Глава 9.2
Адель
Когда я просыпаюсь, мама и Артур все еще рядом. Он спит, и я испытываю ни с чем не сравнимое облегчение оттого, что он здесь.
— Он отошел от тебя лишь один раз, полагаю в туалет, потому что через две минуты сидел на этом же месте, — шепотом говорит мама и сжимает мою кисть, но я выдираю руку из ее пальцев.
— Что здесь делали полицейские? О каком запрете ты говорила отцу?
Ее глаза широко раскрываются.
— Да, мама, я хоть была не в себе, но пока что не умалишенная.
Она с жалостью смотрит на меня:
— Я не хочу ругаться с тобой, воевать или терять тебя. Ты моя единственная дочурка, я так сильно хотела тебя, ждала, ты сделала меня мамой, и день твоего рождения навсегда будет самым счастливым днем в моей жизни, — говорит она, и слезы стоят в ее глазах.
После этого признания она рассказывает обо всем, что произошло с Артуром после визита ко мне в больницу.
— Если бы он не избил охранников, его, конечно, не посадили бы. Но он...
Я ее перебиваю и хриплым голосом шепчу:
— В ту ночь он потерял лучшего друга, мама. Я не знаю, что бы я сделала на его месте, если бы меня не пускали к нему в палату... Как вы только можете быть такими бесчувственными?!
Я отворачиваюсь от нее и смотрю на спящего парня. Морщинка между бровей глубокая, выражение лица беспокойное. Я тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы.
— Все будет хорошо, — шепчу я ему, — все будет хорошо...
Верю ли я в это? Нет, не верю. Ни капельки. Но мне так хочется, чтобы у него все было хорошо, что я не просто готова в это поверить, я готова сделать все необходимое. Мне хочется повторять ему: «Ты не виноват, не виноват...» Он крепко стискивает мою руку и резко открывает глаза; в них столько боли, терзания и муки.
— Я люблю тебя, — вырывается у меня.
Быть может, это и есть самое правильное употребление этих слов. Я люблю тебя, даже когда ты сам себя ненавидишь. Я люблю тебя, даже когда вся твоя жизнь катится к чертям. Я люблю тебя, потому что не умею иначе...
— Я тебя больше, — хрипло отвечает он мне.
Я хочу ему сказать, что больше просто-напросто невозможно... но в палату залетает Марсель и при виде Артура округляет глаза.
— Вот почему мой папочка в бешенстве, — саркастически замечает он, а после хмурится. — Ты как? Выглядишь восставшей из мертвых, но, пожалуй, нам стоит этому радоваться, да?
— Марсель, — шикает на него мама, а я расплываюсь в улыбке.
— Сесиль передает тебе привет, — как ни в чем не бывало продолжает братишка, — сказала, что купила тебе еще несколько репродукций в Италии, но то будет эпоха Возрождения. Она считает, что это чуточку не в тему, я же, напротив, подумал, что само название эпохи попало в яблочко.
Артур издает смешок, и Марсель наигранно удивляется:
— Ты умеешь улыбаться?
Возможно, Марсель покажется окружающим странным, но он просто слишком хорошо меня знает. Он заглядывает мне в глаза, видит в них грусть, поэтому всеми силами старается насмешить. Мой братишка слишком сильно меня любит, чтобы позволить мне утонуть в печали или же остаться без воспоминаний...
— Как ты нашел Артура? — спрашиваю я, совсем забыв о маме. Она же не может скрыть удивления.
— Роза, — просто отвечает Марсель.
Я переглядываюсь с Артуром: думаю, у каждого из нас в голове пронеслась одна и та же мысль. Но сначала мне надо поговорить с отцом.
* * *
Меня выписывают в тот же вечер, я долго прощаюсь с Артуром под навесом госпиталя. Так не хочу отпускать его одного — оставлять наедине с печалью.
— Я позвоню тебе, как только останусь в комнате одна, — обещаю я.
Он нежно целует меня, и я сажусь в машину.
В древнегреческом языке есть слово nepenthe — «лекарство от печали». Это место или человек, которые могут помочь забыть о вашей боли и страданиях. Я хочу быть таким местом и человеком для Артура и хочу, чтобы он был моим.
Папа сидит в своем кабинете, там на удивление, накурено. Он смотрит на меня и откидывается на спинку стула.
— Ты тогда попала в аварию с одним из них, и я не мог позволить второму вторгаться в твою жизнь. — Голос у него грубый, с хрипотцой, он в очередной раз уверен в своей правоте.
— Поэтому ты решил сломать ему жизнь?
