Глава 67. Пустая тарелка.
Али
- Нет.
Этот сухой, точно щелчок хлыста, ответ директрисы мгновенно разрезал наэлектризованную тишину кабинета.
- Почему-у-у? - тут же несдержанно, почти по-мальчишески протянул Рашид-Али, подавшись вперед всем телом. В его голосе смешались искреннее недоумение и упрямая досада.
Директриса медленно, с убийственной неохотой вскинула одну бровь. Её взгляд, тяжелый, леденящий и проницательный, устремился прямо на него. В этом одном движении глаз было столько безмолвного авторитета, что Рашиду-Али не нужно было ничего объяснять: этот взгляд кричал о том, что он находится в официальном кабинете главы учебного заведения, а не болтает на улице со своим закадычным другом.
Рашид-Али мгновенно всё понял и осознал. Поджав губы, он неловко, шумно прочистил внезапно пересохшее горло, отвел глаза в пол и, тихо прошептав едва слышное «Извините», попытался вернуть разговору официальный тон. Сделав глубокий вдох, он уже гораздо сдержаннее повторил свой вопрос:
- Я хотел сказать... не подскажете ли, почему именно «нет»?
Директриса тяжело, со свистом выдохнула. На её утомленном лице прорезались глубокие морщины - было видно, какую колоссальную усталость она сдерживает внутри себя весь этот бесконечный рабочий день. Тяжелым, выверенным движением она сняла с переносицы очки в тонкой оправе и потянулась к лежащей на краю стола специальной бархатной тряпочке.
- Почему, почему?.. Потому, Рашид-Али, - глухо, с раздражением отозвалась она, принимаясь медленно, круговыми движениями чистить стеклышки, словно этот процесс помогал ей упорядочить мысли.
Я стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за этой сценой. Рашид-Али, чувствуя, как почва уходит из-под ног, уже устало хотел было повернуться ко мне в поисках молчаливой поддержки, но директриса, слава Всевышнему, продолжила говорить, не дав ему окончательно пасть духом:
- У нас сейчас просто физически нет времени на подобные масштабные мероприятия, выпускник класса... Рашид-Али. Администрация завалена отчетами, министерство требует списки каждый час.
- Но почему времени нет? - снова ринулся в бой Рашид-Али, горячась и отчаянно пытаясь отстоять на свою задумку. - Школьные проекты по вашему первому запросу уже сделаны, ну, или почти сделаны, остались сущие мелочи. Со спектаклем всё абсолютно окей, декорации утверждены, и - главное - главный герой на роль тоже наконец-то нашёлся! Мы параллельно вовсю готовимся к выпускным экзаменам и к межшкольному соревнованию тоже. Всё ведь отлично идёт, на высшем уровне! В чём ещё, скажите на милость, проблема? Для спортивного состязания нам и вовсе не нужно как-то по-особенному долго готовиться - мы и так готовы, команда в идеальной физической форме. Нужно только день выбрать, понимаете? Бац! Выходим на поле, побеждаем, поднимаем кубок школы - и всё! Дело сделано.
Директриса на секунду перестала тереть очки. Она подняла на него свой суровый, скептический взгляд, в котором читалось явное превосходство взрослого человека над наивным юношей.
- Выйти и победить - это, конечно, прекрасный план, Рашид-Али, - с явным сарказмом протянула она, водружая очки обратно на переносицу. - А как же быть со всем остальным? Как быть, например, с костюмами для соревнований и парадного выхода? Кто их, по-твоему, будет шить в такие короткие сроки? Учителя, у которых и без того нагрузка выше крыши и ночные проверки тетрадей? Или, может, я сама должна сесть за швейную машинку в своем кабинете?
Рашид-Али от такой железной логики на секунду опешил. Он уже открыл было рот, лихорадочно соображая, как парировать этот удар и где достать швейный цех за двадцать четыре часа, но тут в разговор наконец решил вмешаться я.
Я сделал шаг вперед, выходя из тени Рашида-Али, и спокойно, уверенно посмотрел прямо в глаза директрисе. Мой голос звучал ровно, без тени сомнения:
- В этом нет никакой необходимости, уважаемая директриса. Учителям не придется делать чужую работу. У нас есть готовое решение. Мы можем официально привлечь к этому вопросу швейный колледж нашего района в рамках межведомственного сотрудничества. Их студентам старших курсов как раз сейчас критически необходима преддипломная практика и реальные заказы для зачета. Я уже предварительно переговорил с их мастером: если мы предоставим им готовый материал, они сошьют всю партию спортивной формы по нашим эскизам абсолютно бесплатно, за пару дней, просто ради официального благодарственного письма от лица нашей школы для их портфолио. Таким образом, мы не потратим ни копейки из школьного бюджета, разгрузим наших преподавателей, а школа получит эксклюзивную, профессиональную форму, в которой наши ребята разгромят соперников на межшкольном состязании. И это станет отличным инфоповодом для районной газеты.
Стоило моим последним словам сорваться с губ, как в кабинете повисла оглушительная, густая тишина. Моё предложение заставило директрису искренне, глубоко задуматься. Было видно, как в её голове завертелись невидимые шестеренки: идея с бесплатным швейным колледжем и отсутствием нагрузки на её учителей явно била точно в цель, лишая её главного аргумента для отказа. Она замерла, задумчиво постукивая пальцами по полированной поверхности стола и глядя куда-то сквозь нас.
Однако, не дождавшись немедленного ответа и посчитав, что пауза затянулась, Рашид-Али разочарованно сдулся. Он тяжело вздохнул, решив, что это окончательный провал, медленно развернулся к выходу и поплелся к двери. Я, сохраняя внешнее хладнокровие, хотя внутри всё напряглось как струна, развернулся вслед за ним.
Мы уже почти дошли до массивной дубовой двери. Рашид-Али взялся за круглую металлическую ручку, и мы оба уже повернулись спиной к кабинету, почти переступив порог и одной ногой оказавшись в коридоре, как вдруг сзади донесся её громкий, строгий голос:
- Стойте. Погодите-ка, молодые люди.
Мы одновременно замерли и обернулись. Директриса смотрела на нас уже совсем по-другому - в её глазах мелькнул огонек делового уважения, смешанного с легкой досадой от того, что её так изящно переиграли. Она поправила стопку бумаг на столе и, вздохнув, произнесла:
- Ладно. Твоё предложение с колледжем, Али... в этом определенно есть рациональное зерно. Я согласна. Проводите свои состязания. Но дату утверждаю я лично. Я сообщу вам о точном дне проведения соревнований позже, когда внимательно изучу график, посмотрю на свободность своего личного времени, сверю планы министерства и расписание дежурств учителей. Можете идти.
Реакция Рашида-Али была бесценной. Его лицо в одно мгновение преобразилось: глаза округлились, рот смешно приоткрылся от дикого, лавинообразного восторга. Он едва сдержался, чтобы не победно закричать прямо в кабинете, и судорожно закивал головой, сияя как начищенный самовар. Настоящий взрыв эмоций, который он едва удерживал внутри себя.
Что касается меня, то внешне я остался абсолютно неподвижен, лишь едва заметно, понимающе кивнул директрисе в знак благодарности. Но внутри... внутри меня разлилось глубокое, торжествующее удовлетворение. Мой расчет оказался верным. Мы победили в этом раунде. Я коротко подтолкнул застывшего от счастья Рашида-Али в плечо, и мы наконец вышли из кабинета, закрыв за собой дверь.
