Наследие и злой рок

Нинсун-Холл был основан в начале прошлого века отцом Адарина Иннелина как обитель тех мастеров, что готовы были воспитывать своих учеников. Он раскинулся в ивовой роще в низовьях холма Нин. Добираться туда было тяжело — горный серпантин, туман и равнина, долгая дорога. Гора Трех Богов впечатляла своими богатствами. Когда цитадель осталась позади, впереди пролегали лишь пустошь и пещеры с горными храмами богов. И лес, лес, лес, лес.

Но Нинсун-Холл был местом особенным. Здесь росли белые ивы с белоснежными листьями из белого света. Трава здесь была зеленой и посеребренной, а дома, где жили мастера и их ученики, были построены из белого камня. Они были богаты терасами, их крышами были купола. Они стояли на лугах, на озерах, нависали над обрывами. Шумел неподалеку водопад.

Все мастера Нинсун-Холла носили белоснежные одеяния и легкие плащи, украшенные вышитыми серебряной нитью ивовыми ветвями. Бегали лани с серебряными рогами.

Камиль прибыл сюда в сопровождении мастера Пантелея. Он был настолько поражен красотой белоснежной рощи, раскинувшейся в сердце дремучего зеленого леса, что сразу забыл о том, что он все еще находится во владениях магистра Адарина. Здесь царила тишина и лишь серебряный звон разносился по округе, очаровывая душу. Сновали мастера и их молодые ученики и ученицы в таких же белых одеждах, но с заплетенными в плотные косы волосами. На них они почти не обращали внимания.

— Как здесь красиво! — не сдержал мужчина своих чувств.

Его эмоции подхватил и Пантелей.

— Да! Обитель старых мастеров. Вон там наш с тобой дом!

Он махнул рукой влево. Камиль вытянул голову и всмотрелся. Дом, на который указал мастер, был двухэтажным — самым большим из тех, что он здесь видел.

— Огромный...

Мастер Пантелей повел Камиля за собой по белому гравию. Камиль все вертел головой, смотря по сторонам. Он за дорогой почти не следил и потому за весь путь ухитрился удариться поясницей о садовый фонтанчик, споткнуться о каменную садовую фигурку лисы, вписаться в пару хмурых мастеров. В итоге Пантелею пришлось взять его под руку и потащить за собой, не отпуская ни на шаг — авось и священные алтари разломает.

— У меня было много учеников до моего путешествия. Все они сейчас то тут, то там, тоже путешествуют по мирам, — добродушно заявил мастер.

— Вы привили им любовь к этому. Им повезло, — восхитился Камиль.

Мастер рассмеялся.

— Они меня не забывают!

— Впрочем, как и магистра Адарина — его страшно забыть, — Камиль округлил глаза. Ему не верилось что он целый год не увидит магистра — тот сюда не заходил. И надеялся, что так и будет.

— Ха-ха! Знал бы ты его в лучшие годы!

— В лучшие? Магистр был другим человеком? — искренне удивился Камиль.

Он почти забыл о том что и сам когда-то был другим. И лишь теперь он был иномирцем, изучающим все новое.

— Адарин не всегда был таким, как сейчас, малыш, — взгрустнул вдруг мастер. — Он изменился после гибели сына.

Известие о том что у магистра Адарина был сын так сильно поразило Камиля, что он не побоялся искреннего удивления на своем лице.

— У магистра был сын?..

— Да... — мастер Пантелей с грустью вздохнул. И посмотрел перед собой так, будто заглядывал в прошлое с большим сожалением. Камилю стало грустно и немного совестно за свое удивление. — Много лет назад. Во времена последней войны, восемьдесят лет уже прошло. С тех пор он один и привязан к Горе как псина к будке.

— А что случилось...с сыном магистра? — спросил Камиль.

— Его... Убили. Адарин до сих пор не простил себе свой гнев, когда он сбежал на фронт вслед за... другом, который был ему дорог. В конечном итоге они оба погибли. Адарин был вне себя. С тех пор он такой, каким ты его знаешь. У него тогда даже волосы были, а теперь уже нет.