Я встречаюсь с ним взглядом, он поджимает губы.
— Уж лучше я его, чем он — твою, — без всякой жалости говорит он.
Я киваю — нет смысла спорить с ним, закатывать истерику, называть бесчувственным ублюдком и все прочее в таком духе. Меня вдруг накрывает сознание, что людей не изменить. Он посадил парня на три месяца в тюрьму, перечеркнул его жизнь этой судимостью, добыл запрет на приближение ко мне. И что бы я ни говорила, в его глазах отчетливо читается: я сделал все правильно! И ничто не свете никогда не сможет изменить этого. Мне до жути больно и обидно, но я сдерживаю слезы и приподнимаю рюкзак.
— Я ухожу, — произношу шепотом, — уже попрощалась с мамой и Марселем. Маме обещала принимать все лекарства, встречаться с Себастьяном и звонить два раза в день. Марселю обещала приходить в гости и гулять вместе с ним и Сесиль. Тебе что-нибудь пообещать?
Жан-Поль де Флориан, мой папа, выглядит сбитым с толку.
— Мама действительно тебя отпускает? — с недоверием спрашивает он.
Я задираю подбородок.
— Мне девятнадцать лет, и ни ты, ни мама не можете мне что-либо запрещать. — Я вторю его тону, тому самому, что безапелляционно заявляет окружающим: «Я прав». В нем столько уверенности, что люди слепо следуют за ним.
Он делает долгую затяжку и, выдохнув дым, говорит:
— Пообещай мне, что перед выборами будешь рядом со мной.
Я закатываю глаза, а он просит:
— Адель, посмотри на меня.
Я делаю, что мне говорят, и встречаюсь с его сосредоточенным взглядом — для меня это очень важно. Потом закидываю рюкзак на плечо.
— Уверена, ты как-нибудь выкрутишься без меня, — голос предательски сипит.
Мы не можем изменить людей, не можем... но почему же все-таки разочаровываться так больно? Он мог попросить меня о чем угодно, но опять эти выборы, о которых я не могу слышать!
— Адель, стой, не уходи так. Я сделал все ради твоей безопасности, неужели ты не понимаешь, что я чувствовал, когда ты попала в аварию? — говорит он.
Возможно, он не до конца понимает, почему я ухожу, или же, возможно, это новая манипуляция с давлением на жалость. Я настолько запуталась, что не знаю, во что верить и как быть. Я разворачиваюсь и шепчу:
— Знаешь, в интернете полно статей об аварии со мной. Везде только один заголовок: несчастный случай, машина дочери Жан-Поля де Флориана попала в аварию. Врезалась в дерево, девушка не справилась с управлением! Черт возьми, даже анализы мои кто-то слил: в крови ни капли алкоголя, ни других запрещенных веществ! А о том, что не я была за рулем, как по волшебству, умолчали! Ни в одном из изданий не упоминается о... — Голос обрывается: ни в одной из статей не упоминается о Луи, но я не могу произнести его имя вслух. — По твоему имиджу слишком ударило бы, если бы люди знали, с кем в аварию попала твоя дочь?
Отец резко встает с кресла.
— Его дед был против, — с жаром заявляет он. — Матье Кантель пришел ко мне чуть ли не с угрозой! И сказал: если хоть слово о его внуке будет написано, я об этом сильно пожалею! Нет, я не испугался его угрозы, Адель. Но он хотел тихо почтить память своего внука! Твоя мать лично следила за каждым выпуском, я не курировал это дело. Я лишь уважил просьбу старика, понимая, что он потерял внука. Каким бы этот внук ни был, он любил его и не хотел, чтобы свора репортеров после смерти перемывала ему косточки! Я бы сделал то же самое. Но ты была жива, и все, чего хотел я, — это защитить тебя!
У меня выступают слезы: мысль о дедушке Луи делает мне так больно! Если он любил его, почему не показывал при жизни? Почему отвернулся от него? Я не могу успокоиться, из меня вырываются дикие всхлипы, папа подходит и крепко обнимает меня.
— Тише, тише, — говорит он, но я не могу тише, сердце болезненно сжимается, и все, о чем я могу думать, — это Луи.
Боль разрывает изнутри. Папа продолжает гладить меня по голове, что-то успокаивающе шепчет, но все это кажется таким неправильным. Мне не хочется разделять и проживать свое горе с ним. Я хочу быть рядом лишь с одним человеком, который своим присутствием вселяет в меня ощущение безопасности, с тем, кто знает, каково это. Ведь в его душе точно такая же боль. Я резко отстраняюсь и вытираю слезы.