Я закрыл за собой тяжелую дубовую дверь, отсекая нас от прохладного полумрака директорского кабинета. В коридоре школы стоял привычный гул, но для меня он сейчас звучал как-то отдаленно. Мы сделали это. Мы сейчас, приложив немало усилий, буквально уговорили директрису дать официальное разрешение на проведение этих межшкольных соревнований - и по баскетболу, и по футболу сразу.
Честно говоря, внутри я не испытывал никакого бурного восторга. Если быть до конца откровенным с самим собой, я не так уж и сильно хотел, чтобы это соревнование вообще состоялось. У меня сейчас и без того хватало забот: выпускные экзамены на носу, сложный школьный проект с Розой, работа в пекарне дяди Османа, которая отнимала кучу сил, да и мысли в последнее время были заняты совсем не спортивными кубками. Но что делать? Раз уж сам ввязался, сам предложил этот план с колледжем и выбил разрешение, теперь придется идти до конца. Придется участвовать и выкладываться на поле на все сто процентов. Либо побеждать, либо вообще не выходить. Третьего не дано.
Рашид-Али шел рядом, буквально подпрыгивая от переизбытка энергии. Его так и распирало от торжества, а в глазах уже горел азарт предстоящей борьбы. Он резко повернулся ко мне, на ходу натягивая на лицо свою фирменную самоуверенную улыбку:
- Твоя команда-то вообще готова, Али? Парни под твоим руководством и в футбол, и в баскетбол играть смогут на одном уровне? Смотрите, не опозорьтесь перед всей школой, судить будут строго!
Я остановился как вкопанный посреди коридора. Медленно повернул голову и посмотрел на него сверху вниз - спокойно, тяжело, так, чтобы весь его ребяческий пыл немного поутих под этим взглядом. Внутри меня не было сомнений в моих парнях. Каждые выходные, каждую свободную минуту мы до седьмого пота гоняли мяч, и я знал, на что способен каждый из них.
- Надеюсь, и твои не подведут, Рашид-Али, - сухо, с легкой прохладой в голосе бросил я.
Развернувшись, я размашистым шагом зашагал дальше по коридору, туда, куда изначально и направлялся по своим делам, оставив его позади. Мне не нужно было ничего доказывать на словах - поле всё покажет.
- Ну, тогда встретимся на соревновании! - ничуть не обидевшись, а наоборот, еще больше заведясь, громко крикнул он мне вслед, так что пара проходящих мимо первоклассников испуганно обернулась.
Я даже не стал оборачиваться. Не замедляя шага, я лишь громко, ровным голосом напомнил ему суровую реальность, слегка охладив его пыл:
- День еще вообще-то не определился. Директриса может назначить его и через месяц, и через неделю.
- Всё равно! - упрямо и звонко вскрикнул он опять где-то за моей спиной, принимая этот вызов с потрохами. - Мы всё равно будем ждать!
Я лишь мысленно усмехнулся, продолжая идти вперед. Пусть радуется. Настоящая битва начнется тогда, когда на табло загорятся первые секунды матча, и вот там я спуску его парням точно не дам.
Роза
Я замерла, превратившись в безжизненную каменную статую. Внутри меня всё онемело, а мысли с диким, оглушительным скрежетом остановились. Я совершенно не знала, что думать, что чувствовать и уж тем более - что сказать в эту секунду. В ушах набатом стучали мамины строчки. Я и Луи? Жена и муж? Семья?!
В памяти судорожно, ломаными кадрами начали всплывать обрывки воспоминаний трехлетней давности. Как он смотрел на меня тогда, когда мама была еще жива? Как ловил каждый мой взгляд, как кружил в танце, как неизменно оказывался рядом, когда мне было плохо... Неужели это было чем-то большим, чем просто дружба детских лет?
Видя, что я окончательно впала в оцепенение, побледнела и перестала реагировать на внешние раздражители, Луи не на шутку перепугался. Его терпение лопнуло.
- Что там, Роза? Что она написала? - взволнованно выкрикнул он и резким, молниеносным движением буквально выхватил пожелтевший листок из моих ослабевших пальцев.
Он уже развернул бумагу и судорожно начал бегать глазами по строчкам с самого начала письма, как в моей голове наконец сработал инстинкт самосохранения. Я резко встряхнула головой, силой выныривая из липкого шока и осознавая суровую реальность. Если он дочитает до конца, если он увидит эти последние строки... я просто умру на месте от стыда и этого невыносимого давления!
Словно проснувшись, я коршуном бросилась вперед и быстро, почти грубо отобрала письмо обратно из его рук, прижимая заветный листок к своей груди.
- Н-ничего! - чересчур громко, заикаясь, выпалила я.
Луи недоверчиво прищурился, вглядываясь в мое перекошенное лицо:
- Правда? Роза, ты сама на себя не похожа. Что там написано?
- К-конечно правда! - я попыталась придать своему голосу максимальную уверенность, но он предательски дрожал. - Просто... просто прощальное письмо мамы. Обычные материнские напутствия, воспоминания о Франции... Ничего такого, честно!..
И я неловко, фальшиво рассмеялась, причем этот звук больше походил на истерический писк пойманной мыши. Чтобы скрыть дрожь в коленях и не дать Луи возможности продолжить допрос, я быстро встала со своего места, едва не опрокинув стульчик.
Тётя Изабелла лежала на подушках и с какой-то глубокой, вековой понимающей грустью смотрела прямо на меня. В её мудрых глазах не было упрека - только бесконечная жалость и знание того, какой переворот сейчас происходит в моей душе. Она медленно, дрожащей тыльной стороной руки убрала одну-единственную слезинку, катившуюся по её бледной щеке, и тихо вздохнула.
Луи тоже мгновенно встал на ноги, преграждая мне путь к выходу. В его глазах читалось полное замешательство.
- Куда ты так резко вскочила? - спросил он.
Мне стало до ужаса не по себе. Я физически не могла находиться в этом замкнутом пространстве, переводя взгляд с Луи на тётю Изабеллу и непрерывно вспоминая эти жгучие, связывающие по рукам и ногам слова мамы... Боже, они обе... они обе хотели этого. Это был их тайный заговор, их общая мечта.
В голове вихрем закружились вопросы, от которых раскалывался череп. Значит, Луи действительно тайно любил меня все эти годы? Или мама просто восприняла его трепетную, рыцарскую заботу обо мне за настоящую, зрелую любовь?
Наверное, та прежняя Роза - наивная девочка из Франции двухлетней или трехлетней давности - безумно радовалась бы такому повороту событий. Она посчитала бы эту последнюю просьбу мамы величайшим даром, сказкой наяву, и со слезами счастья на глазах согласилась бы прямо сейчас, сию же секунду выйти за него замуж, лишь бы исполнить волю покойной.
Но почему... почему я не чувствую этой радости сейчас? Почему внутри меня всё сжимается от глухого протеста и паники? Охх, мне нужно срочно, жизненно необходимо остаться одной и подумать об этом... Подумать обо всем, что случилось, включая тот странный, обжигающий разговор с Али в мечети, который теперь казался еще более запутанным.
