Не та Роза

Три дня спустя.

Холодный, пронизывающий ветер безжалостно играл с моими распущенными волосами, швыряя потемневшие пряди мне в лицо. Небо над головой затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, и уже вовсю приближающаяся, суровая зима давала о себе знать каждым колючим порывом воздуха.

Я сидела совершенно одна в глубине засыпающего осеннего парка, на старой деревянной скамье, утопающей в ворохе пожухлых, сырых листьев. Мне просто жизненно необходимо было побыть в этой звенящей пустоте, чтобы попытаться собраться с мыслями, утихомирить, заставить стихнуть тот бушующий, штормовой океан, который все эти дни бушевал в моей несчастной голове.

Погода требовала тепла, поэтому на мне было надето мое любимое, длинное шерстяное пальто глубокого изумрудного цвета, которое я плотно завязала на пояс, пытаясь спастись от сквозняков. Шею надежно укутывал объемный, мягкий кашемировый шарф крупной вязки цвета топленого молока, в который я то и дело прятала замерзший нос. На ногах красовались высокие кожаные ботинки на толстой подошве, а пальцы, засунутые глубоко в карманы пальто, судорожно сжимали тонкую ткань перчаток. Завершали мой сиротливый образ простые темные джинсы. Я выглядела как типичный одинокий прохожий, застрявший между временами года, но внешнее тепло никак не могло согреть то, что заледенело внутри.

Сколько бы я ни пыталась переключить внимание на учебу, на подготовку к спектаклю, на домашние хлопоты - всё было тщетно. В памяти то и дело, с упрямой и мучительной отчетливостью проплывал тот самый леденящий, раненый взгляд Али на задней площадке школы. Взгляд, полный сокрушительного разочарования.

С Дефне, слава Аллаху, мы помирились. По крайней мере, я искренне на это надеялась и так думала. Она, высказав мне всё свое недовольство в тот же день, в конце концов остыла и сменила гнев на милость, поняв, что я просто ляпнула глупость на эмоциях. Но вот с Али... с Али всё было гораздо сложнее.

Когда мы отчаянно пытаемся забыть что-то, вычеркнуть из памяти, не думать о конкретном человеке или событии, на деле всегда выходит совершенно наоборот. Чем больше сил и ментальной энергии мы тратим на это сопротивление, тем отчетливее, ярче и болезненнее всплывают эти воспоминания. Мы просто впустую сжигаем свои мысленные ресурсы. Я поймала себя на этой мысли и грустно вздохнула. На самом деле я ведь даже и не пытаюсь забыть самого Али - нет. Я лишь пытаюсь сделать так, чтобы хотя бы на мгновение, на крошечную минуту этот его осуждающий, пустой взгляд не плыл у меня перед глазами, лишая покоя. И - пф-ф, как же это глупо и смешно со стороны... Разве это не одно и то же? Мысленно горько, с самоиронией усмехнулась я, плотнее кутаясь в шарф.

Торжественный ужин у отца по какой-то неведомой причине пока отменили в самый последний момент, перенесли на неопределенный срок. И поэтому три дня назад мы, естественно, так и не поехали покупать наряды, и вот сегодня никакого ужина не предвиделось. Наверное, это было к лучшему - у меня просто не нашлось бы душевных сил улыбаться гостям отца.

Вместо этого я сидела здесь, на скамейке, откуда сквозь голые ветви деревьев отлично просматривался задний дворик пекарни. Я сидела и упорно ждала. Ждала, пока Али не будет выходить сюда - ну, знаете, когда он обычно выходит на пару минут, чтобы выбросить накопившийся мусор в баки, принять коробки с мукой или просто сделать глоток свежего воздуха у черного входа. Сегодня были выходные, и я была абсолютно, железобетонно уверена, что он, как и всегда, с самого раннего утра работает там.

Но Боже мой, как же мне было стыдно! Мне казалось, что это чувство вины буквально душит меня. Стыдно за свои дурацкие, необдуманные слова, брошенные Давиду. Стыдно теперь вот так вот просто, лицом к лицу, смотреть в его глубокие темные глаза. Стыдно даже просто случайно попадаться ему на глаза, мелькать тенью на его пути после того, как я так безжалостно высмеяла то, что для него свято.

Я была более чем уверена, что он сильно обиделся на меня. Обиделся глубоко и всерьез. И я понятия не имела, сколько еще будет длиться это удушающее, ледяное молчание между нами. Сегодня ведь вот, как-никак, три дня прошло с момента той злополучной драки. Целых три бесконечных дня! И за всё это время в школе он со мной не то что не заговорил - он слова лишнего в мою сторону не проронил, проходил мимо, словно я превратилась в прозрачное стекло.

Однако, лихорадочно листая страницы в интернете прошлым вечером, я, кажется, нашла неожиданное решение этой проблемы. На одном из форумов я случайно узнала очень важную вещь: оказывается, верующие мусульмане не имеют права держать обиду друг на друга больше трех дней. Будто бы, если этот срок превышен, то они поступают неправильно и нарушают важный закон.

Там было написано, что, по словам пророка Мухаммада - на сайтах после его имени всегда пишут в скобках «саллаллаху алейхи васалям», что означает «мир ему и благословение Аллаха»... Я, честно говоря, до конца не знаю, кем именно был этот человек в истории, но абсолютно во всех исламских источниках именно через его имя, через его изречения передаются почти все ключевые знания, традиции и строгие правила Ислама обычным людям. И на этих сайтах черным по белому было указано, что три дня - это законный предел для ссоры.

Я смотрела на дверь пекарни, и в моей груди теплилась робкая, отчаянная надежда. Я очень, всем сердцем надеялась, что сам Али, будучи искренне верующим и соблюдающим парнем, прекрасно знает это правило своего Ислама. Знает и... найдет в себе силы следовать ему. Найдет в себе силы простить меня, переступить через это трехдневное молчание и дать мне хотя бы один шанс всё исправить, когда он наконец выйдет из этой двери.

Я медленно повернула голову назад и посмотрела сквозь голые, плачущие от сырости ветви деревьев в сторону пекарни. Окна заведения уже вспыхнули теплым, густым светом - изнутри они горели мягкими, золотисто-янтарными огнями, похожими на праздничные гирлянды. Эта нереальная, почти сказочная атмосфера, царившая за кулисами уютной кондитерской, резко контрастировала с холодом парка. Там, за стеклом, пекся хлеб, кипела жизнь, и от одного этого зрелища веяло невыносимой, манящей красотой.

Солнце тем временем уже стремительно садилось за горизонт. Это был потрясающий, трагический закат: угасающий диск светила окрасил край небосвода в прощальные, безумные оттенки багрового, кроваво-алого и глубокого фиолетового цветов. Выше этот пожар сменялся зловещей, чернильной синевой, а тяжелые, грозовые тучи, наползавшие с востока, казались подсвеченными изнутри жидким золотом. Небо выглядело как холст безумного художника, где свет отчаянно боролся с наступающей тьмой. В воздухе пахло озоном, прибитой к земле пылью и скорой бурей - судя по всему, собирался сильный, проливной дождь.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как от этой величественной картины внутри всё сжимается. Опустив руку в карман изумрудного пальто, я нащупала два небольших клочка бумаги. Я вытащила их и взглянула на свой неровный почерк. На первом листке, который я сжимала пальцами, было коротко выведено: «Али, можем поговорить?». А рядом лежал второй, запасной - я написала его на всякий случай, если Али окажется слишком непреклонен и просто выкинет первый листок в урну на моих глазах. На нем значилось: «Выйди на пять минут, нет... хотя бы на одну минуту. Поговорим, а?».

Я прекрасно понимала, что это выглядит жалко. Это буквально выглядело как умоляющая, отчаянная просьба, но мне было плевать на гордость. Я просто не хотела, безумно не хотела его терять. Я еще не забыла - и никогда не забуду - его тихие, обжигающие душу слова там, под куполом мечети... Я не могла позволить этой глупой ссоре разрушить мост, который едва успел между нами перекинуться.

Собрав всю оставшуюся волю и смелость в кулак, я спрятала дрожащую руку с записками за спину, решительно поднялась со скамьи и зашагала в сторону пекарни. Над головой клубились серые, свинцовые облака - они были плотными, тяжелыми, готовыми вот-вот взорваться миллиардами капель и выплакаться над этим городом. Прямо как моя собственная, переполненная слезами душа. Вдруг небо расколола беззвучная молния, и раскатистый, тяжелый грохот грома заставил меня невольно вздрогнуть.

