Глава 9
Артур
Она поднимает глаза, они полны страха и тревоги.
— Луи...
Она начинает лихорадочно смотреть по сторонам, будто он может оказаться где-то здесь.
— Он же не мог, он не мог! Он не мог! — пронзительно кричит она.
Слезы катятся по ее щекам, и я не знаю, что сказать ей... Луи мертв. Всего два слова, но какие ужасные. Все внутри меня переворачивается, стоит их произнести про себя. Последние месяцы я только и гоню прочь эти мысли, убегаю от ненавистной мне реальности.
Адель цепляется за мои руки и продолжает душераздирающе плакать.
— Он был не в себе, Артур. Он ни в чем не виноват... Он разогнался, и я кричала, Артур! Я просила! Но он был не в себе! Я умоляла его остановить машину!
Слезы градом катятся по ее щекам.
— Я так сильно просила его остановить машину!
Ее всю трясет. Я крепко обнимаю ее, а она бьется в истерике.
— Он просто не слышал. Я так испугалась, я так боялась, а он не слышал...
Боюсь и представить, что она пережила в машине. Самое отвратительное: я чувствую себя таким бесполезным, не знаю, как ей помочь, не знаю, как успокоить. Я так надеялся, что она об этом никогда не вспомнит. Возможно, это слишком эгоистично, но ей сейчас так больно, что это разрывает мне сердце.
— Он сказал, что любит меня, он признался мне в любви и просил у меня прощения. А я лишь хотела, чтобы он остановился и чтобы мы оба были живы и здоровы, Артур! — сквозь слезы кричит она и внезапно шепотом добавляет: — У меня кровь... Артур, кровь, у меня кровь.
Я отстраняюсь и заглядываю ей в лицо: она вся в крови, вся моя майка — все вокруг в ее теплой крови. Я поднимаю ее подбородок вверх и шарю в карманах в поисках телефона.
— Девушке плохо, приезжайте скорее!
Сбивчиво объясняю диспетчеру ситуацию, называю адрес и укладываю Адель на диван.
— Тише, тише, только успокойся, пожалуйста.
— Я так испугалась, Артур, так хотела остановить его, я должна была остановить его... — невнятно бормочет она и отключается.
— Адель, — зову я, но она не реагирует.
Пытаюсь ее растормошить, но все без толку. Она такая холодная и худая, что становится страшно.
Скорая приезжает быстро, и я запрыгиваю в машину вместе с ней. Объясняю врачам, что произошло, и называю ее имя и фамилию. Они пробивают по базе и созваниваются с ее родителями. Говорят им название госпиталя, в который нас везут. Вся эта мышиная возня меня абсолютно не трогает. Я держу Адель за руку и молюсь Господу, чтобы все было хорошо. Вспоминаю мамин прощальный подарок — крестик. Я так и не снял его. Боже, просто сделай так, чтобы она очнулась. Я уже потерял Луи, ты не можешь забрать у меня еще одного человека.
Так ненавижу себя за тот вечер: я не сразу понял, что Луи пьян. Он пил так редко и никогда не напивался, лишь когда я увидел на стуле бутылку, до меня дошло. Но было слишком поздно: он нажал на газ, и машина стремительно вылетела за территорию дома. Я ненавижу себя за то, что ударил его, я должен был сдержаться, я был сильнее и поэтому обязан был за ним присмотреть. Но я был слишком занят собственными проблемами и совсем не уделял ему внимания, ведь случившееся с матерью не прошло бесследно. Луи не я, у него не было каменной брони, он пропускал все дерьмо через себя, а я не был рядом, чтобы помочь ему.
Я даже не попал на похороны своего лучшего друга. Был за решеткой и не смог сказать ему «прощай». Последнее, что я сделал, — это разбил ему губу. И каждую ночь мне снится, как я замахиваюсь на него кулаком, отчего я совсем не могу спать. Повышенная тревожность или угрызения моей чертовой совести.
Я смотрю на Адель, которая лежит без всякого движения, и мне так страшно, что я больше ее не увижу. Она мой маленький якорь на этой планете, она нужна мне больше воздуха и всего света. Просто живи, ради бога, живи!
Врачи подключают ее к каким-то аппаратам, что-то проверяют. Не имею ни малейшего понятия, что они делают.
— Когда она последний раз ела? — спрашивает меня доктор, и я качаю головой:
— Я не знаю.
Он делает ей укол, и мы приезжаем в больницу. Они достают носилки, и я бегу вслед за врачами.
— Вы ей семья? — спрашивает меня одна из медсестер.
— Да, — хрипло отвечаю я и без лишних вопросов проникаю в палату.
— Ее родители сейчас будут тут, с минуты на минуту, — переговариваются между собой медсестры. Видимо, пытаются намекнуть друг другу, что надо быть готовыми к визиту Жан-Поля де Флориана.
— Она в коме? — сипло спрашиваю я.
Врач качает головой:
— Нет, она очень слабая и, вероятно, ничего не ела. Плюс потеря памяти... но риска впадения в кому нет. Она перескочила кризис.
В палату врывается ее мать и встречается со мной взглядом.
— Ты!
За ней вальяжной походкой проходит ее муж.
— Дорогая, врач сказал, что ничто ее жизни не угрожает.
Анна подбегает к Адель и тихонько гладит ее по голове.
— Все образуется, все образуется.
На меня Жан-Поль даже не смотрит, впрочем как и на собственную дочь. За ним заходят два полицейских — я знаю, они пришли за мной.
— Как ты посмел после всего случившегося подойти к ней? — зло спрашивает меня Анна и сжимает руку дочери. — Как только совесть тебе позволила?!