- Я... мне... Мне пора, тётя Изабелла, - пробормотала я, пятясь к двери и пряча письмо в сумку. - Простите меня, пожалуйста...
- Ничего, девочка моя, иди... - тихо, едва слышно прошептала тётя Изабелла и понимающе, благосклонно кивнула мне, отпуская.
- Так быстро? - Луи нахмурился, искренне возмущаясь моей внезапной капитуляции. - Но мама ведь еще даже толком не сказала то, что хотела нам обеим сказать! Мы же только зашли!
- Да-да, если хочешь, ты можешь остаться здесь и поговорить с ней, - затараторила я, уже берясь за ручку двери. - А мне... мне правда пора. Мне с девчонками еще домашку нужно сделать, мы договаривались, и еще монтаж нашего школьного проекта с Али... Куча, просто тонна дел, я совсем забыла про время!
- Хорошо, - Луи, видя мою отчаянную панику, не стал настаивать. Он мягко кивнул и понимающе, тепло улыбнулся мне своей привычной, успокаивающей улыбкой. - Иди, раз дела. Я побуду с мамой.
Я быстро, сдерживая рыдания, подошла к кровати, на одну короткую секунду крепко, нежно обняла тётю Изабеллу, вдыхая её родной запах, развернулась и пулей выскочила из палаты в холодный коридор больницы, остро нуждаясь в глотке свежего воздуха.
На следующий день я пришла в школу, чувствуя себя абсолютно разбитой, измотанной и потерянной. Я даже не помню, как дошла до здания, как переступила порог - всё вокруг было словно в густом, сером тумане из-за навязчивых, разрывающих голову мыслей. Прошедшей ночью я почти не спала, ворочалась с боку на бок до самого рассвета, а в темноте спальни набатом звучали мамины строчки из письма и слабый, хриплый голос тёти Изабеллы. Из головы не выходило это пугающее, связывающее по рукам и ногам обязательство.
Но прежде чем паниковать и вообще думать в этом направлении, я должна была четко, железно для себя уяснить: Луи действительно любил меня тогда или нет? От этого одного-единственного ответа зависело абсолютно всё! Стоит ли мне вообще так глубоко, до боли в висках задумываться об этой безумной маминой просьбе, или это были лишь несбыточные фантазии двух смертельно больных подруг? Но, Боже мой, я совершенно не знала, ка-а-ак, ну как это выяснить?!
Я дико, до дрожи в коленях стеснялась спросить его об этом напрямую. Это же будет такое позорище, такой вселенский стыд, если я, собрав волю в кулак, спрошу его о чувствах, а он посмотрит на меня как на сумасшедшую и скажет, что никогда меня не любил! Я ведь, сколько ни пыталась растревожить память, нисколечко не помнила, чтобы во Франции он смотрел на меня как-то по-другому, по-особенному... Или я тогда была слишком слепа и просто не заметила?
Да нет, бред какой-то. Он же даже жестко, почти жестоко подшутил надо мной, когда я, будучи глупой девчонкой, была безответно влюблена в него! Он тогда подошел, посмотрел так серьезно и сказал, что любит меня, у меня сердце в пятки ушло... а через секунду он просто громко рассмеялся и закрутил всё в дежурную шутку. Мы после этого объявили друг другу негласную войну под кодовым названием «кто кого больше и больнее подшутит». И тогда этот ненормальный, совершенно потеряв тормоза, внезапно поцеловал меня прямо в губы!.. А потом? А потом снова, как ни в чем не бывало, перевернул всё в очередную дурацкую шутку! Ему только шутить да шутить, у него вся жизнь - один сплошной комедийный театр.
Ему, наверное, вообще глубоко плевать, задевают ли его двусмысленные шутки меня или нет, нравятся ли они мне, ранят ли моё самолюбие. Иногда он бесит меня до такой степени, что хочется запустить в него чем-нибудь тяжелым. Он что, серьезно думает, будто все его подколы мне по душе? Но если я выскажу ему всё это в лицо, я боюсь, что он сильно обидится и замкнется в себе. Хотя... ладно, признаюсь честно хотя бы самой себе: иногда мне правда до безумия хочется услышать его смех и эти дурацкие шутки. Мне это нравится, пускай и глубоко внутри. Он всё равно, несмотря на всю свою невыносимость, как-то по-особенному дорог моему сердцу...
Из этого водоворота мыслей меня выдернула реальность школьной столовой. Сейчас шла большая перемена. Шум, гам, звон посуды и сотен голосов давили на уши, а впереди нас ждал тяжелый день - репетиция спектакля и изнурительная подготовка по предметам к грядущему межшкольному соревнованию.
Мы с Дефне, Софи, Мелек и её родным братом, набрав еду в тяжелые пластиковые подносы, неторопливо направлялись к нашему привычному, уединенному столику в самом углу зала. Вообще-то, Мелек очень хотела познакомить всю нашу компанию со своим братом, надеясь, что мы подружимся. Но Дефне изначально была категорически против этой затеи - она наотрез не хотела, чтобы какой-то посторонний парень нарушал наш девичник и составлял нам компанию за обедом. Правда, свое недовольство она высказала тайно, шепотом, только нам с Софи, пока мы стояли в очереди на раздаче.
Наконец мы все уселись за стол. Я только-только повернулась в сторону Мелек, собираясь вежливо спросить, как её самочувствие после вчерашнего происшествия, как мой взгляд случайно упал на входные двери. Через зал столовой, уверенно маневрируя между столами с подносом в руках, направлялся никто иной, как Луи. На его лице играла широкая, обезоруживающая улыбка. Ни секунды не колеблясь, он подтащил откуда-то из соседнего ряда свободный стул и без лишних церемоний присел прямо рядом со мной. Софи от такой наглости пришлось чуть подвинуться, освобождая ему место, и он, коротко и вежливо поблагодарив её кивком, устроился поудобнее.
- Привет всем! - жизнерадостно объявил Луи, ослепительно улыбнувшись присутствующим.
- Привет, - отозвалась удивленная Мелек. Она с любопытством окинула француза взглядом и, наклонившись чуть вперед, обратилась шепотом ко мне: - Роза, а кто это?
- Это мой друг из Парижа, - неловко представила я его, чувствуя, как щеки снова начинает покалывать от воспоминаний о вчерашнем письме.
- А-а-а, так ты тот самый новенький? - понимающе протянула Мелек, улыбаясь.
- Да, именно так, - сам за себя ответил Луи, не дожидаясь моих комментариев.
- О-о, класс. Меня зовут Мелек, - дружелюбно представилась она, сияя глазами. - Можно просто Ми Стоун, если тебе так удобнее.
- Очень приятно познакомиться, Ми Стоун. Я Луи, - вежливо отозвался он и уже протянул руку над столом для открытого, дружеского рукопожатия.
Но не успели пальцы Мелек коснуться его ладони, как её брат, сидевший до этого молча, резко перехватил инициативу. Вместо сестры он грубовато, по-мужски крепко зажал ладонь Луи в своей руке, буквально прерывая их жест. Мелек так и застыла на месте с глупо протянутой в воздухе рукой, а мы с Луи испуганно и растерянно переглянулись между собой, не понимая причин такой внезапной собственнической агрессии.
- Приятно познакомиться... - растерянно повторил Луи, пытаясь высвободить пальцы из стального захвата.