С тяжелым вздохом я подошла к крыльцу, коснулась прохладной ручки стеклянной двери и медленно потянула её на себя. Замирая от волнения, я сделала глубокий вдох и осознанно переступила порог именно с правой ноги. Вчера в интернете я вычитала, что мусульмане всегда так делают, когда заходят в любое помещение, выказывая тем самым уважение и призывая благословение. Мне хотелось, чтобы даже в этой мелочи Али увидел моё стремление понять его мир.

Сверху двери звонко, хрустально зазвенел маленький латунный колокольчик. Этот звук эхом отозвался в моем сердце, и я невольно, с колющей тоской вспомнила тот день, когда мы с Али впервые вместе зашли сюда под проливным дождем. Я как сейчас помнила, как он стоял прямо здесь, на коврике, и взъерошил свои мокрые от ливня волосы, а прохладные капли с его прядей полетели прямо мне в лицо... От этого нахлынувшего воспоминания сердце болезненно, до судороги сжалось в груди.

Оглядев уютный, наполненный ароматом корицы и свежей выпечки зал, я медленно подошла к высокой стеклянной витрине. Не найдя глазами Али среди стеллажей, я остановилась напротив молодой улыбчивой девушки-продавщицы за кассой. Она уже смотрела на меня вежливым, выжидающим взгляда в ожидании заказа.

- Добрый вечер, - тихо произнесла я, комкая в кармане записки. - Можно, пожалуйста...

Я внезапно осеклась, прикусив губу. Мысли путались. Что мне делать сначала? Заказать что-нибудь для приличия, чтобы не выглядеть странно, или сразу, отбросив условности, попросить её позвать Али?

Девушка за кассой, заметив мою заминку, дружелюбно склонила голову набок:
- Добрый вечер! Что бы вы хотели заказать? У нас сегодня прекрасный широкий выбор свежих пирожных и горячих напитков.

- Эмм... - я судорожно сглотнула, пытаясь выиграть время. - Давайте... давайте сперва тогда медовый кофе. И, если можно, мёда положите побольше, пожалуйста.

Лицо сотрудницы вытянулось в виноватой улыбке:
- Ой, извините, пожалуйста, но медовый кофе буквально вчера убрали из нашего постоянного меню.

- Как убрали? - я растерянно моргнула, чувствуя, как рушится моя хрупкая зона комфорта. - Нет, почему? Его же совсем недавно добавили, он же пользовался такой популярностью, нет?

- Извините еще раз за неудобства, - мягко повторила девушка. - Это было решение руководства, кажется, возникли проблемы с поставкой нужного сорта мёда, я не знаю. Но я могу предложить вам другие, не менее вкусные варианты. Раф, капучино с карамелью? Или, может, желаете перекусить чем-нибудь сытным с дороги?

Я поняла, что тянуть дальше бессмысленно. Кофе меня сейчас волновал меньше всего на свете. Я сделала шаг ближе к кассе и, понизив голос до заговорщического шепота, спросила напрямую:
- Подскажите... а ваш сотрудник, Али Йылмаз... он сегодня работает? Он здесь?

Девушка удивленно моргнула, услышав знакомое имя, но тут же кивнула:
- Али? Да, конечно, он на смене, сейчас помогает в горячем цеху на кухне. Вам нужна какая-нибудь помощь? Что-то случилось?

- Да... - я почувствовала, как к горлу подкатывает волнение, а ладони становятся влажными. - Вы не могли бы... позвать его сюда, буквально на минутку? Пожалуйста.

Продавщица внимательно, с нарастающим девичьим любопытством смерила меня взглядом - от моего изумрудного пальто до взволнованного лица с застывшими в глазах слезами. Она чуть прищурилась и с мягкой, интригующей улыбкой спросила:
- А вы... вы его знакомая?

- Да, - коротко, едва слышно выдохнула я, чувствуя, как под подбородком начинает испуганно и часто биться жилка.

- Хорошо, подождите минутку, - дружелюбно отозвалась девушка и уже круто повернулась на каблуках, собираясь скрыться за тяжелой пластиковой шторой служебного входа. Но вдруг она резко остановилась, словно вспомнив что-то важное, и обратно повернулась ко мне. Её взгляд стал более серьезным, оценивающим. - Скажите, а ваше дело... оно не срочное? Просто Али сегодня сам не свой, он когда заступил на смену, строго-настрого просил его ни по какому поводу не беспокоить. Сказал, что хочет просто поработать в тишине.

В любой другой день я, наверное, вспыхнула бы от стыда до корней волос, на ходу пробормотала бы сбивчивые извинения за беспокойство, круто повернулась и с позором сбежала бы прочь из этой пекарни. Но сейчас всё было по-другому. Сейчас я была настроена как никогда серьезно в своих намерениях. Я понимала, что если уйду сейчас, то эта ледяная стена между нами останется навсегда.

- Просто передайте ему это, пожалуйста, - твердо сказала я, вытаскивая из-за спины руку и протягивая девушке сквозь узкий зазор витрины первый, заветный клочок бумаги с моим неровным почерком.

Продавщица удивленно взглянула на записку, аккуратно приняла листок из моих пальцев и, больше не задавая лишних вопросов, скрылась в темном проеме служебного коридора.

Начались самые долгие, самые мучительные секунды в моей жизни. Сердце в груди отстукивало сумасшедший, оглушительный ритм. Я стояла посреди зала, умирая от страха, что она сейчас вернется одна и скажет, что он разорвал бумажку.

Но ровно через минуту штора снова колыхнулась. Девушка вышла обратно, заняв свое место за кассой, а вслед за ней... вслед за ней в зал уверенно шагнул Али. Он вышел. Боже, он действительно вышел ко мне!

На нем была его рабочая одежда, отчего он казался еще более взрослым и статным: простой, свободный черный свитшот с небрежно закатанными по локоть рукавами, обнажающими крепкие предплечья, и плотный фартук из грубой темной ткани с логотипом пекарни, завязанный на талии. На ногах были привычные темные джинсы. На его волосах, чуть растрепанных, еще угадывался жар от печей, а в воздухе вокруг него неуловимо пахло сладкой ванилью, поджаристой корочкой и свежей мукой. Лицо Али было абсолютно непроницаемым, строгим и бледным, а на переносице залегла хмурая складка.

Девушка-кассир преувеличенно усердно принялась протирать витрину, стараясь не смотреть на нас, а Али, даже не замедляя шага, уверенно поравнялся со мной. Он прошел мимо, обдав меня волной тепла от выпечки, и, не глядя на меня, коротко бросил:
- Идем.

Я не знаю, что со мной произошло в эту секунду. Внутри меня словно взорвался маленький салют - от дикого, лавинообразного счастья и облегчения я чуть не подпрыгнула прямо там, у витрины! Забыв про весь свой недавний страх, я послушно и быстро зашагала следом за его широкой спиной. Проходя мимо кассы, я обернулась и тайно показала удивленной девушке большой палец вверх в знак огромной девичьей благодарности. Она в ответ лишь понимающе и тепло улыбнулась.

Али толкнул стеклянную дверь, над нами снова звякнул колокольчик, и мы оказались на улице. Холодный воздух после духоты пекарни мгновенно обжег лицо. Али сделал всего несколько шагов, подошел к самому краю деревянного навеса и остановился под надежной крышей пекарни, прямо перед тем местом, где уже начинали тяжело стучать первые крупные капли надвигающегося ливня. На улице уже почти совсем стемнело, город погружался в сумерки.

Он медленно повернулся ко мне всем телом. Его темные, глубокие глаза скрестились с моими, удерживая взгляд с какой-то гипнотической силой, и он сухо произнес:
- Говори.

Я замерла, глядя на то, как суровый ветер треплет полы его фартука. Слова застряли в горле, но моё сердце вдруг подсказало мне самую правильную, честную мысль.
- Ты... ты всё еще продолжаешь говорить, смотря прямо в меня, а не куда-то вдаль... - тихо, с придыханием сорвалось с моих губ.

И в ту же секунду я мысленно совершила головокружительное сальто назад, сама поражаясь себе и совершенно не понимая, откуда вообще в моей голове берутся такие глубокие, поэтичные слова.

Лицо Али на мгновение дрогнуло, но он быстро вернул себе прежнюю холодность. Он чуть прищурился, не разрывая нашего зрительного контакта, и ответил ровным, глубоким баритоном:
- Я не люблю, когда люди говорят, смотря в сторону или куда-то вдаль. Только когда человек говорит прямо в глаза - в твои глаза, - только тогда по его взгляду можно по-настоящему узнать всё. Можно понять, лгун он перед тобой или нет, хороший он человек или гнилой внутри, преданный друг он тебе... или самый обычный лицемер. Запиши это в своих заметках на будущее, забияка.

При звуке этого старого, полузабытого прозвища внутри меня разлилось странное тепло. Я удивленно моргнула, кутаясь в свой мягкий шарф:
- Али... а почему ты вообще меня постоянно забиякой зовешь? Я вот сколько думаю, всё равно до сих пор не понимаю истинного смысла.