— Мне нужно время, — хрипло говорю я ему. — Мне нужно время, чтобы простить тебя, а понять тебя я никогда не смогу.
Папа не останавливает меня, лишь поджимает губы и провожает взглядом. Мне кажется, он хочет что-то сказать, но, быть может, у него не хватает сил это сделать...
Я выхожу из дома с рюкзаком на плече и быстрыми шагами направляюсь к метро. Артур не выглядит удивленным при виде меня; я кидаю рюкзак на пол и бросаюсь ему на шею.
Луи как-то сказал мне, что любовь — это принятие. Мне кажется, он попал в яблочко. Потому что «Я люблю тебя» означает, что я принимаю тебя таким, какой ты есть, вижу все твои минусы, но без ума от твоих плюсов. «Я люблю тебя» — значит, я буду рядом и буду поддерживать тебя даже в худшие времена. Пусть горит весь мир синим пламенем, я люблю тебя, и это самое главное. «Я люблю тебя» означает, что я знаю все твои самые страшные тайны и не осуждаю за них. «Я люблю тебя» означает, что я буду бороться за нас, взлетать и падать вместе с этой любовью.
Я люблю Артура до одури, до умопомрачения, до безумия. Люди часто боятся этого чувства, боятся так отдаться другому человеку. Я не боюсь. Я хочу касаться его как можно чаще, крепко обнимать и целовать до беспамятства. А сейчас я рыдаю у него на груди и знаю: я еще долго буду плакать, зализывать свои раны. И долго буду успокаивать его и зализывать его раны тоже. Но этот путь мы пройдем вместе. Он и я. Рука об руку. Потому что я люблю его, а он любит меня.
* * *
Я частенько вспоминаю один вечер с Луи. Я бы не сказала, что это мое самое любимое воспоминание, потому элементарно не могу сделать выбор в пользу одного-единственного. Я помню, как oднажды мы сидели ночью в беседке, было очень поздно, часа три ночи. Мы втроем проговорили весь вечер, спать абсолютно никто не хотел. Мы обсуждали прошедшую вечеринку и смеялись над одной девушкой.
— «Я занимаюсь стрип-пластикой», — томно сказала она мне, — подтрунивал Луи, — а эти ее накладные ресницы... я думал, она улетит на них!
Мы в голос смеялись, он же кривлялся. Справедливости ради стоит отметить, что с девушкой он вел себя крайне галантно. Но она оказалась слишком приставучей, и, когда флирт не сработал, решила козырнуть своей пластикой. Но Луи это только насмешило.
— Нет, ну вы видели ее на танцполе? Она дергалась так, будто в нее вселился демон и где-то рядом стоит Константин и пытается извергнуть исчадие ада!
Я громко хохотала, Артур же нахмурился.
— Как я мог пропустить такое зрелище?
— Не беда! — сказал Луи другу. — Врубай музыку — она научила меня парочке коронных движений, так и быть, продемонстрирую тебе.
Артура не надо было просить дважды.
— Стой, я принесу колонку. Давай откровенно: для стрип-пластики необходимо крутое звучание, — поиграв бровями, пошутил он с умным видом и побежал в дом.
Возвращался же он под громкий ритм Despacito [27], орущий на всю округу.
— Давай, детка, залезай на стол, покори нас всех! — крикнула я, и Луи, усмехнувшись, тыкнул в меня указательным пальцем и гнусавым тоном пропел:
— Чур, сильно не завидуй, детка! Не всем суждено родиться королевами.
Он забрался на стол и действительно начал очень смешно дергаться под латинский ритм песни.
— Вот вам и стрип-пластика! — покачивая бедрами на клоунский манер, кричал он.
Выглядело это все настолько комично, что я просто валялась на полу, и от смеха мне не хватало воздуха.
— Подожди, подожди, уступи танцпол мастеру! — провозгласил Бодер и тоже забрался на стол.
— Зря ты это сделал, Артур! Я тебя сейчас как соблазню! Чувствую, в небе загорится новая голубая звездочка.
Артур прыснул со смеху, но со стола слезать не стал. Они танцевали, дурачились, а потом подняли меня за руки и по очереди кружили под музыку. До сих пор загадка, как нас выдержал стол, ведь мы не просто танцевали, мы прыгали, как стадо слонов!
Этот сумасшедший танец — словно яркое описание нас троих, его можно смело назвать «Артур, Луи и Адель». Ребята, которые вместе дурачились, смеялись, сходили с ума, расстраивались, плакали, разочаровывались, злились. Ребята, которые ловили момент или теряли суть, путались в действительности и жизни. Ребята, которые очень сильно любили друг друга.