- Эмир, - буркнул брат Мелек, смерив Луи тяжелым, предупреждающим взглядом.
- А... да, взаимно, Эмир, - неловко, вымученно улыбнулся Луи, убирая руку под стол.
И вдруг - *бах!* Прямо посреди нашего стола, бесцеремонно отодвигая тарелку Мелек в сторону, кто-то с силой поставил тяжелый поднос сверху. От неожиданного грохота мы все одновременно вздрогнули и подняли головы на нарушителя спокойствия. Это был Али.
Лицо его было темнее тучи, челюсти плотно сжаты, а в глазах полыхал уже знакомый мне опасный огонь. Не говоря ни слова, он резким движением водрузил свой стул ровно в узкий промежуток между мной и Мелек, буквально расталкивая нас плечами, сел и вальяжно откинулся на спинку, скрестив руки на груди. Между мной и Луи снова оказалась непреодолимая стена.
Мелек от такой беспардонности округлила глаза и возмущенно захлопала ресницами:
- Али?! Ты с ума сошел? Что ты тут вообще делаешь? Это наш столик!
- Тебя присматриваю, - ледяным, обрубающим тоном бросил он, даже не посмотрев на неё.
Вместо этого Али медленно, с тяжелым вызовом перевел свой пронзительный взгляд на притихшего брата Мелек, Эмира. Пауза затянулась, становясь невыносимо удушающей. Али смерил парня леденящим взглядом с ног до головы, оценив его недавний жест с перехватом руки Луи, и веско, с непонятным мне подтекстом процедил сквозь зубы:
- Молодец.
Атмосфера за столом в одно мгновение накалилась до предела, и я, сжимая в руке вилку, испуганно замерла, понимая, что большая перемена обещает быть куда более взрывоопасной, чем все школьные экзамены вместе взятые.
- Правда? - Эмир, брат Мелек, самодовольно хмыкнул и коротко кивнул, с видимым удовольствием принимая этот неожиданный скупой комплимент от школьного авторитета.
Али перевел свой тяжелый, пронзительный взгляд с Эмира на Луи. Его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из гранита, а голос прозвучал тихо, но так веско, что, казалось, затих даже гул голосов вокруг нас:
- С ней нельзя рукопожиматься. Она тоже мусульманка.
В воздухе мгновенно повисла неловкая, натянутая пауза. Мелек, которой явно стало не по себе от такой публичной лекции о правилах приличия, недовольно надула губы и тихонько пробормотала, ковыряя вилкой в тарелке:
- Да ладно тебе, Али... Не сгущай краски.
- Не ладно, - отрезал Али, даже не повернувшись к ней. Его слово было законом, не терпящим никаких возражений.
Луи, который во Франции привык к совершенно другим манерам, на секунду удивился, но быстро сориентировался. Он поднял ладони вверх в примирительном жесте и спокойно, с легким кивком ответил:
- Окей, без проблем. Буду знать.
Стоило Луи закрыть рот, как Али медленно, с какой-то пугающей неторопливостью перевел свой обжигающий взгляд с француза прямо на меня.
Боже... В ту же секунду у меня по спине, от самого затылка до кончиков пальцев, пробежал мощнейший, чистый электрический разряд. Сердце испуганно за кувыркалось в груди, напоминая о вчерашних словах в мечети: *«Я буду снова и снова предлагать тебе принять Ислам...»* Мне показалось, что этот его взгляд видит меня насквозь - со всеми моими ночными кошмарами, маминым письмом и мыслями о Луи. В панике, боясь, что он прочитает всё это в моих глазах, я поспешно, судорожно оторвала взгляд от его лица. Чтобы хоть как-то занять дрожащие руки и скрыть подступающую краску, я схватила со стола высокий стакан с вишневым соком и сделала огромный, судорожный глоток, едва не поперхнувшись.
- Ну что ж! - громко захлопала в ладоши Мелек, пытаясь спасти тонущую атмосферу за столом. - Если мы все наконец-то в сборе, давайте уже есть, а то я голодная как полярный волк!
Все зашевелились, потянувшись к своим приборам. Я с облегчением выдохнула и потянулась вилкой к своей тарелке. Но стоило мне только поднести к губам сочный кусок мясных шариков, предвкушая первый кусочек, как - *бах!* - прямо по центру стола, бесцеремонно отодвигая чужие стаканы, кто-то с размаху поставил очередной тяжелый пластиковый поднос.
Мы все как один снова подняли раздраженные взгляды на незваного гостя. У края стола со своей неизменной, приторной и жутко раздражающей (по крайней мере, лично меня) белозубой улыбкой стоял Рашид-Али.
О Боже, ну только его... только его здесь сегодня не хватало для полного «счастья»! Весь этот день окончательно превращался в какой-то безумный фарс.
Ни капли не смущаясь гробового молчания, Рашид-Али по-хозяйски придвинул к столу свободный стул из прохода и бесцеремонно присел ровно посередине - между братом Мелек и застывшей Софи.
- Привет, народ! - развязно бросил он, оглядывая компанию. - Решил вот присоединиться к вам, раз уж сегодня все сливки общества в сборе за одним столом. Вы ведь не против?
В ответ ему раздалось не дружное, а очень тихое, вялое и крайне неохотное «нет», больше похожее на коллективный вздох разочарования. Только Мелек, стараясь оставаться вежливой хозяйкой, натянула на лицо фальшивую, неестественно широкую улыбку и добавила:
- Конечно, не против. Садись.
А вот Дефне... Дефне в ту же секунду выглядела просто ужасно. На её лице мгновенно проступила такая смесь злости и глухого раздражения, что в этом не оставалось никаких сомнений: её настроение рухнуло на самое дно именно после триумфального прихода Рашида-Али. Она до этого ела спокойно, но теперь... она принялась уничтожать содержимое своей тарелки с какой-то яростной скоростью. Нет, она не выглядела как безумный сголодавшийся дикарь, но по её резким движениям и сжатым губам было отчетливо заметно, что она хочет поскорее, прямо сейчас доесть всё до последней крошки, встать и уйти отсюда как можно дальше.
Рашид-Али, абсолютно игнорируя флюиды ненависти, исходящие от Дефне, вальяжно взял вилку и, поймав мой растерянный взгляд, громко произнес:
- Кстати, ребята, отличные новости. Скорее всего, уже на следующей неделе состоится то самое грандиозное соревнование между моей командой и командой Али. Мы покажем настоящее шоу, так что будем очень ждать вас всех на большом стадионе школы. Не пропустите, это будет легендарно.
Соревнование? Между ним и Али? На следующей неделе?! Настоящее противостояние, которое они только что выбили у директрисы. Внутри меня всё сжалось от нехорошего предвещания - эти двое на поле просто поубивают друг друга.
- Ух ты, в самом большом стадионе школы? - искренне восхитилась Мелек, переводя взгляд с одного лидера на другого. - Это действительно круто. Обязательно придем поболеть!
Затем Мелек перевела взгляд на Дефне. Заметив, с какой бешеной скоростью та запихивает в себя еду, Мелек округлила глаза, искренне приняв это за дикий голод, и участливо произнесла:
- Извини, Дефне... Ты выглядишь такой голодной, будто неделю не ела! Слушай, ты не против, если я угощу тебя своими мясными шариками? Возьми котлеты, пожалуйста! Мне просто врач строго-настрого запретил есть много мяса, а к этим я даже не дотронулась еще, они совсем свежие!