Али едва заметно, горько усмехнулся краем губ, глядя на падающие с крыши капли воды:
- Я долго ждал, пока ты наконец-то об этом спросишь. Ждал тогда... но точно не сейчас.

- Что? - я растерянно захлопала ресницами, окончательно запутываясь в его намеках. - О чем ты?

- Тогда ты была именно такой, - его голос стал тише, в нем послышались нотки далекого прошлого. - Дерзкой, упрямой, вечно ищущей повод для спора и шуток. Все те качества, что скрыты в слове «забияка». Тогда, я думал о тебе точно так.

- А сейчас? - мой голос предательски дрогнул от волнения, и я сделала к нему робкий шаг. - Сейчас я для тебя стала еще хуже? После того, что я наговорила на заднем дворе?

Али тяжело вздохнул, и его взгляд мгновенно остыл, снова превращаясь в ледяную, неприступную стену.
- Если ты пришла сюда в выходной вечер только для того, чтобы выспрашивать у меня это... то мне пора возвращаться к работе, - сказал он и уже сделал движение, собираясь развернуться к двери.

- Нет, стой! Не это, я... я пришла не за этим! - в панике затараторила я. - Я... я вчера кое-что узнала. Я прочитала в интернете на исламских сайтах, что в Исламе верующие мусульмане друг на друга больше трех дней обиду держать не могут. Что это строгий грех, и если они не мирятся, то они не из числа истинных, верующих мусульман будут... Ведь так? Скажи, это ведь правильное правило?

Али остановился. Он медленно перевел на меня свой тяжелый, проницательный взгляд, в котором сейчас читалась какая-то вековая, мудрая усталость.
- Правильное, - спокойно и твердо подтвердил он. - Всё верно ты прочитала. Но... обрати внимание на саму суть этого правила. Обрати внимание на ключевые слова: «мусульмане» и «друг на друга».

Он сделал паузу, заставляя меня буквально впитывать каждое его слово, а затем безжалостно, точно лезвием, отрезал:
- Скажи мне... ты мусульманка? Ты являешься мне сестрой по вере, чтобы это правило распространялось на нас? Или, может, я твой брат по вере перед Аллахом?

- Нет... - растерянно прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а все мои ночные надежды рушатся в пыль.

- Вот теперь и сама рассуждай, - тихо, но сокрушительно веско закончил Али, складывая руки на груди. - В этом правиле речь идет исключительно о мусульманах. О мире внутри нашей общины. А не об обиде одного мусульманина... и христианки. Мы живем по разным законам.

И вот теперь... именно в эту секунду до меня наконец-то дошло всё. Вся глубина пропасти между нами, вся глупость моих детских надежд и интернетовских вырезок. Внутри меня от этой несправедливости, от этого глухого отчаяния и нежелания отпускать его вспыхнул настоящий, яростный пожар. Эмоции окончательно взяли верх над разумом.

- А если... если я скажу тебе, что хочу принять Ислам?! - едва не переходя на отчаянный, срывающийся крик, выпалила я прямо ему в лицо, тяжело дыша.

Али в ту же секунду буквально замер на месте, словно громом пораженный. Его глаза округлились, а челюсть слегка приоткрылась. Он смотрел на меня очень долго, пронзительно и тяжело, будто отказываясь верить своим собственным глазам и услышанному только что ушам. Воздух между нами стал горячим, наэлектризованным до предела.

Но затем его лицо медленно, на моих глазах, стало пугающе строгим, а в глазах вспыхнул такой праведный, карающий огонь, какого я в нем еще никогда не видела.

- Моя Религия - это не игрушка, - ледяным, хлестким, точно пощечина, тоном произнес он, делая шаг назад. - Ислам не принимают ради такой пустяковой причины, ради того, чтобы просто помириться с парнем после глупой ссоры или вернуть чье-то расположение. Веру принимают только осознанно. Сердцем, душой и разумом. И принимают её исключительно ради одного Аллаха, а не ради людей. Аллах видит каждое сердце, забияка... и Он не терпит лицемерия.

Каждое его слово падало мне на грудь тяжелым булыжником, лишая возможности дышать. Али в последний раз смерил меня взглядом, полным глубокой, искренней боли от того, что я снова всё опошлила, резко развернулся, толкнул тяжелую дверь и стремительно вошел обратно в пекарню, оставив меня стоять под первыми холодными, безжалостными каплями начавшегося ливня.

Если честно, я значения его последних слов вообще не поняла. Моя растревоженная, раненая душа требовала от него немедленного, сиюминутного объяснения! Внутри меня всё клокотало от обиды. То, как он только что отстраненно и холодно объяснял про прощение обид, разделяя нас на «мусульман» и «христианку», казалось мне верхом несправедливости.

Али скрылся в глубине служебного коридора, а я так и осталась стоять на месте, неотрывно глядя через большую стеклянную витрину внутрь уютной, залитой теплым светом пекарни. Неужели... неужели Али своей мужской головой даже не додумывается, что его жесткие, рубящие с плеча слова могут так глубоко, до глубины души обидеть меня? Или, может, дело было не совсем в его словах, а в том, как легко он от меня закрылся? Я чувствовала, что имею полное право на этот бунт, и упрямо требовала объяснений, пускай пока и мысленно!

Прошло томительных пять минут, но я продолжала стоять на том же самом месте, точно безжизненное изваяние. Дождь, который до этого лишь пугал редкими каплями, потихоньку начинался, заполняя город унылым шорохом. Та дружелюбная девушка-кассир за витриной раз за разом, с интервалом в минуту, бросала на меня обеспокоенные, украдкой брошенные взгляды через стекло. Наверное, в своем изумрудном пальто со сбившимся шарфом я выглядела настолько жалкой, потерянной и несчастной, что она в какой-то момент не выдержала: приоткрыла витринное окошко и тихонько предложила мне зайти внутрь, перекусить свежими булочками и согреться горячим чаем. Но я упрямо, качнув головой, отказалась. Я не могла переступить этот порог просто так, как ни в чем не бывало.

Дождь тем временем заметно усилился. Крупные, ледяные капли начали безжалостно обмакивать ткань пальто, тяжелая влага медленно расползалась с плеч по всей одежде, пропитывая её насквозь, а волосы потемнели и липли к щекам. Та жалостливая девушка куда-то пропала из виду, сменившись другим сотрудником. Прошло еще долгих десять минут. Люди, изредка заходившие в пекарню, и те несколько посетителей, что сидели за столиками у окон, начали откровенно, с плохо скрываемым любопытством смотреть на меня, как на жалкую и совершенно ненормальную. Ну еще бы! Какая девушка в здравом уме будет стоять под проливным дождем, мокрая до костей, в одном и том же месте, застыв как вкопанная и не решаясь сделать два шага - либо войти внутрь, либо уйти прочь?

Ледяные капли дождя, стекая с намокших волос, бежали по моему лицу сплошным потоком, словно бурная горная река. Зубы, едва заметно от пробирающего до костей холода, начали отчетливо стучать друг о друга. Раз за разом хмурое небо над головой оглушительно прогремело раскатами грома, от чего я каждый раз невольно, всем телом вздрагивала, сжимая кулаки в карманах. Но внутреннее упрямство было сильнее физической боли. Я твердо решила для себя: я не уйду отсюда, не сдвинусь ни на сантиметр, пока Али не простит меня.

Только сейчас, стоя здесь, в этой сырой изоляции, я долго, до боли в висках думала и наконец-то отчетливо поняла, почему он так отреагировал. Моя глупая, легкомысленная шутка, брошенная Давиду на заднем дворе, со стороны выглядела так, будто я откровенно насмехалась над мусульманами, над их образом жизни и верой. А ведь вера - это самое сокровенное, что есть у человека. И, конечно, такая черствая бестактность задевает каждого, кто искренне верит. Я мысленно перевернула ситуацию на себя: если бы я была мусульманкой и услышала такое от близкого человека, я бы тоже сильно, смертельно обиделась и, скорее всего, вообще прекратила бы всякое общение.

Прошло еще пять мучительных минут. Внутри пекарни погасла часть ламп, посетителей почти никого не осталось, а на улице наступила глубокая, зловещая тьма. Дождь стеной обрушивался на мостовую, и ему не было видно конца. Кончики моих пальцев совершенно замерзли, превратившись в ледышки, коленки ходили ходуном, а зубы тряслись в непрерывной дрожи. Какая же я все-таки жалкая... Кажется, в этот момент мне самой впервые в жизни стало так безумно, до слез жалко саму себя, что я, невольно всё еще глядя в пустующий полумрак служебного коридора, тихонько всхлипнула. Горячие, обжигающие слезинки покатились по моему замерзшему, покрасневшему от холода лицу, смешиваясь с дождевой водой. Даже одна пожилая, благообразная супружеская парочка, проходившая мимо, остановилась и участливо попросила меня зайти погреться в пекарню, но я лишь молча покачала головой - говорить мне было физически тяжело, да и нечего. Старики вздохнули и тоже ушли, растворившись в темноте.