У магистра даже волосы были. Камиля даже известие о его сыне не так поразило, как мысль о том что у этого старика были волосы когда-то. Но он не стал ничего говорить. Напротив, он глубоко проникся травмой магистра и многое сумел для себя прояснить. Он и сам изменился после смерти отца.

— Трагедии всегда меняют людей. Заставляют смотреть на мир под другим углом.

— Да, но мужик-то он не плохой сам по себе, — мастер похлопал Камиля по плечу. — Я ценю его дружбу.

— Согласен. Он добрый, несмотря на свою... — Камиль запнулся, не зная, какое слово подобрать для более точного описания магистра.

— Ежистость? — колко подметил Пантелей.

— Хех, верно... — Камиль неловко улыбнулся.

— Вот только, — помрачнел Панелей, — гибель Рагнара его подкосила. Он очень сильно его любил и оберегал как мог. С тех пор он сидит на Горе и не может покинуть ее надолго. Он практически забыл каков внешний мир за границами северного континента.

— А мать его сына?..

— Ох... Ушла после его смерти и не возвращалась. Я не знал ее, но знал как сильно они друг друга любили. Эта история, Камиль, яркий пример того как меняются люди под тягой обстоятельств.

— И я изменюсь?

— Если что в тебе и изменится, то я удивлюсь.

— Почему?

— Ты один из немногих, кто продолжает расти. Ты прожил долгую жизнь, ты зрелый мужчина, которому выпал шанс прожить жизнь заново в новом теле, в новом мире. Ты вбираешь знания и опыт как губка. Это делает тебя сильной личностью. Еще скажи что это не так.

— Да я как-то не думал об себе в таком ключе... Жил как нравилось. Делал что любил.

— Это будет долгий год, Камиль, — напомнил Пантелей. — Учись усердно. Фильтруй информацию, бери лишь самое необходимое. Здешние мастера тебе ни слова не скажут. А я просто понаблюдаю за тобой.

— Я для вас как подопытный?

— Разумеется!

— Хах... Мне это не нравится, но я понимаю, что это необходимо. Узнайте обо мне как можно больше. Быть может, нам это еще поможет.

Мастер Пантелей одобрительно кивнул ему. И, казалось, остался довольным.

— Сразу видно делового человека. Мы поладим.

♪♪♪

Предсказание мастера Пантелеймона сбылось: Камиль действительно нашел с ним общий язык. Вот уже год он был в Нинсун-Холле и рос буквально на глазах. Он не просто глотал книги в большой библиотеке святилища и изучал историю — он всегда ловил возможность поговорить со своим мастером и узнать об истории от него. Камиль также наладил отношения с несколькими другими мастерами и их учениками. Ребята оказались простыми — выходцами обычных семей, волшебниками одаренными, но такими подростками! Общаясь с ними, Камиль вспоминал себя в юности и невольно поддавался мальчишеским забавам. Он проводил время с новыми знакомыми, а те даже не задавали вопросов о том, почему благородный Киран Ритбальд оказался в доме престарелых мастеров. Впервые за все время Камиль мог быть собой. И был счастлив.

Он так освоил мандолину, что написал множество мелодий. Он пел песни под ивами и учил песни местные. К его удивлению, в двулуние здесь никто не страдал — ивы Нинсун-Холла забирали всю его магию себе.

Отрадно было гулять по лесу и не бояться что его кто-то загонит обратно. Он собирал ягоды и грибы, учился разбираться в местных травах. А когда наступил момент пробудить свою сокрытую силу, он учился усердно. Камиль стал понимать, как работает энергия. Пантелеймон сравнил ее с руками и ногами. Во время медитаций Камиль сумел ощутить этот дар. Он научился быть магом. И когда это случилось, он не только испытал неописуемый восторг, но и впервые ощутил себя не бесполезным, а кем-то особенным. Кем-то, кто столь же необычаен.

Это стало для него большим испытанием, ведь труда для роста было приложено немало. Потребовалось два месяца бессонниц, усталости и физического напряжения чтобы из пустоты после всех манипуляций руками появились первые искры магии. Поначалу это были лишь вихревые потоки, покалывающие руки. А вскоре Камиль обратил их в голубые искры. Тогда Пантелеймон подарил ему золотой перстень-печатку с розой в орнаменте.

