь. Я тебя просто послушаю...
Сказал тихо так, робко. Без надежды на успех. Но Кэрита расслышала каждое слово. Она отняла от лица руки и, всхлипывая, принялась говорить. Сначала слова давались ей с трудом, но чем больше она рассказывала, тем легче ей становилось. И говорить, и жить.
— Понимаешь, у меня всегда было две опоры. Две ноги, руки, стрелы... Как хочешь называй, но ты, кажется, понял. И я на них держалась. Всю жизнь. У меня не было отца, мать была занята. У нее и без меня проблем хватало. А братья... Они были для меня всем. Абсолютно всем. Они носили меня на руках в прямом смысле, рассказывали мне сказки, играли в любые игры, стоило мне только захотеть... И конечно, я любила их двоих всегда больше жизни, намного больше жизни. Да что это я, я ведь их и сейчас также люблю... И тут как топором по голове — Ингвара нет. Этого я не могу объяснить, это... как будто отрубили полтела, жизнь сократили вдвое. Да, как-то так. Он унес в Вальхаллу не только свою жизнь, он забрал полменя и пол-Рагнара. И всю мать. А сам он остался здесь, с нами. И мы ведь не можем его отпустить... Никто из нас. Это горе будет с нами всегда. А Ингвар... У меня сердце разрывается, когда я думаю о нем... Он прожил почти девятнадцать лет... Всего-то. Интересно, о чем последнем он подумал? Он ведь столько всего не успел, столько всего не увидел. Он сказал, что когда вернется, то научит меня кидать топоры. Не научит. Никогда. Ох... Я бы лучше сама умерла, чтобы он пожил еще хоть немножечко. Но... но сколько же он не успел! Ой, я пошла по второму кругу. Значит, все. Ну вот, — она вздохнула. — Как-то так.
Матс растерялся. Его так тронула ее история, что он как будто сам все это прожил. Он не придумал никаких слов утешения, хотя очень старался, поэтому снова заметив слезы в ее глазах, он, сам не зная, что делает, протянул руку, и она охотно прижалась к нему. Он обнял ее. Он не мог дышать сам, потому что ощущал на плече ее дыхание. Он поднял руку и осторожно провел по ее волосам, еле дотрагиваясь до них кончиками пальцев. Потом еще раз. И еще. И он мог бы сидеть так вечно, одновременно страдая от ее горя и умирая от своего счастья. Но через пару минут она отстранилась. Он понял, что настало время что-нибудь сказать.
— Я могу только догадываться, каково тебе, но, кажется, очень плохо. Я даже представить не могу, как тяжело тебе, но я не сомневаюсь, что ты справишься и, пусть не станешь уже прежней, сохранишь радость и любовь к жизни. И я надеюсь, что после того, как ты мне все рассказала, тебе стало хоть немного легче. А Ингвар в Вальхалле, я в этом не сомневаюсь. Он смотрит на тебя оттуда, — он указал на небо, — и радуется, что вы с Рагнаром живы. Я, — он вспомнил, зачем пришел, и, спохватившись, вынул из кармана клочок пергамента, — вот... это тебе.
Он протянул ей то, что держал в руке. На пергаменте были аккуратным почерком выведены ровные строчки. Кэрита взяла. Она долго рассматривала подарок, крутила в руках, переводила взгляд со строчки на строчку. Матс пристально следил за ее глазами. Сердце его на пару секунд остановилось. И тут Кэрита заплакала. Слезы алмазами стекали по ее щекам, падали на платье. Матс в этот раз не утешал ее — а как? Кэрита очень долго благодарила его, вытирая ладонями щеки. Матс почувствовал, как краснеет, и решил: самое время уходить. И он ушел. Она, как ему показалось, не заметила. Она все еще плакала, бережно держа в руках пергамент.
Он ушел с какой-то необъяснимой легкостью на сердце. Ей лучше. И ей понравились его стихи. Он писал их всю ночь и почти не спал. Сжег целую свечу, и Сумарлитр будет отчитывать его. Но это пустяки. Замысел удался.
Да, почти. Матс предусмотрел все, кроме одного. Кэрита не умела читать.