Дрожащими, совершенно онемевшими от сырости пальцами я судорожно залезла в карман и выдернула оттуда тот второй, запасной листок. Вместе с ним я достала еще один крошечный клочок бумаги, на котором прошлым вечером выписала цитату, которая очень зацепила меня в интернете: «Если хочешь сделать напоминание брату, то делай это вежливо». Чуть ниже, поддаваясь какому-то внутреннему порыву, я приписала от себя: «Али, если и в этом моем поступке есть ошибка, если и в этом случае я не заслуживаю пользоваться добрыми законами твоей религии, то, пожалуйста, просто объясни мне, почему».

Сдерживая дрожь во всем теле, я подошла к витрине и через едва приоткрытую нижнюю щель для вентиляции, прямо под стеклом, с трудом протолкнула эти мокрые, расползающиеся в руках записки внутрь помещения. Сделав это, я осталась стоять еще примерно на пять минут, подставив лицо ледяным струям. Но в зале пекарни больше никто не появлялся, за кассой было пусто...

Всё. Это конец.

Я медленно, тяжело развернулась спиной к витрине. Вокруг пекарни наступила полная, беспросветная тьма, нарушаемая лишь редкими вспышками молний и нескончаемым громом. В этот момент мой телефон, лежащий глубоко в кармане, глухо завибрировал от входящего вызова. Я проигнорировала его. Через секунду он опять продолжил настойчиво вибрировать. Я снова не взяла. Пусть звонят, кто хотят - папа, братья, девчонки... Мне сейчас было абсолютно, глубоко всё равно. Моё сердце было разбито, и я не хотела ни с кем разговаривать. Телефон мертвенно, упрямо продолжал разрываться от вибрации в кармане. Не выдержав, я раздраженно вытащила его и быстро, даже не глядя на имя, не всматриваясь в светящийся номер, выключила экран, собираясь спрятать обратно.

Я быстро зашагала вперед по темной аллее парка, прочь от этого места, но телефон в руке, к моему огромному удивлению, каким-то чудом опять завибрировал, принимая новый звонок. Я остановилась как вкопанная посреди дороги. Раздраженно вздохнув, я в бессилии откинула голову назад, подставляя лицо небу, и зажмурила глаза, готовая разрыдаться в голос от этой вселенской несправедливости.

И вдруг... дождь надо мной резко перестал литься.

Я замерла, не понимая, что происходит. Шум воды вокруг остался, но на мое лицо больше не упало ни единой капли. Всем телом я отчетливо почувствовала чье-то незримое, теплое присутствие прямо за своей спиной. Сердце пропустило удар. Я медленно, с опаской открыла глаза и подняла голову: ровно над моей головой раскинулся широкий черный купол большого зонта, надежно защищающий меня от стихии.

Я испуганно опустила голову обратно, боясь обернуться и разочароваться. Телефон в моей руке продолжал настойчиво вибрировать. На негнущихся ногах я поднесла аппарат к уху, нажав на кнопку ответа. И в ту же секунду - одновременно из динамика телефона и прямо у меня из-за спины, живьем - раздался один и тот же, до боли знакомый, глубокий баритон. Голос, который я так отчаянно и долго ждала у дверей пекарни все эти мучительные часы.

Это был Али...
- И меня тоже не берешь? - тихо, с какой-то скрытой, мягкой грустью произнес он.

Я застыла на месте, не смея даже дышать, боясь спугнуть это мгновение. Начиная с самых кончиков ушей и разливаясь по всему моему продрогшему телу, побежали огромные, горячие мурашки.

- Ты и вправду так сильно хочешь получать от меня напоминания и объяснения к ним? - тихо спросил он в трубку.

- Хочу... - сорвавшимся, хриплым шепотом выдохнула я.

Я наконец-то медленно развернулась к нему лицом, опуская телефон. Наши взгляды мгновенно встретились. Али стоял прямо передо мной под проливным дождем. Сам он был без капюшона, его волосы уже успели намокнуть, но он упрямо, с вытянутой руки держал этот огромный зонт строго надо мной. Он стоял на некотором расстоянии, намеренно не приближаясь слишком близко, чтобы - я это сразу поняла - не нарушить свои строгие религиозные законы о дистанции между мужчиной и женщиной.

- Тебе ведь... тебе ведь даже наедине со мной оставаться нельзя по правилам, верно? - сквозь подступающие слезы тихо заметила я, глядя на его промокшие плечи.

Али вдруг тихо, очень мягко усмехнулся, и в его глазах наконец-то растаял тот пугающий лед:
- Так ты, оказывается, и это успела узнать в своем интернете?

- Да... - сквозь новые, хлынувшие слезы улыбнулась я. По моему мокрому от ливня лицу невозможно было разглядеть, что я плачу, но голос выдавал меня с потрохами. Я шмыгнула носом и, заглядывая ему в душу, задала самый главный вопрос: - Так ты... ты меня простишь?

- Я тебя уже сегодня утром простил, забияка, - негромко, с непередаваемой теплотой в голосе ответил он, чуть приподнимая зонт.

Я опешила, и на моем лице отразилось искреннее недоумение:
- Как утром?! То есть... так я совершенно зря стояла там, под этим жутким дождем, всё это время?!

- Ничего не зря, забияка, - Али качнул головой, и его взгляд стал серьезным, глубоким. - Всё к лучшему. Если бы ты тогда, в школе, не сказала те глупые слова, ты бы сама внутри себя ничего не осознала. И если бы ты не стояла сейчас здесь, под этим ливнем, ты бы никогда не смогла понять мои слова гораздо глубже, чем когда ты просто поверхностно читаешь правила в интернете и думаешь, что всё знаешь... И... прости меня, пожалуйста. И пусть Всевышний Аллах простит меня за то, что я, пускай и невольно, заставил тебя стоять под дождем часами, в таком холоде. Заставил тебя в каком-то смысле умолять меня...

Он виновато опустил взгляд, а затем поспешно объяснил:
- У меня буквально сразу после нашего разговора появились очень серьезные, срочные семейные дела, и мне пришлось экстренно уйти через другой выход. А та девушка на кассе... она, наверное, подумала, что я вообще не хочу тебя видеть, поэтому и не пускала тебя внутрь, пыталась оградить. Пожалуйста, не злись на неё, в этом нет её вины. Это всё из-за меня, я должен был лично подойти и сообщить ей, что всё в порядке. Но, судя по тому, что ты так и осталась стоять на улице, ты просто не увидела моё сообщение на телефоне.

- А... ой, - я нелепо, смущенно рассмеялась, чувствуя, как щеки обжигает краска стыда. - Наверное, я... я просто не услышала короткие вибрации уведомлений из-за шума грома и дождя.

Я смотрела на него, и внутри меня всё пело от безумного, ошеломляющего облегчения. Али... Суровый, непоколебимый, строгий Али, который еще полчаса назад казался мне далеким и неприступным, только что сам, искренне попросил у меня прощения. И не просто попросил, а сделал это так благородно, так мягко, да еще и с этим непривычным, робким «пожалуйста»!

В этот момент, глядя на его мокрое лицо под вспышками угасающей грозы, я окончательно поняла, что истинная сила веры заключается не в умении карать за ошибки, а в великой способности прощать, ведь, как часто повторял дядя Осман: «Тот, кто умеет прощать, всегда ближе к Богу, чем тот, кто умеет лишь судить».

***

Полтора месяца спустя.

Время пролетело невероятно быстро, словно песчинки, ускользающие сквозь пальцы. За эти полтора месяца произошло столько всего, что порой мне казалось, будто я проживаю совершенно другую, новую жизнь. Бушующий океан в моей голове наконец-то сменился относительным штилем, а холодный осенний ливень остался лишь далеким воспоминанием.

- Ты там скоро Дефне? - нетерпеливо позвала я, поправляя подол своего пышного наряда.

- Помоги застегнуть замок, пожалуйста, Роза! - отозвалась подруга, отойдя от большого зеркала и повернувшись ко мне спиной.

Она слегка приподняла край своего платка, чтобы они не попали в бегунок. Я аккуратно перехватила пальцами тонкую потайную молнию на её спине и с легким усилием потянула её вверх. Раздался тихий, едва слышный щелчок - застегнула, и всё.

Дефне с облегчением выдохнула, расправила плечи и, крутанувшись на месте, с надеждой заглянула мне в глаза:
- Ну как? Как тебе?