— Покуда ты не можешь выбрать себе оружие, используй традиционную магию. Книги, руны и перстень — все, что тебе нужно.

Это оказалось правдой. Перстень служил проводником внутренней силы Камиля и был своего рода катализатором. Учась по рунным книгам, он научился кипятить воду, поднимать камни, творить огонь, призывать ветер, а вскоре и создавать мандалы и рунные круги, но им не доставало силы для воплощения — по словам мастера Пантелеймона, магия печатей была самой сложной из наук. Камиль решил для себя обучаться ей самостоятельно и очень осторожно.

Он познакомился с мастером Бретом, заклинателем печатей, и попросил его о помощи. Старик пусть и усомнился, но дал несколько полезных наставлений. Взяв их на заметку, Камиль стал практиковать магию печатей, мысленно придавая им необходимую силу. В итоге, когда ему удалось обратить одну рунную печать в пантеру из золотого света, весь Нинсун-Холл встал на уши, пытаясь ее поймать. Когда пантера была поймана и рассыпалась на искры, мастер Пантелеймон сказал:

— Ты достиг своего пика. Твоя магия совершенна. Но, пожалуйста, никогда не твори хищников в столь тихих местах... Это, знаешь ли, нервирует.

Камиль взял и этот совет на заметку и научиться творить из света птиц. Особенно он любил зябликов — уж больно смешными они были.

Мастер Пантелеймон писал о нем целый научный труд и в разговорах отмечал, что Дух Камиля действительно чист и силен — как и сказал Бог Смерти. Как предрек магистр, почти за год Камиль научился тому, чему не все научиться способны. Как он выяснил, магия ограничена и все ученики так или иначе останавливаются на чем-то одном, дабы она не иссякла. И пока он сам искал свой магический путь, он был полон энергии и силы и пробовал все, что только мог.

Самой большой отрадой Камилю на протяжении года служила переписка с Дорианом.

Они общались письмами с помощью почтальона, призываемого простеньким заклинанием. Писали друг другу раз или два на неделю. Первое письмо пришло от Дориана, в котором он рассказывал что отец взял его на охоту в Серый Лес, где повредил ногу и Дориану пришлось какое-то время находиться в дозоре в Северном Страже вместо него. Он интересовался делами Камиля. Сам Камиль рассказывал о своих успехах и делился впечатлениями.

Их переписка длилась на протяжении всего обучения Камиля. Когда тому становилось тяжело или грустно — он писал Дориану. Он присылал ему отрывки стихов и мелодий, которые Дориану наигрывал дворцовый бард. Дориан восхищался им. Это общение настолько захватило Камиля, что он перестал видеть мир без него. И вскоре узнал от Дориана в очередном письме, что тому тяжело представить свою жизнь без общения с ним. Дориан сильно переживал, ведь никогда еще ему не доводилось быть близко к кому-либо, находясь так далеко.

Камиль разделял его чувства. За его долгую жизнь он знал многих людей, но лишь благодаря всемирной сети, существующей даже здесь, эти люди были в его жизни неотъемлемо. Но все что касалось Дориана задевало тонкие струны его души. Ближе к зиме он вдруг осознал что первое, чего он хочет — увидеть его.

Дориан пообещал что они встретятся в конце его обучения. Его посвятили в мастера и он стал одним из преподавателей «Боевой школы Иннеллин». Теперь он обучал Теобальда Эру, как и планировал, а так же взял себе в ученики двух девушек-близнецов из нового потока. Он то и дело возвращался в Дорн по семейным делам. Его мать, королева Брианна Ахей, заболела, и все домашние дела легли на его младшего брата Кристофера. Король Эдан — отец Дориана, — покинул Туманную Пристань и засел в Сером Страже, из-за чего Дориану пришлось на четыре месяца вернуться в Дорн и оставаться у престола. К счастью, он продолжил обучать своих подмастерье на месте.