— Пошли с нами, — обращается ко мне один из полицейских.
А я смотрю на Адель в постели, такую бледную, и понимаю, что я сейчас не смогу просто взять и уйти. Во мне вспыхивает злость на несправедливость в этом мире.
— Я никуда не пойду, — твердо произношу я.
Анна в ужасе смотрит на меня.
— Она все вспомнила, — говорю я ей, — и я никуда не пойду, пока не буду уверен, что она в порядке.
— Что именно она вспомнила?
— Луи, — коротко отвечаю я, и Анна ахает.
Жан-Поль жестом показывает полицейским забрать меня, один из них хватает меня за руку.
— Пошли, пацан, у тебя и так уже крупные неприятности.
Я выдергиваю свою руку и смотрю ему в глаза.
— Я сказал, я никуда не пойду.
Драться с полицией — это все равно что подписать себе приговор. Я не хочу, но, видит Бог, этому усатому идиоту лучше меня сейчас не трогать. Он отходит назад, с опаской на меня поглядывая, и шепчет своему коллеге, что им понадобится подкрепление. Тот кивает и что-то говорит в рацию.
— Какое еще подкрепление? Вас двое, он один, — хмуро бросает политик. — Пошел вон отсюда, сукин ты сын!
Сам Жан-Поль обращает на меня внимание. Я делаю вид, что не слышу его.
— Что вы стоите?! — кричит он полицейским. — Уведите его из палаты моей дочери!
Адель как-то неестественно дергается в постели от его крика. Я отвлекаюсь, и один из полицейских, воспользовавшись моментом, сильно бьет меня дубинкой по спине. Я сгибаюсь от боли, они оба заламывают мне руки за спину. Пытаюсь вырваться, суставы болят, они выгибают мне руку, еще немного — и будет вывих.
— Сильный, сука, — пыхтя, бормочет один из них.
У меня получается освободить одну руку, и я уже замахиваюсь, чтобы врезать другому. Но на всю комнату раздается пронзительный крик Адель:
— Отпустите его!
Она начинает вырывать иглу капельницы из руки, Анна пытается удержать ее на месте. Медсестра готовит укол, а другая выбегает за доктором.
— Я сказала: пустите его!
Адель подскакивает на постели как раз в тот момент, когда мне удается избавиться от второго придурка. Я успеваю предотвратить падение: ловлю ее буквально на лету. Она слабо обнимает меня за шею, в ней абсолютно не осталось сил, я не знаю, как она смогла вообще крикнуть или встать с постели.
— У меня была одна царапина, а он....
Слезы градом текут по ее щекам, я больно прикусываю губу. Адель нежно гладит меня по щекам.
— Я знаю, о чем ты думаешь, но ты ничего не могла сделать. Никто ничего не мог сделать.
И она целует меня. Нежно, слабо, еле уловимо.
В палате гремит возмущенный голос доктора:
— Что здесь происходит? Что вы тут устроили? Положи ее, — зло просит он, — ей нужна капельница.
Я делаю, что мне говорят, Адель с опаской сморит на родителей.
— Он должен быть рядом, — еле слышно произносит она, — вы поняли? Он. Должен. Быть. Рядом.
Анна гладит ее по голове:
— Тише, детка, как ты скажешь, так и будет.
Адель уворачивается от ее руки.
— Я никогда вас не прощу, если открою глаза — и его не будет. Я перестану вас называть своими родителями, — сипло произносит она.
Анна украдкой вытирает слезы.
— Он будет здесь, господа полицейские прямо сейчас уходят.
— Анна, — возмущается Жан-Поль, но она разъяренной фурией шипит ему:
— Мне плевать, как ты это сделаешь. Но ты снимешь запрет сегодня же, ты меня понял, Жан-Поль? Я не собираюсь из-за тебя терять дочь!
Жан-Поль нервным движением поправляет галстук.
— Не вынуждай меня просить дважды, — твердо произносит она.
Политик жестом велит полицейским выйти из палаты и выходит вслед за ними.
— Мы с тобой дома поговорим, — бросает он напоследок жене.
Адель провожает их взглядом и, как только за ними закрывается дверь, прикрывает глаза.
— Я люблю тебя, — бормочет она и засыпает.
Я с облечением выдыхаю и устало тру глаза. Анна же замирает, услышав признание дочери, и, стрельнув в меня недовольным взглядом, говорит:
— Здесь два стула: один твой, другой мой.
Она занимает тот, что около постели дочери. Я беру тот, что стоял у окна, и ставлю его около кушетки, но с другой стороны.
— Как давно вы общаетесь? Как вы пересеклись? Что произошло летом? Я хочу знать все.
Я откидываюсь на спинку стула:
— Спросите у своей дочери: захочет — расскажет.
Анна поджимает губы:
— Слишком наглый, слишком заносчивый, слишком бесстрашный.
Она с любопытством заглядывает мне в глаза:
— Неужели совсем не испугался пяти лет тюрьмы?
— Испугался, — коротко отвечаю я и добавляю: — Я бы вас поблагодарил, но давайте честно: я оказался в тюрьме только благодаря вашей семье.
Она неловко опускает глаза.
— Никуда не уходи, никуда не уходи, — шепчет во сне Адель, и я беру ее за руку.
Никогда, никуда, ни за что на свете не уйду.
Пять лет тюрьмы — это очень страшно. Но еще страшнее потерять близкого человека или не помочь ему. Адель сжимает мою руку, и я знаю: что бы ни происходило в моей жизни, я нужен ей, а значит, я буду рядом.