- Ох, Дефне... Это просто очень, очень красиво! - искренне восхитилась я. У меня даже дух захватило от того, как величественно и одновременно нежно она выглядела.

Платье Джульетты сидело на ней просто безупречно. Из глубокого изумрудного атласа, переходящего в тяжелый бархат на подоле, оно подчеркивало её природную грацию. Лиф был украшен тончайшей золотой вышивкой в виде замысловатых вензелей, а глубокие, струящиеся рукава-буфы, перехваченные у запястий золотыми лентами, придавали образу королевское величие. Настоящая шекспировская принцесса - гордая, чистая и невероятно красивая.

Мы сейчас находились в молельной комнате школы, которую на сегодня временно и с разрешения администрации превратили в импровизированную гримерку для девочек. Дефне надевала это роскошное платье для грядущего показа кусочков спектакля «Ромео и Джульетта». Сегодня был решающий, невероятно важный день: мы должны выступить перед нашей строгой директрисой с полностью готовыми, отрепетированными спектаклями. Она лично оценит наши труды, внесет финальные правки, и мы, если на то будет воля Божья, будем полностью готовы, дай Аллах, к масштабному межшкольному соревнованию.

Кстати, эти потрясающие исторические костюмы сшили для нас на заказ, мы не сами их шили, что было огромным плюсом - ни одна деталь не выглядела дешево.
На мне сейчас изначально был наряд падчерицы - Золушки.

А уж про Дефне и сказать нечего - она просто блистала в своем средневековом образе. У всех главных и второстепенных героев в обеих постановках костюмы были выдержаны в едином, безупречном историческом стиле.

Когда мы наконец закончили с последними штрихами и переступили порог огромного актового зала, там уже вовсю царила атмосфера предпремьерного мандража. Все участники были полностью готовы, загримированы и одеты. Куда ни посмотри - у всех были просто очень красивые, дорогие костюмы, сверкающие под лучами софитов. У самого подножия сцены наша суетливая классная руководительница и еще две строгие учительницы из параллельных классов что-то увлеченно, активно жестикулируя, объясняли директрисе, которая сидела в первом ряду партера с блокнотом в руках и сосредоточенным выражением лица.

Мы с Дефне, тихо шурша тяжелыми юбками, подошли к углу сцены, где уже стояла наша привычная, неразлучная компания: Софи, Мелек, Эмир, Луи, Рашид-Али и Али. Наша большая, дружная банда. По крайней мере, это было моё личное, глубокое мнение, и я безумно гордилась этим. За эти полтора месяца, можно сказать, довольно сильно сблизились и сплотились. Обиды забылись, уступив место настоящей привязанности. Теперь мы почти каждый день все вместе занимали один большой стол в столовой во время большой перемены, шумно обедали, делились новостями и бесконечно смеялись. Репетиции у нас тоже теперь были общие, мы постоянно пересекались и помогали друг другу. Эмир и Мелек, хоть и не играли ведущих ролей в постановках, просто всегда составляли нам компанию, поддерживали и разбавляли атмосферу своим юмором. За это время у каждого из нас появилось свое законное, незаменимое место в этом кругу, и без них двоих наша компания сейчас казалась бы пустой, будто из нее вырвали важную часть.

Софи оставалась точно такой же, как и раньше - со своим фирменным скепсисом, острым язычком и элегантными манерами. Однако в последнее время я стала редко-редко, буквально краем глаза замечать одну странную вещь: во время перерывов между затяжными репетициями Софи и Рашид-Али часто уходили в самый дальний, темный угол актового зала. Там, скрытые от чужих глаз тенью тяжелых портьер, они о чем-то очень тихо, увлеченно и сосредоточенно разговаривали, прерываясь каждый раз, стоило кому-то пройти мимо. Это интриговало, но расспрашивать подругу я пока не решалась.

Мелек, поправляя воротничок своей рубашки, вдруг нетерпеливо повернулась к Рашиду-Али и спросила забавно всплеснув руками:
- А когда вообще ваше соревнование футбольное будет-то? Вы же говорили, что оно будет через неделю, а прошло уже целых полтора месяца!

Рашид-Али понимающе хмыкнул, и спокойно ответил на всеобщий лад:
- Мелек, директриса в последний момент приняла решение перенести и расширить масштаб. Она захотела устроить по-настоящему большое, общегородское соревнование между школами, чтобы всё выглядело грандиознее и солиднее. А раз уж мы делаем такое масштабное событие, то оно должно быть запоминающимся, ярким, продуманным до мельчайших деталей. Вот и ушло полтора месяца на согласование с министерством и подготовку стадиона.

Мы с девочками понимающе, согласно кивнули. Грандиозность - это вполне в духе нашей директрисы.

Вдруг наша классная руководительница, заметив нас, активно замахала руками, призывая к порядку, чтобы мы быстрее подходили к ней, то есть поднимались на сцену, прямо в самый центр под прожекторы. Мы послушно потянулись по деревянным ступеням вверх.

Дело в том, что прямо посередине сцены, разделяя ее на две части, была натянута огромная, белоснежная плотная ткань, с натяжкой и без единой складочки, ее ровно натянув до звона, подвесили прямо по центру сцены. Все ребята, играющие свои роли в сегодняшних постановках, дружно перешли на ту сторону - за эту белую матовую преграду, скрывшись за полотном. Наша классная объявила, что сегодня мы покажем оба спектакля полностью, от начала до конца, без остановок.

Директриса внизу величественно подняла руку, призывая к тишине, и громко произнесла:
- Я вся во внимании, молодые люди. Начинайте.

Она дала четкую команду. Все лишние люди, учителя и помощники, тут же в спешке отошли в глубокую тень кулис. И как только наша классная и другие две учительницы скомандовали радиотехнику: «Золушка! Начали!», за полотном мгновенно включили мощные, направленные световые пушки со стены сцены. Свет был выставлен идеально, профессионально - так, чтобы наши силуэты и тени четко, контрастно и объемно показались на белом материале сидящим в темноте зрителям.

Да, вы абсолютно правильно угадали. Мы полностью переиграли концепцию и превратили обычный школьный спектакль в завораживающий, волшебный театр теней. И это, надо признать, была исключительная, колоссальная заслуга Али и Дефне. Это именно они вдвоем, проявив невероятное упрямство, целыми днями ходили за директрисой и классной, уговаривая их превратить стандартную пьесу в теневую постановку.

В этом решении для нашей разношерстной компании были одни сплошные, неоспоримые плюсы. Во-первых, актерам можно было вообще физически не дотрагиваться до своего партнера по сцене - со стороны зрителя из-за игры света тени сливались идеально, а на самом деле между людьми оставалось приличное расстояние. Финал спектакля, даже сцену с признанием или поцелуем, тоже можно было выполнить бесконтактно, просто красиво сблизив силуэты рук и лиц в тени. Из-за этого мы все будем не так уж сильно стесняться и зажиматься, ведь это просто гениальная, спасительная идея! И, к тому же, для школьной сцены это было чем-то абсолютно новым, неповторимым, безумно интересным и стильным. Когда директриса впервые услышала и одобрила эту новаторскую идею, у Дефне гора с плеч свалилась - ей больше не пришлось мучиться, задумываться насчет своей роли, лихорадочно соображая: сыграть или не сыграть из-за религиозных запретов на прикосновения к парням. И все остальные мусульмане и мусульманки нашей школы теперь могли совершенно спокойно, с чистой совестью играть свои роли, не нарушая никаких внутренних принципов.

И вот, представление началось. По ту сторону полотна закипела магия теней. Началась сказка о «Золушке». По выражению лица директрисы, которая сидела внизу, подавшись вперед и буквально затаив дыхание, было отчетливо видно, насколько её поразила эта игра. На экране грациозно двигались силуэты. Вот Золушка, я беру из рук отца предмет - в тени это выглядело так четко, будто они соприкасаются пальцами, но на самом деле между нами был добрый метр расстояния.

Появились злые сводные сестры - Софи и Лейла. Тень Софи была невероятно комичной и одновременно высокомерной: она картинно всплескивала руками, её профиль с высокой прической смотрелся гротескно и ярко, она идеально передавала характер своей капризной героини. Мачеха величественно расхаживала взад-вперед, её грозный силуэт буквально нависал над хрупкой тенью Золушки, заставляя ту понуро опускать голову. Вся сцена домашней тирании, уборки, насмешек сестер проходила в абсолютной пластике, без единого реального касания, но для зрителя в зале это выглядело единым, неразрывным и безумно динамичным действием. Директриса то и дело делала восторженные пометки в своем блокноте. По ее грозному виду и довольному кивку было понятно: теневой обман работает безупречно. Сестры высокомерно хвастались нарядами, мачеха властно указывала на гору работы, и на экране их тени казались зловещими великанами, притесняющими бедную девушку. По виду директрисы казалось, что мачеха буквально хватает Золушку за подбородок, заставляя работать, но на самом деле актриса стояла далеко позади, лишь искусно отыгрывая жест руками в воздухе.