В одном из своих последних писем Дориан написал ему:

«... Я уже всю Гору проехал вдоль и поперек, а все никак не мог выбросить из головы твое пение. Напеваю себе под нос ту песню о ланях, а у самого слух медведь оттяпал. Мне жаль что я не могу прибыть в Нинсун-Холл и увидеться с тобой. Обещай, что когда мы встретимся, ты споешь для меня. И, К (он называл его просто «К» — ради их же безопасности, их маленького секрета), не пой больше ни для кого, кроме меня...»

С этих слов Камиль вдруг осознал, что не хочет петь ни для кого больше. Не здесь, в этом лесу. Он ощутил необходимость поделиться своими песнями с Дорианом. И со временем понял, как сильно он тоскует.

Шестнадцать месяцев пролетели как один длинный миг.

Камиль незаметно вырос. Волосы продолжал подравнивать — не без помощи других, — стараясь не опускать их ниже. Голос стал крепче и заметно ниже чем прежде. Он не сразу заметил как штаны стали короче — он будто вырос. За год из семнадцатилетнего Кирана вырос восемнадцатилетний, статный, крепкий и красивый Камиль. В нем больше не проглядывалось высокомерия, не было печали. Лишь грусть по ночам и мысли о том, кем он хочет быть в дальнейшем.

Что не осталось незамеченным, так это двулуние. Оно приходило раз в три месяца и с каждым разом длилось все короче и короче. К зиме в осеннее солнце стояние двулуние вновь залило землю светом. Несмотря на то что ивы отражали его магию, чародеи здесь все равно чувствовали приток энергии, и пусть она не сводила с ума, она все же причиняла им неудобства. Мастер Пантелей лег вздремнуть, утомленный длинным днем, а Камиль, едва стемнело, взял в руки мандолину и отправился в лес. Там была небольшая цветочная поляна, куда мастер посоветовал ему периодически уходить чтобы попрактиковаться в магии. Поляна была особенной. Местные называли ее Тропой Духа Музыки. Дух этот рождался из мелодий и благословлял менестрелей. Камиль действительно чувствовал его присутствие всякий раз, как перебирал струны или пел. Дух был ласковым и добрым, но уходил, стоило вдохновению Камиля покинуть.

Там он мог просидеть всю ночь.

Двулуние на него никак не влияло, несмотря на то что магия, так желавшая свободы, пробудилась. Пантелей предположил, что это связано с инородной душой Камиля, ведь именно она породила Дух. И пусть Дух Камиля еще был юн, он обещал стать особенным. И не потому что так предрек Бог Смерти, а потому что это видели все мастера Нинсун-Холла.

Момент, когда Дух Камиля явил себя, настал. Он застиг его за игрой на мандолине, когда Камиль сидел под березой среди цветов и перебирал струны. Поляна была погружена в трепетную мелодию, волнами раскатывающуюся по округе, неспешную, подобную ходу морской волны в безветренный день. И напевал тихо:

Пусть расскажет диким травам одинокая лунаПро земные те забавы у новогоднего огня.Пусть расскажет о девицах в тех чертогах января,Где сияет и резвится столь далекая зима.Мне поведает о землях, не знававших колдовства.Где волны зеленой трепет омывает берега,Об орлах, парящих гордо в моих лазурных небесах,Расскажи, луна-сестрица, диким травам до утра.Куда с тобой, моя царица, не заведет меня судьба,Песнь моя будет струиться и не затихнет никогда.Резвых ланей серебрятся колдовские рога,А я думаю о свете, что дарила мне луна...

— ... что дарила мне луна, — вторил себе Камиль и вдруг замолк и перестал играть.

То ли отозвавшись на его ностальгию, то ли когда мысль о доме затронула его душу, магия в нем, что дремала, свернувшись клубочком, вдруг шевельнулась и вытянулась. Его бросило в жар. Забеспокоившись, Камиль отложил инструмент и спешно отошел от дерева к луже лунного света, стягивая с себя белые одежды. Ему стало невыносимо жарко — так жарко, будто внутри него сами адовые черти устроили барбекю! Он закричал от боли, раздирающей тело.