Мелек от чистого сердца пододвинула свою тарелку к ней.
Дефне от такого предложения подавилась, мгновенно замерла и медленно подняла свой ошарашенный, тяжелый взгляд на Мелек. Она сидела с набитым ртом, медленно, механически жуя несчастную котлету, и в её глазах читалось полное недоумение.
- Что?.. - глухо переспросила Дефне, пытаясь сглотнуть.
- Котлету, говорю, будешь? Забирай, мне всё равно нельзя, - с улыбкой повторила Мелек.
Я сидела чуть поодаль и едва сдерживала вздох. Я-то точно знала, что Дефне сейчас не до такой степени голодна, чтобы сметать всё на своем пути. Её аппетит был вызван исключительно диким стрессом из-за присутствия Рашида-Али. Но, судя по выражению лица Дефне, она сейчас лихорадочно соображала, что делать. Похоже, она была совсем не против доесть еще несколько штук, но больше всего её пугало другое: она, наверное, думала, что если сейчас грубо откажется, то Мелек может сильно обидеться, пускай даже на немножко. И эта нелепая немая сцена за столом заставила всех нас на секунду отвлечься от назревающей мужской войны.
Всё же Дефне, при всей своей гордости и желании сбежать, физически не могла отказаться от такой заманчивой добавки. Её слабость к еде предсказуемо взяла верх над стрессом. Поэтому, прежде чем вымолвить хоть слово, она смешно надула щеки, с явным усилием проглотила всё то, что до этого плотно заполняло её рот, и, поправив платок, выдавила:
— Да-да… я, в общем-то, не против. Давай свои котлеты.
Мелек буквально расцвела от радости. На её лице появилась счастливая улыбка, и она, вооружившись вилкой, принялась с воодушевлением перекладывать румяные мясные шарики в глубокую миску Дефне, попутно пускаясь в пространные кулинарные объяснения:
— Ой, отличненько! Вот я, понимаешь, всегда, каждый божий день говорю здешним поварам на раздаче: «Пожалуйста, положите мне всего одну котлетку, не больше!». Но они меня словно не слышат — вечно пять-шесть штук в тарелку бабахнут, от души так. А запах же стоит нереальный! Иногда я просто не выдерживаю, срываюсь и съедаю почти всё под чистую.
— А потом из-за этого у неё сахар в крови до небес поднимается, и мы всей семьей носимся вокруг неё, — ворчливо вставил Эмир, недовольно косясь на сестру.
— Вот именно! — ничуть не обидевшись, закивала Мелек, аккуратно пристраивая последний шарик в тарелку Дефне. — А когда мне всё-таки удается взять волю в кулак и сдержаться, я пытаюсь отдать это мясо братику. Но этот привереда их не очень любит, воротит нос! И в итоге нам частенько приходится выбрасывать еду в помойку. А мне так жаль становится эти котлеты, ты бы знала… Сердце кровью обливается, когда продукты пропадают.
Пока Мелек, щебеча, перекладывала еду, Дефне благодарно и очень чинно кивнула, а затем поспешно сделала большой глоток прохладной воды из своего стакана, чтобы, не дай Бог, не подавиться под пристальным взглядом Рашида-Али.
Я сидела, молча наблюдая за ними, и внутри меня колыхнулось странное, щемящее чувство. Мелек так просто, так обыденно и легко могла при всех говорить о своей болезни, что я порой ловила себя на мысли, что совершенно забываю, какая у этой жизнерадостной девчонки на самом деле страшная, коварная и опасная болезнь… Сахарный диабет — это ведь не шутки, а она шутит, словно это обычный насморк.
— Мелек, а вы почему тогда вообще другую еду себе не берёте, раз от мяса столько проблем? — тихо, с искренним любопытством спросила я, наклонившись над столом.
— Роза, так всё из-за его вкусного, просто божественного бульона и тушеной капусты! — театрально всплеснула руками Мелек и даже поднесла ладонь ко рту, забавно округлив глаза от кулинарного восторга. — Я только ради них в эту очередь и встаю!
— А-а-а… — протянула я с понимающей улыбкой. — Ну, тогда понятно. Ради местного бульона можно и потерпеть.
Вдруг, прямо посреди этого мирного девичьего лепета, я почувствовала резкий, ощутимый тычок в бедро. Кто-то настойчиво ткнул в мою ногу под столом какой-то плотной бумажкой или карточкой. От неожиданности я вздрогнула и быстро повернула голову в сторону Али, сидевшего по правую руку от меня.
Али сидел с абсолютно невозмутимым лицом, устремив взгляд куда-то прямо перед собой, словно он не имел к этому никакого отношения. Но стоило мне в упор уставиться на него, как он, едва заметно, одними лишь глазами — тайно от всех присутствующих, чтобы никто, не дай Бог, не перехватил этот жест, — скользнул взглядом вниз, безмолвно приказывая мне посмотреть под стол. Или, если быть точнее, на его руку.
Я послушно опустила взгляд, пряча лицо за прядями волос. Под столом, скрытая от чужих глаз тяжелой свисающей скатертью, рука Али держала небольшой, вырванный из тетради клочок бумаги. Именно этим клочком он только что так бесцеремонно привлек мое внимание. На белом листке размашистым, жестким почерком Али было наспех начертано всего одно предложение:
«В Соревновании будешь болеть за меня или за группу Рашида-Али, в которой будет твой брат?»
Я замерла, и мои глаза округлились от шока. Стоп… Что?! Что он только что написал? Мой брат?!
В полном замешательстве я резко вскинула голову и посмотрела на Али своим самым непонимающим, требовательным взглядом, всем своим видом отчаянно транслируя один-единственный вопрос: «Мой брат?! Ты о ком вообще?»
Али, заметив мою реакцию, едва уловимо, опять же глубоко тайно от шумящей компании, коротко кивнул головой. Его темные глаза смотрели строго и пристально, давая мне четко понять: «Да, Роза. Именно твой брат».
И только в эту секунду, словно вспышка молнии в ночи, до меня наконец-то дошло! Боже, ну конечно! Давид! Он ведь уже давно ходит на секцию по футболу и играет именно в команде Рашида-Али! Они же близкие друзья. И теперь, судя по всему, Давид на этих грядущих межшкольных соревнованиях твердо решил выступать на стороне своего приятеля, помогая его группе разгромить команду Али.
Я перевела взгляд на записку, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел. Вопрос Али больше не казался глупой шуткой. Это был прямой, жесткий выбор, который он передо мной поставил. С одной стороны — мой родной, «любимый» брат Давид и его команда, а с другой… с другой — Али, который за эти несколько недель умудрился перевернуть всю мою душу своими речами в мечети. И как мне теперь разорваться между ними двумя на глазах у всей школы?!
Я, наконец-то всё поняв, подняла на Али взгляд и одними губами, стараясь сделать это как можно незаметнее, дала ему понять: «О, я не знала…» Мысль о том, что Давид окажется по другую сторону баррикад, до сих пор не укладывалась у меня в голове, но времени на безмолвные разборки нам больше не дали.