Но вот, по сюжету, настал момент, когда добрая крестная фея взмахнула волшебной палочкой, и Золушка наконец-то приехала на грандиозный королевский бал в замок. На мне теперь было похожее платье как у Дефне, пастельного, дымчато-голубого оттенка, созданное специально для того, чтобы во время игры на сцене от меня тень ложилась красиво и плавно. Рукава на моем наряде были такие легкие, летящие, волнистые, при каждом движении рук создававшие эффект взмаха крыльев птицы.

Атмосфера на сцене мгновенно переменилась. Музыка зазвучала торжественно, величественно, за полотном сменились световые фильтры, окрашивая экран в мягкий, серебристо-голубой оттенок ночи. Настала кульминационная сцена с романтическим вальсом главной героини с прекрасным принцем.

В этот момент у меня внутри всё просто перевернулось, а сердце с бешеной скоростью, оглушительно заколотилось где-то в самом горле, отдаваясь пульсом в висках.

Из глубины кулис, чеканя шаг, на освещенную позицию за тканью вышел... Али. Да, это был Али. Он безоговорочно вернул себе свою главную роль принца сразу после того, как окончательно решилось, что спектакль будет строго теневым и никаких запретных прикосновений к девушкам не потребуется.

Его силуэт в тени выглядел просто умопомрачительно, по-королевски статно: широкий разворот плеч, идеальная осанка, точеный профиль лица. Исторический камзол с высокими плечами подчеркивал его мужественную фигуру. Тень Принца медленно, с невероятным достоинством приблизилась к тени замершей в ожидании Золушки. То есть ко мне.

Зазвучали первые, чарующие аккорды старинного вальса. И мы начали наш танец. Это было самое завораживающее и волнительное зрелище, которое мне когда-либо приходилось переживать. В абсолютной тишине зала наши две тени плавно закружились по белому полотну. Али вел танец с потрясающим, врожденным благородством. Со стороны зрительного зала для директрисы казалось, будто его сильная рука надежно и нежно покоится на моей тонкой талии, а наши вторые руки плотно переплетены в классическом бальном замке. Мы будто держались за руки, пальцы в пальцы, создавая полную иллюзию осязаемой близости. Но на самом деле, там, за кулисами, Али держал свои ладони в нескольких сантиметрах от меня, бережно ведя меня по кругу лишь по воздуху, ловя каждое мимолетное движение моего тела.

Наши тени то сливались в единый, безупречный силуэт в вихре вальса, то плавно расходились, создавая иллюзию легкого, едва уловимого полета. Волнистые рукава моего платья красиво взлетали вверх, переплетаясь в полумраке с четкой тенью его рук. Это был танец на разрыв аорты - чистая магия, сотканная из света, темноты и колоссального взаимного уважения. Я двигалась в такт музыке, завороженная ритмом и близостью его силуэта.

Музыка постепенно начала замедляться, ведя к финалу композиции. Наши силуэты сделали последний, плавный круг и, повинуясь финальному, затихающему аккорду, одновременно остановились в самом центре огромного экрана.

Мы замерли. Всякая музыка смолкла, уступая место звенящей тишине зала. Наши тени на полотне застыли в полусантиметре друг от друга, лицо к лицу, создавая иллюзию максимальной, интимной близости, будто наши губы вот-вот соприкоснутся. Но там, за кулисами, в реальном мире, мы с Али стояли на безопасном расстоянии, тяжело и часто дыша после быстрого танца. Мы просто замерли, неподвижно и неотрывно смотря друг другу прямо в глаза - долго, пронзительно, забыв обо всем на свете, и в этом нашем молчаливом, глубоком взгляде сейчас читалось гораздо больше чувств, чем в любом самом громком признании со сцены.

---

Благополучно сдав на безоговорочное согласие и одобрение директрисе наши теневые спектакли, мы все смогли наконец-то выдохнуть. Постановка «Ромео и Джульетта» тоже просто сумасшедшим образом понравилась ей! Строгая директриса была в таком неподдельном восторге от эстетики теней, что даже захлопала в ладоши и сделала кучу комплиментов учительницам и актерам-ученикам. Окрыленные успехом, мы всей толпой повалили со сцены.

Официально нас всех отпустили домой отдыхать, но мы с девочками решили, что такой грандиозный день просто преступно заканчивать домашней рутиной. Наша компания начала разбредаться кто куда: Луи, наскоро переодевшись, спешно поехал в больницу навестить тетю Изабеллу. Рашид-Али, закинув спортивную сумку за плечо, побежал прямиком на футбольное поле - у них там намечалась важная тренировка перед тем самым перенесенным матчем. Али тоже довольно быстро ушел куда-то, скорее всего, в пекарню домой. А вот насчет Эмира я, честно говоря, до конца не знала: он вроде бы вертелся где-то здесь, в коридорах школы, а может, уже ушел на улицу, я как-то упустила его из виду.

Мы же - Дефне, Софи, Мелек и я - дружной девичьей стайкой направились сперва в местный крупный маркет на углу, чтобы хорошенько закупиться всякими вредными вкусняшками и тайком пронести их с собой в кинотеатр на вечерний сеанс. И вот прямо на полпути к этому маркету, случайно обернувшись, я с легким удивлением заметила, что Эмир, оказывается, всё это время тихо и ненавязчиво шел следом за нами, держась на небольшом расстоянии, словно привязанный на невидимую ниточку.

Сам маркет встретил нас теплом и совершенно неповторимым, манящим ароматом, который бывает только в больших продуктовых магазинах: здесь смешивались аппетитные, щекочущие нос запахи свежеиспеченного французского багета из хлебного отдела, пряный, сладковатый аромат молотого кофе, едва уловимые нотки ванили, цитрусовых и соленых специй от бесконечных рядов со снеками. Этот густой, сытный запах маркета мгновенно разбудил во мне зверский аппетит.

Взяв у входа всего одну большую пластиковую корзинку на всю нашу честную компанию, мы двинулись вглубь торгового зала. Дефне, которая, кажется, точно знала, чего хочет, быстрыми, решительными шагами устремилась далеко впереди всех, направляясь прямиком к самому дальнему разделу с чипсами, сухариками и печеньем. Пока она стремительно скрывалась от нас за высокими стеллажами, мы трое - лениво и спокойно плелись позади, детально и придирчиво рассматривая верхние полки с разноцветными шоколадками и мармеладом. И вдруг я краем глаза заметила, как мимо нас тенью проскочил Эмир. Он быстрым, почти шпионским шагом побежал ровно в ту сторону, куда ушла Дефне, и тоже мгновенно скрылся за высокими глухими стеллажами.

Я от неожиданности аж поперхнулась своей же собственной слюной и судорожно закашлялась. Что за?.. Что это сейчас вообще было?

Судя по спокойным лицам Софи и Мелек, девчонки увлеклись выбором карамели и ровным счетом ничего не заметили. Во мне же мгновенно проснулся внутренний детектив. Ведомая диким, непреодолимым любопытством, я быстро и потихоньку двинулась следом за Эмиром, бросив оставшимся девочкам на ходу короткое: «Ой, девчат, я там, кажется, на дальней полке кое-какую редкую вкусняшку увидела, сейчас принесу!».

На цыпочках завернув за угол длинного стеллажа с кукурузными хлопьями, я наконец-то нашла их. Спрятавшись за плотными рядами коробок, я затаила дыхание, осторожно высунула нос и принялась внимательно наблюдать за ними, превратившись в слух.

Ситуация между ними выглядела невероятно комично и интригующе. Судя по всему, Дефне уже какое-то время будто бы намеренно избегала Эмира, уходя от него вдоль полок, а Эмир, проявляя истинно мужское упрямство, ни на шаг не отставал от нее, буквально наступая ей на пятки.

- Так... значит, теперь ты больше вообще не будешь репетировать вместе с Луи? - как бы между прочим, но с явным скрытым напряжением в голосе спросил Эмир, заглядывая ей в лицо.

- Слушай, я же тебе уже сто раз сказала: я не знаю! - Дефне раздраженно вздохнула, упрямо перебирая пачки с крекерами. - До самого конкурса еще есть прилично времени же. Наверное, нам еще несколько раз придется провести общие репетиции, чтобы закрепить материал.

Говоря это, она уверенно брала с полок именно те чипсы, которые ей хотелось, и без лишних церемоний беспардонно сгружала их прямо в руки Эмиру, заставляя его на какое-то время побыть вместо нашей общей корзинки ходячей подставкой. Тот послушно прижимал пачки к груди, но взгляда от нее не отводил.