Его крик подхватила волна энергии, вырвавшейся из самой груди. На теле зажглись, муравьиным строем пробежавшись по светлой коже, золотые узоры. Затрещали, вспыхнув, огненные искры, и в краткий миг все тело Камиля объяло жаркое пламя. Оно поглотило его одежду, охватило его всего, но повредив лишь белую ткань, снимая ее как ненужную завесу, заплясало на руках, в волосах, на всем теле. Камиль смотрел в смеси ужаса, восторга, восхищения и замешательства на свои руки. На нем почти не осталось одежды, а трава под ним загорелась, когда пламя само собой ожило, и, снимая огненный покров с его тела, змеей завившееся над его руками, в ладони плавно опустился, приобретая реальные очертания и материю... маленький белый комочек.

Это было крохотное существо размером с новорожденного котенка. С изящным кошачьим, но чуть длиннее обычного телом, с четырьмя лапками, как у того же котенка, но с вытянутой мордочкой и парой еще голых крыльев с пуховым покровом. Существо было совершенно лысым, его белая кожа с синими прожилками была испещрена линиями лазурного света. На голове, над перепончатыми ушами, проглядывались голубые прозрачные рожки, застенчиво выглядывающие из голубого редкого хохолка.

Пламя улеглось, а чувство чего-то постороннего в груди Камиля исчезло и полностью стало чем-то самостоятельным, что лежало в его руках и смотрело на него, свернувшись, умным золотым глазом. Камиль понял, что перед ним, и не смог сдержать восторженного возгласа:

— Да я, мать ее, дракона мать!

Дракон. Это был дракон. Необычный, но так похожий на то, что он привык видеть дома. Едва рожденный из пламени в его груди. Горячий. Дракон дышал быстро, Камиль чувствовал его сердцебиение и стоял как вкопанный, боясь даже шелохнуться — это крохотное создание казалось ему до невозможного хрупким. Но стоило позади него раздаться знакомому холодному голосу, как он передернулся, подскочил на месте и, инстинктивно прижав кроху к груди, развернулся:

— Впечатляет, — сказал магистр Адарин.

Магистр Адарин стоял позади него, бесшумно вошедший на поляну в своем превосходном белом плаще с птичьими перьями. И все еще лысый. А вот лицо его казалось Камилю на удивление... удовлетворенным.

— Магистр? — удивился Камиль.

Магистр похлопал в ладони и одобрительно улыбнулся.

— Это действительно великолепно. Ты воистину сильный маг, — отозвался с похвалой Адарин.

Камиль теперь окончательно растерялся. Мало того что стоял чуть ли не в чем мать родила (в их последнюю встречу он, кажется, вовсе в нижнем белье был), ошарашенный да с драконом в руках, так еще и не знал, что ответить.

— Такая похвала... Я даже не знаю что сказать...

— Удивлен?

— Мне ведь не кажется? Это настоящий дракон? — не веря своим глазам, спросил он магистра.

Драконеныш беспокойно зашевелился и просунул любопытную голову меж его пальцев. Магистр подошел к Камилю и взглянул на малыша. Он предостерегающе зашипел, демонстрируя и острый язык, и хищный воинственный нрав.

— Драконица, если быть точнее, — демонстрируя удивительную эрудицию, заявил магистр без объяснений. — Если ты считаешь, что драконы в нашем мире — обыденность, то ты явно мало книг прочитал.

— Я считал что они вымерли...

— Как грифоны, как пламенные павлины, как феи. Но это не так.

Магистр сделал шаг назад и вытянул в сторону левую руку. В тот же миг вспыхнуло голубое пламя и из него, описав круг вокруг магистра, на его руку села птица, так похожая на павлина с его прекрасным синим оперением. Но вместо зеленых маховых перьев и изумрудных хвостовых пылало голубое пламя. Сияли звездами «глаза». Гордая птица расправила огромные крылья и издала пронзительный клич. Драконица спряталась в свое убежище, а у Камиля челюсть отвисла: поразительно!

— Это... Феникс!

Адарин посмотрел на свою птицу и приветственно погладил ее по шелковой груди. Птица миролюбиво сложила крылья.

— Мой феникс, Илайн, как и твоя драконица — Форма Духа, истинная форма магии. Их ошибочно зовут фамильярами, но именно они являются нашей магией во плоти.