Вдруг Эмир, брат Мелек, нарушил наше тайное переглядывание. Он наклонился над столом, позвал Али и, кивнув на его тарелку, спросил:
— Слыш, Али, а ты не поменяешь свою тушеную капусту на мои мясные шарики? А то мне это мясо уже поперек горла стоит.
Али повернул к нему голову. Он не успел сказать своё дежурное: «Хорошо, давай», даже рот толком открыть не успел, как в разговор коршуном вмешалась Мелек. Она всплеснула руками и громко, на всю столовую заявила:
— Эмир, ну ты чего? У Али и так в тарелке достаточно этих шариков, куда ему еще! Лучше отдай их Дефне. Она у нас просто очень любит мясные шарики!
После этих слов за нашим столом на секунду буквально остановилось время. Дефне и Рашид-Али почти одновременно, как по команде, вскинули головы и подняли ошарашенные взгляды на Мелек, а Софи в этот момент сидела с таким лицом, что чуть не закатила глаза к самому потолку от этой абсурдной ситуации. Несчастная Дефне, которая в этот момент как раз усиленно пережевывала очередную порцию добавки, от неожиданности чуть не подавилась, судорожно закашлявшись.
Софи, решив разрядить обстановку своей фирменной порцией сарказма, холодно заметила, глядя на Эмира:
— Да ладно тебе, Мелек. Наверное, вашим котлетам всё-таки суждено отправиться прямиком в помойку. Избавьте Дефне от участи мусорного бака.
Брат Мелек, Эмир, понимающе кивнул на замечание Софи и уже начал было подниматься со своего стула, собираясь унести тарелку, но тут произошло то, чего вообще никто не мог предугадать. Наша гордая, упрямая Дефне окончательно потеряла контроль над ситуацией из-за стресса и близости Рашида-Али.
Быстро, почти со свистом проглотив скопившуюся во рту еду, она резко встала со своего места. Подавшись всем телом вперед через стол, Дефне молниеносным, яростным движением схватила глубокую миску прямо из-под носа удивленного Эмира. Ювелирным маневром, умудрившись вообще не коснуться его пальцев своими руками, она буквально силой отобрала у него эти злосчастные котлеты.
Мы все просто застыли на месте, превратившись в немые восковые фигуры. Вилки замерли в воздухе. Рашид-Али, который до этого сидел с самым вальяжным и победоносным видом, от такой дикой экспрессии своей соседки вовсе подавился соком, почему-то густо покраснев и судорожно хватая ртом воздух.
Дефне, тяжело дыша и крепко прижимая отвоеванную миску к своей груди, обвела нас всех безумным взглядом и выпалила:
— Ничего страшного! Я… я вполне могу и это съесть! Серьезно! Можете вообще всё мне отдать, я со всем справлюсь!
И после этого она нелепо, неестественно громко рассмеялась, пытаясь превратить свою вспышку в невинную шутку. Получилось откровенно жутко и фальшиво. Софи лишь устало, обреченно вздохнула, приложив ладонь ко лбу — она слишком хорошо знала эту черту Дефне, её очевидную, порой доходящую до абсурда и крайности доброту, из-за которой подруга вечно втягивала себя в неловкие ситуации, лишь бы никого не обидеть.
Эмир, брат Мелек, медленно, словно в замедленной съемке, опустился обратно на свой стул. Его лицо вытянулось от крайнего изумления, и он сидел, будто вообще не в силах оторвать от Дефне своего потрясенного, завороженного взгляда. Кажется, такая неистовая женская сила произвела на него неизгладимое впечатление.
Мелек, довольно хлопнув в ладоши, весело подытожила:
— Ну что ж, вот всё и решилось само собой! И совсем не стоило выбрасывать еду в «помойку»!
Она намеренно, с явным вызовом выделила последнее слово голосом, победоносно посмотрев прямо на притихшую Софи.
Дефне тем временем немного пришла в себя. Слегка утихомирив свой пыл, она аккуратно вернула миску обратно брату Мелек — но теперь уже наполненную до краев, с его законной добавкой из наваристого золотистого бульона и ароматной тушеной капусты, которую они благополучно разделили.
Эмир принял тарелку из её рук. Всё еще пребывая в легком шоке и неотрывно смотря Дефне прямо в глаза, он смущенно сглотнул и едва слышно, с непривычной для него мягкостью прошептал:
— Спасибо…
Атмосфера за столом окончательно превратилась в бурлящий котел из тайных взглядов, недомолвок и зарождающихся искр, а я сидела между Али и Луи, судорожно сжимая в кармане мамино письмо и понимая, что эта перемена затягивает нас в абсолютно непредсказуемый водоворот.
---
После того странного, невыносимо натянутого обеда, который больше напоминал поле негласных боевых действий, мы все дружной толпой потянулись в актовый зал на репетицию.
Сейчас в зале царила привычная суета. Наша классная руководительница, взъерошенная и до предела взвинченная, стояла прямо в центре сцены под слепящими лучами прожекторов и вовсю ругала кого-то из ребят за то, что они абсолютно не справляются со своей ролью. Её зычный голос то и дело срывался на фальцет, разлетаясь эхом под высокими потолками. Я сидела одна, где-то в самой середине полутемного актового зала, откинувшись на жесткую спинку кресла. Вокруг меня тоже сидели одноклассники, лениво наблюдая за происходящим на сцене, но я видела и слышала их словно сквозь толщу воды.
В моей бедной голове сейчас был настоящий, неконтролируемый хаос. Мысли роились, сменяя друг друга с бешеной скоростью, и я никак не могла навести среди них порядок. Предстоящая завтрашняя покупка наряда для торжественного папиного ужина, из-за которой я уже заранее нервничала... Взгляды Али…
Стоп, что?! Нет, нет и еще раз нет! Какое еще «взгляды Али»?! Откуда вообще это взялось в моих мыслях, с какой стати я об этом думаю?! Я судорожно, испуганно встряхнула головой, пытаясь физически выбить этот обжигающий образ из сознания, и поспешно переключилась на другие, более приземленные вещи. На ум тут же пришел тот странный, завороженный и какой-то слишком пристальный взгляд, которым брат Мелек за столом одарил нашу Дефне... Ну и, конечно, мамино письмо. Пожелтевший листок бумаги словно прожигал дыру в моей сумке, напоминая о неподъемном грузе её последней воли.
Вдруг классная руководительница, громко и резко хлопнув в ладоши, прервала мои невеселые думы:
— Перерыв! — зычно объявила она, вытирая лоб платком. — Всем отдыхать десять минут, не больше! А после перемены начнем прогонять сцены с принцессами, так что приготовьтесь!
Я устало, тяжело вздохнула. По залу пронесся облегченный гул. Ребята со сцены начали шумно расходиться в разные стороны, прячась за кулисами или спускаясь в партер. Было очевидно, что вся эта театральная самодеятельность уже напрочь всем надоела, но, увы, выбор был не за нами — отказаться никто не имел права.
Пока я разминала затекшую шею, краем глаза заметила какое-то движение. В ту же секунду кто-то бесцеремонно опустился на свободное сиденье по правую руку от меня. Я удивленно обернулась и на мгновение лишилась дара речи. Это был Давид.
Что? Как он здесь оказался?
— Давид?! — воскликнула я, округлив глаза.
— Салют, сестрёнка! Как дела? — как ни в чем не бывало ухмыльнулся мой средний брат, вальяжно закинув ногу на ногу.
