XXXV
Когда Фрейя вошла с лес, ее тут же накрыла уверенность, что она никуда отсюда и не уходила. Что не было тех трех лет, проведенных в деревне, что все это было сном. А настоящее, вот оно — в шелесте листвы, в пении птиц, в вечном холоде земли под ногами. Как будто все это было с ней всегда.
От деревни до хижины в лесу — около трех часов пути, и в положении Фрейи не стоило бы совершать таких долгих прогулок, но она ничего не могла с собой поделать. Она не думала, куда идет, когда и в какую сторону поворачивает. Ноги сами несли ее, и пока шла, она вспоминала каждое дерево, каждую травинку. Она вдыхала свежий лесной воздух, наполнявший легкие какой-то радостной прохладой. Она даже не заметила, как оказалась прямо перед хижиной Рунгерд. Домик остался таким же, каким она его помнила. С перекосившейся крышей и почерневшими досками.
Сердце Фрейи бешено забилось, будто птица в клетке, когда она занесла руку, чтобы постучать. Ответа на вежливость, конечно, не последовало, и Фрейя всем телом навалилась на старую дверь. Та с ужасным скрипом открылась. Рунгерд никогда не запиралась, ведь дорогу сюда было под силу найти лишь ей самой и ее внучке.
В хижине все тоже осталось по-старому. Будто время здесь шло по другим, каким-то своим правилам. Даже вещи Фрейи остались на месте. Рунгерд стояла посреди комнаты, обернувшись к двери. Фрейя удивилась, что она выглядела не старше ее самой. Ни одной морщинки на бледном, правильном лице, ни одного седого волоса в огненно-рыжей шевелюре, беспорядочно спадающей по плечам.
— Здравствуй, Рунгерд, — тихо сказала Фрейя.
Она в нерешительности встала в дверях. Рунгерд пронзила ее ледяным взором, словно видела насквозь ее душу. А она нервно теребила ожерелье, не зная, что говорить.
— Здравствуй, Фрейя.
— Ты совсем не изменилась.
— Зато ты, смотрю, поменялась, — зло усмехнулась Рунгерд.
Фрейя подняла голову и тихо, но твердо проговорила:
— Да. Я изменилась и не стыжусь этого. Ты позволишь мне войти?
Фрейя уже сделала шаг вперед, но Рунгерд пресекла ее:
— Нет, не позволю. Зачем ты пришла?
Фрейя остолбенела и еще несколько секунд не могла прийти в себя. Она не ждала, что бабушка бросится к ней в объятия, но что оставит стоять в дверях...
— Я пришла, — начала она, тщательно подбирая каждое слово, — потому что соскучилась. Я не видела тебя три года. Кажется, настало время помириться. Я много думала о том, что случилось, и нашла в себе силы понять тебя. Так пойми же меня и ты.
Рунгерд вдруг залилась ледяным смехом. Фрейя почувствовала, как поползли по коже мурашки.
— Ты? — сквозь смех произнесла Рунгерд. — Смогла понять меня? Да ты никогда не сможешь меня понять! Ты не сможешь, потому что не знаешь ничего. Ты глупая, наивная девчонка. Я знаю таких и знаю, что с ними случается потом, — она перестала смеяться, и лицо ее приняло суровое выражение, от которого в животе завязывался узел. — Они убегают из дома с каким-то первым встречным, потому что думают, что они уже совсем взрослые. Убегают, и несколько лет о них ни слуху ни духу. А потом вдруг появляются на пороге твоего дома. Больные, голодные, едва стоящие на ногах, да еще и с младенцем на руках! Бросаются тебе в ноги, умоляют о прощении, просят пустить в дом. И ты пускаешь. Не потому, что простила, нет, ты злишься и ненавидишь ее! Просто потому, что иначе она умрет на твоем крыльце! Она лежит в твоем доме несколько дней, ты не спишь ночами, сидишь у ее постели! А потом она умирает. И просит только позаботиться о ее ребенке. Зачем? Чтобы он стал таким же бестолковым, как и его мать?!
Рунгерд сказала все это спокойным и холодным голосом, и это было намного хуже, чем если бы она кричала. Фрейя почувствовала, что ей стало плохо. Она побледнела и облокотилась о дверной косяк, чтобы не потерять равновесие.
— Я не повторяла и не повторю ошибок своей матери. А Йорген, он никогда меня не бросит! Он любит меня! И я его люблю! Хочешь, я приведу его сюда, и ты увидишь!
Рунгерд громко фыркнула:
— Что ты в этом понимаешь? Он такой же мерзкий и жестокий, как все мужчины! Это он сейчас клянется тебе в любви, а через год бросит!
Гнев накрыл Фрейю с головой. Оскорбления в свой адрес она смогла бы снести, но слушать такие слова о любимом человеке ей не позволило сердце.
— Не смей! — выкрикнула она с непонятно откуда взявшейся силой. — Не смей говорить так о моем муже! Не смей, слышишь меня? Ты и мизинца его не стоишь!
Рунгерд кивнула и произнесла все тем же ледяным тоном:
— Ах так. Так не смей же ты больше приходить сюда! Забудь дорогу в этот дом, и чтобы ноги ни твоей, ни твоих детей здесь не было! Убирайся!
— Хорошо, — стараясь сохранить достоинство, отвечала Фрейя. — Я уйду и не вернусь. Но знай же, что не осталось у тебя больше никого в этом мире!
Теряя самообладание, Фрейя выбежала из хижины и понеслась в деревню. Она не помнила, как добралась. Она очнулась уже дома, за столом. Она сидела, уронив голову на руки, и старалась прийти в себя.
Фрейя не сказала ничего мужу. Сколько раз после она пыталась убедить себя, что это был всего лишь сон. Но убедить никак не получалось.