— Я... Не слышал об этом. Никогда... — растерялся Камиль. Он посмотрел на малышку в своих руках. Та грелась как могла, прижавшись к его оголившейся груди.

— Это давно утерянная сила. Она дана лишь тем, чья душа столь же блаженна, как и души богов. Лишь такие достигают величия. Род Ритбальдов был божественным. Они принесли в наш мир драконов, рожденных их же кровью. Но магия Рода постепенно иссякла, когда дети бога войны стали убийцами, тиранами и грешниками. Драконы исчезли, никто не знал, как вернуть их... До сего дня.

И магистр выразительно посмотрел на Камиля, выражая свое к нему уважение. С первого дня Камиль и не мечтал добиться его расположения. А теперь был растерян и не знал что говорить и как поступать.

— Да оно... Само получилось. Но почему? Как это работает?

— Дух Кирана был слаб, — сказал Адарин. — Под этим Бог Смерти подразумевал то, что сила Рода в нем была выше его же души. Возможно, она его и исказила, изменила, сделала тем, кого мы, его мастера, его родные и знакомые видели. Твой Дух не из нашего мира, он чист, непорочен, благороден. Мир твоей Одинокой Луны обесточен, сер, уныл, он такой, где Дух иссякает и угасает. Но оказавшись здесь, он принял ту форму, какую помнила кровь Кирана... Совершенную.

— Я... Это самые теплые слова, что вы обо мне говорили, — польщенно сказал Камиль.

— Теперь я считаю тебя достойным. Но не обольщайся. Эту силу легко потерять.

— И что мне с ней делать? Вы поможете?

— Я знаю об этом не так много. Но в Дорне есть старая магистрия, что изучала магию Ритбальдов еще когда она была в самом своем расцвете. Она будет в восторге вновь увидеть дракона...

— В Дорне... Королевство Дориана... — Камилю вдруг стало грустно. Дориан... Как он отреагирует?..

— Я пошлю ему весть. Он привезет старушку с собой. В конце концов, я и сам по ней немного соскучился.

Теперь Камиль удивился не на шутку. Он так устал удивляться, но все равно удивился. Магистр по кому-то соскучился?

— Немного? Магистр, эта женщина — ваш старый друг?

— Хуже. Она моя мать, — неохотно признал, отведя взгляд, Адарин. — И да, Чужак... Этот дракон станет не только символом твоего величия, но и сочтется угрозой. Ты же помнишь историю Ритбальдов?

«История... Точно. Ритбальды были завоевателями, что использовали драконов как оружие чтобы уничтожать города. Эта малышка может быть угрозой...»

— Род тиранов... — он кивнул. — Эта крошечная ящерка может стать...

— Самым опасным оружием.

— Я не могу стать таким, — Камиль расправил плечи и встал гордо. Он твердо и уверенно посмотрел на мужчину перед собой. Так он показывал, кто он в этом мире. И он вовсе не Киран. — Магистр, если есть шанс избежать судьбы предков Кирана, я готов за него уцепиться.

Магистр его жест оценил с пониманием.

— Мы не знаем всего наперед. И не знаем, почему завоеватели однажды стали разрушителями. Но одно я знаю точно: никто в этом мире не изменит тебя, если ты сам того не пожелаешь. Эта, как ты выразился, ящерка (больше на кота похожа, если честно), полностью и целиком зависит от тебя. Это большая ответственность. Готов ли ты взять ее на себя?

Под его внимательным взглядом Камиль вдруг усомнился. Он усомнился во всем, что знал, во всем, что делал, во всем, что говорил. Но он не мог позволить сомнениям осилить его желание жить здесь и дальше. Держа в руках дракона, нельзя сомневаться слишком часто и долго. Остается лишь быть честным с собой и с другими.

— Нет. Но я готов научиться отвечать за нее.

— Правильный ответ, — удовлетворенно и даже с одобрением хмыкнул Адарин. — Ты умнее чем я думал.

— Магистр, вы когда-нибудь бываете мягким и пушистым? — со скептицизмом спросил Камиль.

Тот усмехнулся.

— Когда не бреюсь. Идем. И спрячь ее... во что-нибудь. Мастерам Нинсун-Холла ни к чему лишние инфаркты.