Я не успела даже рот открыть, чтобы засыпать его вопросами, как с левой стороны от меня раздался еще один шорох, и на соседнее кресло опустился очередной незваный гость. Я резко повернула голову налево. Рашид-Али. Ну конечно, кто же еще! Я едва сдержалась, чтобы демонстративно и с глухим стоном не закатить глаза к самому потолку. Боже, за какие грехи они преследуют меня группами?
— Привет, Роза, — бархатным, вкрадчивым голосом произнес Рашид-Али, ослепительно улыбнувшись.
Однако Давид его дружелюбия явно не оценил. Мой брат почему-то резко подался всем телом вперед, перекрывая меня собой, и с силой, по-мужски хлопнул Рашида-Али по плечу. Его голос прозвучал обманчиво спокойно, но в нем отчетливо слышались стальные нотки:
— Да-да, привет, Рашид. А теперь встань, пожалуйста, и иди в свою сторону. Иди, погуляй. Я со своей сестрой хочу поговорить наедине, хорошо? — последнее слово «сестрой» Давид выделил особенно жестко, давая понять, что чужакам в нашем семейном разговоре делать нечего.
Рашид-Али недовольно поджал губы, в его глазах мелькнуло раздражение, но спорить с Давидом, который к тому же был его товарищем по футбольной команде, он не решился. Он нехотя кивнул, бросил на меня напоследок долгий, многозначительный взгляд, неохотно поднялся с кресла и медленно направился куда-то вглубь полутемного зала.
Едва Рашид-Али отошел на безопасное расстояние, я хотела было повернуться к брату, чтобы наконец-то высказать всё, что думаю о его внезапном появлении, но Давид не дал мне этого сделать. Действуя на опережение, он резко, без предупреждения схватил меня пальцами за подбородок и быстрым, властным движением повернул мое лицо прямо к себе.
— Ты чего?! Больно же! — возмущенно вскрикнула я.
Зажмурившись от неожиданного дискомфорта, я с силой оттолкнула его тяжелую руку от своего лица.
— Что ты тут вообще забыл, в нашем корпусе? — сердито буркнула я, бережно потирая ладонью ушибленный подбородок и сердито глядя на брата.
Давид вздохнул, и его лицо мгновенно стало серьезным. Он посмотрел на меня как-то странно — обыденно, даже слишком спокойно для той новости, которую собирался сообщить:
— Эмиль с каким-то парнем подрался. Наверное, из параллельного класса или вообще из своего же. Из-за девушки.
У меня внутри всё просто оборвалось, а дыхание сперло.
— Что?! — выдохнула я, чувствуя, как паника ледяными пальцами сжимает сердце. — Давид, и это ты так спокойно говоришь?!
— Из-за девушки? — в сердцах воскликнула я, всплеснув руками. От возмущения и подступившей паники у меня даже дыхание перехватило. — Давид, он вылитый ты! Нет, вы вообще все одинаковы — что наш отец, что его драгоценные сыновья! У вас чуть что — сразу кулаки в ход идут!
Мы одновременно поднялись с кресел и быстрым, размашистым шагом направились к выходу из актового зала, свернув направо по длинному школьному коридору.
— Ты-то вообще откуда обо всем этом узнал? — на ходу спросила я, едва поспевая за его широкими шагами.
— Их классная руководительница, оказывается, еще вчера вызвала родителей Эмиля в школу, — нехотя признался Давид, хмурясь. — Эмиль вчера вечером весь извёлся, в итоге пришел ко мне в комнату и всё рассказал. Но на коленях умолял, чтобы я ни в коем случае не проговорился папе. Сама понимаешь, что отец с ним сделает. Я пообещал, что помогу тихо уладить это дело, и сегодня пришел в их корпус проверить, как он. И что ты думаешь? Прихожу и вижу, что этот мелкий придурок опять дерётся! Только теперь не в классе под присмотром учителей, а на задней площадке школы, за углом. Вот я и решил сразу тебе сообщить, мало ли что.
— Вот ты и балбес, Давид! — в сердцах бросила я, ускоряя ход. — Вместо того чтобы сразу их растащить, он ходит и докладывает!
Мы пулей вылетели через запасной выход на заднюю изолированную площадку школы, скрытую от окон администрации густыми зарослями сирени. И вправду — прямо посреди разбитого асфальта, тяжело и хрипло дыша, яростно тузили друг друга два тринадцатилетних мальчика. Один из них, со взъерошенными волосами и разорванным воротником рубашки, был наш Эмиль.
— Эмиль! — в ужасе закричала я, чувствуя, как сердце уходит в пятки.
Я рванулась вперед. Давид, который до этого момента сохранял олимпийское, раздражающее спокойствие, наконец-то разглядел, что всё куда серьезнее, чем он себе представлял. Мальчишки дрались не на шутку, сбивая кулаки в кровь. Брат мгновенно переменился в лице и на полной скорости побежал в их сторону. Он с ходу влетел в самую гущу драки, хватая их за шкирки, разнимая и растаскивая в разные стороны своими крепкими руками.
Я уже готова была подбежать ближе, чтобы хорошенько всыпать мелкому брату, но невольно, как вкопанная, остановилась буквально в трех метрах от них. Мой слух прорезал совершенно посторонний, чужой звук. Звук тихого, навзрыд, горького детского плача.
Я испуганно огляделась по сторонам, переводя взгляд с серой кирпичной стены на кусты, и наконец мои глаза нашли источник звука. В самом дальнем, глухом углу площадки, буквально вжавшись спиной в холодный бетонный стык стен, стояла маленькая девочка. На вид ей было не больше тринадцати лет. Её хрупкую фигурку окутывал аккуратно повязанный, нежно-небесного цвета платок, который подчеркивал её совсем еще детское, трогательное лицо. Тонкая ткань обрамляла бледные щеки, а длинные ресницы были напрочь склеены от хлынувших слез. Она стояла, крепко, изо всех сил зажмурив глаза и закрывая лицо обеими ладонями, а её плечи мелко, судорожно вздрагивали от безмолвных, удушающих рыданий. Она выглядела такой напуганной, одинокой и беззащитной посреди этого школьного жестокого хаоса, что у меня мгновенно сжалось сердце.
Забыв про дерущегося Эмиля, я медленно, стараясь не шуметь, подошла к ней. Тихо опустилась перед ней на корточки, чтобы оказаться на одном уровне, и осторожно, бесконечно мягко обняла её за плечи, мягко разворачивая лицом к себе.
Девочка резко вздрогнула от неожиданности, вскинула голову и в ту же секунду перестала плакать, испуганно затаив дыхание. На её бледном личике застыл первобытный страх. Я ласково, не торопясь, убрала её маленькие холодные ладони от лица, заставляя опустить руки, и заглянула прямо в её заплаканные, огромные карие глаза, в которых сейчас отражалось всё её детское горе.
— Эй, привет, — максимально мягко, полушепотом сказала я, постаравшись вложить в свой голос всю нежность, на какую была способна.
— Привет… — едва слышно, шмыгая носом, отозвалась она, испуганно глядя на меня.
— Почему ты плачешь, милая? — так же тихо спросила я, аккуратно утирая большим пальцем слезинку с её щеки. — Что-то случилось? Хочешь рассказать мне?