- А этот Луи... он что, еще чуть подальше от тебя на сцене играть не может? Чтобы вообще в другую сторону смотреть? - буркнул Эмир, нахмурившись.

Дефне от такой неприкрытой ревности резко остановилась как вкопанная. Она круто обернулась к нему всем телом, уперев руки в бока, и с легким возмущением, но при этом с явной иронией в голосе произнесла:
- Эмир, ты что... ты что, контролируешь меня теперь, что ли? Тебе-то вообще какая разница, где и как стоит Луи? Ты что... ты влюбился в меня, что ли?

Она выдала это чисто в шутку, весело приподняв брови и ожидая, что он сейчас смутится или начнет нелепо отмахиваться. Но то, что произошло в следующую секунду, заставило меня за стеллажом судорожно зажать себе рот ладонью.

Эмир на какую-то короткую, оглушительную секунду вдруг полностью замолчал. Его взгляд стал невероятно серьезным, глубоким и прямым. Он посмотрел Дефне прямо в глаза и твердо, без тени сомнения сказал:
- Да. Я влюбился в тебя. Ты мне нравишься, Дефне. Знаешь... уже довольно давно на самом деле. С самого того момента, как ты тогда в столовой без лишних слов взяла и доела вместе со мной мои мясные шарики.

О-о-о, Боже мой! Да ладно! Да я же знала! Я ведь давно, уже несколько недель замечала эти его странные, влюбленные взгляды в её сторону, Эмир! Вот он и мужик, черт возьми! Взял, не струсил и прямо в лоб признался посреди отдела с чипсами! Моё романтичное девичье сердце внутри просто запело от восторга - они ведь с Дефне визуально просто идеально, как кусочки одного пазла, подходят друг к другу!

Бедная Дефне от такого внезапного и мощного признания на секунду полностью замялась, растеряв всю свою былую уверенность. Она смешно захлопала ресницами, переводя взгляд с его серьезного лица на пачки чипсов в его руках, и ошарашенно переспросила:
- Эмир... ты... ты влюбился в меня только из-за того, что я просто доела твои мясные шарики?!

- Да, - абсолютно серьезно и просто ответил Эмир, даже не моргнув. - А что в этом такого?

- Я Аллах, Эмир... - Дефне в бессилии прижала ладонь к своему лбу, качая головой от этой абсурдной мужской логики. - Ну ладно, допустим, хорошо... Но ведь я старше тебя, понимаешь? Ты об этом подумал?

О да, и этот неоспоримый факт тоже имел место быть. Эмир ведь действительно был младше нас всех в компании на год, а то и на целых два, из-за чего мы часто подсознательно воспринимали его как младшего братишку.

- И что? - упрямо вскинул подбородок Эмир, даже не думая сдавать позиции.

- Что «что»?! - всплеснула руками Дефне. - Так просто нельзя, Эмир! Ты младше меня, это неправильно, у нас так не принято!

- Я лично не вижу в этом абсолютно ничего такого плохого или предосудительного, - твердо и с каким-то особенным, взрослым достоинством парировал парень, делая к ней шаг ближе. - Наш возраст вообще не имеет никакого значения. В истории Ислама есть куча примеров, когда женщина была старше, и это было благословенно. Даже наш любимый Пророк...

Но он не успел договорить свою фразу. В этот самый кульминационный, невероятно жгучий момент меня, которая из-за своего укрытия упорно, изо всех сил вытягивала шею и тайно хотела еще получше разглядеть выражение их лиц, сзади кто-то совершенно неожиданно, тихим полушепотом позвал по имени:
- Роза...

От этой дикой неожиданности в звенящей тишине и от сильного испуга я громко вскрикнула, судорожно вздрогнув всем телом. Мои пальцы разжались, и большая, шуршащая пачка тяжелого печенья, которую я до этого бездумно сжимала в руке, с грохотом вылетела и, пролетев по воздуху, упала с глухим стуком прямо на пол - ровно в аккурат посреди ошарашенных Дефне и Эмира.

                               Али

После окончания репетиции, когда эхо наших шагов еще затихало в полумраке актового зала, а классная руководительница наконец объявила, что мы свободны, в моей душе теплилось совсем другое намерение. Я вовсе не планировал возвращаться домой сразу. Первым моим порывом было пойти вместе с ребятами - с Эмиром и девчонками - в кинотеатр. Точнее, если говорить предельно честно перед самим собой, я шел туда потому, что там была... Роза. За последние полтора месяца, прошедшие с той безумной ссоры под проливным дождем, её присутствие стало для меня чем-то естественным и необходимым, как глоток воздуха. Её смех, вечно шуршащие юбки исторического платья, этот непоседливый, искренний взгляд - всё это привязывало меня к ней против моей собственной воли.

Но стоило мне выйти на крыльцо школы, как телефон в кармане настойчиво завибрировал. На экране светилось короткое, не терпящее возражений сообщение от отца. Он звал меня домой, и звал срочно. Настроение мгновенно переменилось, легкая безмятежность улетучилась, уступая место привычной собранности. Мне пришлось оставить ребят и пойти в сторону дома.

Когда я переступил порог родного дома, внутри меня встретило странное, двойственное ощущение. Воздух в комнатах почему-то одновременно казался густым, тяжелым от какого-то незримого ожидания, и в то же время непривычно светлым - лучи блеклого предзимнего солнца прорезали полумрак коридора, ложась ровными полосами на ковер. Бросив в глубокое кожаное кресло свою теплую кожаную куртку, я первым делом вошел в просторный зал, подсознательно ожидая увидеть отца там, за его привычным чтением книг или бумаг. Но в гостиной царила идеальная, звенящая тишина.

Тогда я развернулся и направился в сторону кухни, откуда доносился едва уловимый, тихий звон посуды и приглушенные голоса. И вот там действительно были они оба: мой отец и мама. Они сидели за круглым обеденным столом, умиротворенно разговаривая о чем-то своем, семейном, и не спеша кушая нарезанные спелые фрукты из большой стеклянной вазы. На мгновение мне показалось, что это обычный, ничем не примечательный вечер, но интуиция подсказывала обратное.

Я сделал глубокий вдох и с уважением переступил порог кухни, нарушая их уединение традиционным приветствием:
- Ассаламу алейкум, Аби, - обратился я к отцу, вкладывая в это арабское слово всю свою сыновнюю почтительность. - Ассаламу алейкум, Умми.

Они, услышав мой негромкий голос, одновременно вскинули головы, посмотрели на меня, и на их лицах отразилась мягкая, теплая глубина.
- Валейкум ассалам, сынок, - в один голос ответили они.

Я остался стоять у края стола, чувствуя, как незримое напряжение в комнате начинает сгущаться.
- Вы вызывали меня? - прямо спросил я, переводя взгляд с одного родителя на другого.

- Да, Али, присаживайся. Твой отец очень хочет серьезно с тобой поговорить, - тихо произнесла мама, тепло улыбнувшись мне, но в её глазах на секунду промелькнула какая-то странная, бережно скрываемая грусть.

Послушавшись, я молча отодвинул тяжелый стул и сел в кресло прямо напротив них, сложив руки на коленях и приготовившись слушать. Я мысленно понимал, чувствовал каждой клеточкой тела, что этот разговор настроен на что-то грандиозное и поворотное. Отец отложил десертную вилку, выпрямил спину и посмотрел на меня своим строгим, проницательным взглядом, в котором сейчас, помимо привычной суровости, горела неподдельная гордость.

- Али, - медленно начал он, и его голос прозвучал удивительно веско в тишине кухни. - Ты мой единственный сын. Мой единственный, долгожданный ребенок. Моя самая главная, нерушимая гордость в этой жизни.

Я молча кивнул, принимая его слова, но внутри всё сжалось от предчувствия.
- Ты смог правильно показать и проявить себя, и с каждым днем ты продолжаешь возвышать мою голову, заставляя меня искренне гордиться тобой перед всей общиной, - продолжал отец, и в его глазах блеснул непривычный теплый огонек. - За это твое благоразумие, за твою верность нашим традициям и чистоту сердца я тебе глубоко, безмерно благодарен, сынок.

Слышать такие слова от отца, который всегда был скуп на похвалу, было высшей наградой, но это одновременно накладывало на мои плечи колоссальный груз.
- Это я должен бесконечно благодарить вас, Аби, за ваше строгое воспитание, за ваши молитвы и все ваши заслуги, - искренне и твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза. - Это мое прямое, святое обязательство перед Аллахом - быть достойным сыном и вашей гордостью.

- Спасибо, сынок, спасибо, - растроганно отозвался отец, и его суровые черты лица заметно смягчились. - И знай, что не только я вижу твои старания. За последнее время ко мне от множества людей из нашей общины приходят и продолжают приходить слова искренней благодарности за тебя. За твои поступки, за твою помощь в мечети, за твое благородство. Ты действительно стал достойным мужчиной, Али. Моя истинная гордость.

- Альхамдулиллях, - тихо, с глубоким смирением выдохнул я, чувствуя, как к горлу подкатывает волнение. - И вам огромное спасибо за всё, Умми, Аби.

Поддавшись порыву чистой благодарности, я поднялся, подошел к ним по очереди, бережно взял их теплые ладони, поцеловал тыльную сторону руки сначала отца, затем мамы, и с благоговением поднес их к своему лбу, выказывая высшую степень почтения, как нас всегда учили.

Когда я вернулся на свое место, отец вдруг переглянулся с мамой, глубоко вздохнул, словно перед прыжком в воду, и его голос зазвучал с новой, непреклонной силой:
- Так вот, Али... Я готов. Я окончательно решился и принял твердое решение. Сразу после того, как ты окончишь эту школу и сдашь финальные экзамены, я отправлю тебя учиться в саму Мекку!

Я буквально замер на месте, так и не донеся руку до лица. Весь мир вокруг меня словно остановился, а воздух в кухне в одно мгновение стал разреженным. Слова отца ударили по сознанию с оглушительной силой. В Мекку?.. Священный город, сердце нашего мира, колыбель веры...

Я медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, поднял на них свой ошеломленный взгляд. В голове вихрем закружились тысячи мыслей, и среди этого хаоса почему-то яркой вспышкой промелькнуло лицо Розы с её вечной улыбкой.

- В Мекку? - переспросил я пересохшими губами, отказываясь верить услышанному. - Но... зачем, Аби? Почему так внезапно?

Отец удовлетворенно кивнул, ожидая моей реакции, и принялся подробно объяснять:
- Помнишь, когда мы ходили на похороны нашего покойного соседа, Ахмеда? Там тебя впервые заметили и детально расспросили представители новой основывающейся организации, которая сейчас учреждает и строит большую центральную мечеть с учебным центром. Наш Ахмед ведь незадолго до смерти тесно с ними работал, помнишь, он так часто совершал поездки в Мекку по их делам? Так вот, эти уважаемые люди специально приехали на его похороны, чтобы отдать дань памяти, и там они увидели тебя. Увидели твой нрав, твое чтение, твое поведение. Оказывается, еще и наш имам, Абдулла, до этого многократно рассказывал им про тебя, хвалил твой ум и твое рвение к знаниям. Они хотят, чтобы ты тоже стал одним из них. Им очень нужна достойная, молодая и грамотная помощь. Они готовы полностью оплатить твое высшее духовное обучение там.

Внутри меня всё кричало от противоречий. Это было предложение, о котором любой праведный юноша мог только мечтать, это была величайшая честь... Но почему сейчас? Почему именно тогда, когда моя жизнь здесь, в этой школе, с моими друзьями, с этой непонятной, бунтующей забиякой Розой только-только начала обретать осязаемую форму и тепло? Разве я готов бросить всё это и уехать на другой конец земли?

- Но папа... - мой голос прозвучал глухо, с затаенной болью. - Что же тогда будет с... с...

Я осекся, не зная, как правильно выразить свой страх. Я хотел спросить про свою жизнь здесь, про свои зарождающиеся привязанности, про эту девчонку... но отец, разумеется, понял мой вопрос по-своему.

- С нами? - мягко перебил он меня, снисходительно улыбнувшись. - С нами, иншаллах, абсолютно ничего плохого не случится. Мы здесь справимся, не переживай за наше дело.

Я сглотнул тяжелый ком, поднявшийся к горлу. Сердце отчаянно колотилось в груди.
- А если... Аби, а если я откажусь от этого предложения? Что тогда? - тихо, на свой страх и риск спросил я, заглядывая ему в лицо.

Лицо отца мгновенно изменилось. Его брови сурово сошлись на переносице, взгляд сделался жестким и ледяным, а благодушная улыбка бесследно испарилась. Он нахмурился так, что в кухне сразу стало холодно.
- Не будет никаких «откажусь», Али! - отрезал он тоном, не терпящим ни малейших возражений. - О таком подарке судьбы и благословении Аллаха даже думать в подобном ключе - грех!

Поняв, что спорить с отцом в лоб бесполезно, я в отчаянии перевел ищущий поддержки взгляд на маму. Мне хотелось увидеть в её глазах понимание, защиту. Но мама, поймав мой умоляющий взор, лишь сожалеюще, с тихим вздохом опустила голову, утыкаясь взглядом в скатерть и давая понять, что в этом вопросе слово отца закон, и она бессильна что-либо изменить.

- Иншаллах, в будущем, после учебы, ты проявишь себя и, может быть, по воле Всевышнего, станешь уважаемым имамом в самой Мекке! - мечтательно и с гордостью продолжал отец, снова воодушевляясь своей грандиозной идеей. - И тогда мы все, вся наша семья, окончательно переедем туда, поближе к святыням. И оттуда же, из хорошей, благочестивой местной семьи, мы найдем тебе достойную партию и женим тебя. Дай Аллах мне дожить и увидеть этот великий день своими глазами.

- Аминь... - едва слышно, благоговейно прошептала мама, поправляя свой платок.

Я быстро, с нескрываемой обидой и укором посмотрел на неё. Мой взгляд буквально кричал: «Мама, ну неужели и ты туда же? Неужели ты тоже решаешь всё за меня, даже не спросив?» Но мама упорно избегала встречаться со мной глазами, продолжая смотреть в стол. Чувство бессилия и глухого протеста начало закипать в моей груди.

- А вы... вы даже не спросите мое собственное мнение на этот счет? - с трудом сдерживая бушующие эмоции, спросил я, и в моем голосе против воли прорезались звенящие, дерзкие нотки.

Отец снисходительно, с легким превосходством усмехнулся, глядя на мою вспышку:
- Али, у тебя в глазах и так четко написан весь ответ. Ты что, хочешь мне сказать, что ты, мой сын, не хочешь учиться и стать уважаемым имамом в Мекке? Ты откажешься от такого пути?

- Хочу, конечно, хочу, но... - попытался я вставить хоть одно веское слово, чувствуя, как меня загоняют в угол.

- Не «нокай» мне тут! - резко прикрикнул отец, ударив ладонью по столу, призывая меня к абсолютному послушанию. - Никаких «но» перед лицом такого блага быть не может!

Внутри меня всё перевернулось от этой авторитарности. Вспыхнув, я задал вопрос, который в эту секунду волновал меня сильнее всего, обнажая мой самый потаенный, подсознательный страх:
- Вы что... выходит, вы и жену мне в будущем тоже сами, без моего ведома выбирать будете?!

Отец, услышав этот юношеский, горячий выпад, вдруг искренне, громогласно рассмеялся, и напряжение в комнате снова слегка спало. Он покачал головой, переглянувшись с улыбнувшейся мамой.
- О-о, вот оно что, оказывается! Вот что тебя по-настоящему тревожит, глупый ты мальчишка, - добродушно усмехнулся папа, качая головой. - Не переживай ты так сильно насчет этого, жену ты, так и быть, сам себе будешь выбирать, по своему сердцу, мы лишь подскажем. Но в плане твоей поездки в Мекку я уже абсолютно, железобетонно тверд в своем решении, Али. Назад дороги нет. Я уже дал свое окончательное, мужское согласие и слово тем уважаемым людям. Ты же ведь не хочешь, чтобы твоего родного отца, твоего Аби, из-за твоего упрямства потом во всей общине за лгуна и пустослова выставили, а?

Я сжал челюсти так, что заболели скулы. Он бил по самому больному - по мужской чести и авторитету семьи.
- Нет, не хочу, - глухо, едва слышно выдавил я из себя, признавая свое полное поражение.

- Вот и отлично! Вот это слова моего сына, - удовлетворенно подытожил отец, снова превращаясь в строгого родителя. - А ну-ну теперь марш маршем в свою комнату, делай уроки и готовься к экзаменам. Мы с матерью только самого лучшего, самого светлого будущего для тебя хотим, глупец.

Я быстро, словно ошпаренный, поднялся со своего места, даже не взглянув на них напоследок, и стремительно вышел из кухни. Сердце бешено колотилось, а в голове набатом стучала только одна страшная, сокрушительная мысль: моя судьба была полностью решена без меня, и Мекка, которая всегда казалась мне прекрасной далекой мечтой, теперь превратилась в золотую клетку, готовую навсегда захлопнуться за моей спиной, отрезав меня от этого города, от моих друзей... и от Розы.