Я искренне ожидала, что она от моих ласковых слов расплачется еще сильнее или хотя бы согласно закивает головой, но девочка вдруг замкнулась. Она испуганно отшатнулась назад, вжимаясь в стену, и отрицательно, упрямо покачала головой.
— Я… я не знаю вас, — пролепетала она дрожащим голоском, косясь на выход. — А что, если я вам всё расскажу, а вы пойдете и разболтаете это учителям или вообще всей школе? Всем расскажете?
— О нет, ну что ты, глупенькая, — я тепло, открыто улыбнулась ей, качнув головой. — Чего ты выдумала? Я никому, совершенно никому не расскажу, это будет наш с тобой секрет. Честное слово. Кстати, давай знакомиться, меня зовут Роза. Роза Монклер. Я учусь в выпускном классе этой школы, как и ты, я уже взрослая, видишь? Такая же ученица, как и ты, только чуть постарше. Расскажи мне, что стряслось, не бойся. Может, мы вместе подумаем и сможем решить эту проблему без всяких директоров и криков?
Девочка замерла. Она судорожно потерла глаза кулачками, размазывая остатки туши и слез по щекам, и посмотрела сначала внимательно на меня, а затем испуганно перевела взгляд мне за спину.
— Вы… вы сестра Эмиля? — вдруг тихо, с каким-то странным подозрением спросила она.
Я невольно обернулась назад через плечо. Там, в нескольких метрах от нас, уже воцарилась относительная тишина. Мой брат Эмиль и тот второй потрепанный мальчишка стояли рядышком, виновато опустив головы в пол и разглядывая свои кроссовки, а Давид, грозно нависая над ними, сердито и активно что-то им выговаривал, размахивая руками. По их понурым позам было видно, что драка окончена и сейчас идет жесткий воспитательный процесс.
Я обратно повернулась к девчонке в платке, мягко кивнув:
— Ага, сестра. Откуда ты его знаешь? Стоп… а меня ты откуда знаешь, мы разве виделись?
Лицо девочки в ту же секунду изменилось. В её огромных карих глазах вместо недавнего страха вдруг промелькнула взрослая, горькая и глубокая обида. Она смерила меня разочарованным взглядом, поджала губы и с недетской, режущей слух обреченностью тихо произнесла:
— Значит… значит, и вы мне сейчас тоже соврёте. Вы все только и делаете, что врете!
Я только-только открыла рот, чтобы горячо заверить её в своей абсолютной честности и как-то защитить нашу семейную репутацию, но эта девчонка, перебив меня на полуслове, тихо и с непередаваемой горечью прошептала:
— Он ведь обещал мне… Обещал, что больше ни за что не будет драться.
И в эту самую секунду меня словно током прошибло. Пелена с глаз спала, и в голове моментально выстроилась четкая, логическая цепочка. Все эти тайны Эмиля, вчерашний вызов родителей, его внезапная скрытность и эта ярость на заднем дворе… Всё встало на свои места.
— А-а-а… — протянула я, и на моем лице невольно отразилось искреннее изумление. — Так ты та самая девушка, да? Из-за которой наш мелкий совсем потерял голову? Как тебя зовут, милая?
Девочка виновато опустила ресницы, на которых всё еще блестели бусинки слез, и едва слышно, робко проговорила:
— Аиша…
— Очень милое, красивое имя, — искренне улыбнулась я, пытаясь растопить лед её недоверия. А затем, поддавшись чисто девичьему любопытству, заговорщически наклонилась к ней поближе: — А теперь скажи мне по секрету… вы с ним, ну, с моим братом Эмилем… вы, ну, типа, встречаетесь уже, да?
У бедной Аиши от моего вопроса глаза округлились до размеров огромных чайных блюдец. На её нежных щеках мгновенно проступил густой, пунцовый румянец, а пальцы судорожно вцепились в края небесно-голубого платка. Видя её священный ужас и то, как она испуганно отпрянула, я мысленно хлопнула себя по лбу. Боже, Роза, ну какая же ты дура!
— А, нет-нет! Стой, прости меня, — поспешно замахала я руками, исправляя собственную оплошность. — Ты ведь… ты мусульманка, верно?
— Да, аль-Хамдулиллах, — тихо, но с какой-то особенной, внутренней гордостью и достоинством ответила девочка, поправляя ткань на груди.
При звуке этого мягкого, «аль-Хамдулиллах», внутри меня что-то странно и ощутимо вздрогнуло. В памяти со свистом пронеслись и строгий силуэт Али в полумраке мечети, и его утренние слова в столовой: «С ней нельзя рукопожиматься, она тоже мусульманка…» Этот мир словно намеренно сужался вокруг меня, заставляя сталкиваться с одной и той же истиной на каждом шагу.
Мягко улыбнувшись Аише, я поднялась на ноги и бережно обняла её за хрупкие плечи. Она была немножко ниже меня, такая тоненькая, точно тростинка. Направляя её, я не спеша повела девочку в сторону затихших мальчишек.
Заметив наше приближение, Эмиль резко вскинул голову. Его взгляд, устремленный на Аишу, мгновенно наполнился какой-то взрослой, пронзительной глубиной и отчаянным раскаянием. Аиша же, напротив, отчаянно смущаясь, изо всех сил прятала свой взгляд в пол, рассматривая носки своих туфель и наотрез отказываясь смотреть на моего брата.
— Эмиль, — строго и громко произнесла я, останавливаясь в паре шагов от парней. — Живо извинись перед ней. Аиша рассказала, что просила тебя не ввязываться в драки из-за неё. Но ты её не послушал, наплевал на её слова, а она от дикого испуга сидела вон там в углу и плакала навзрыд.
Эмиль виновато поджал губы, явно готовый провалиться сквозь землю. Но вместо него, неожиданно для всех, на шаг вперед выступил тот второй потрепанный мальчик. Он шмыгнул носом, посмотрел на Аишу и искренне бросил:
— Извини.
После чего развернулся и быстрыми шагами пошел прочь с площадки, утирая разбитую губу рукавом.
Аиша, не став дожидаться, пока Эмиль соберется с духом и выдавит из себя хоть слово, тоже резко развернулась. Не говоря ни слова, она легкой, быстрой тенью устремилась к дверям корпуса.
— Аиша, стой!.. — отчаянно крикнул ей вслед Эмиль, но её голубой платок уже скрылся за тяжелыми школьными дверями.
Едва девочка исчезла из виду, вся виноватость Эмиля в одно мгновение испарилась, уступая место бешеной подростковой злости. Он яростно обернулся к нам с Давидом, и его лицо буквально перекосило от обиды:
— Вы… вы всё испортили! Всё до единого! Кто вас сюда звал вообще?! Кто вас просил вмешиваться в мою жизнь?! — вне себя от ярости прокричал он и, круто повернувшись на пятках, быстрыми, злыми шагами ушел вслед за ней, с силой хлопнув дверью.
Давид лишь возмущенно выдохнул, глядя ему вслед и качая головой:
— Вот ведь мелкий неблагодарный придурок! Мы его от позора и исключения спасаем, а он еще и орет!
— Ну, знаешь, он в этом плане — вылитый ты, — язвительно усмехнулась я, устало скрестив руки на груди. — Такой же сумасшедший, от любви без ума. Готов крушить всё вокруг, не думая о последствиях.
— Ну и что в этом плохого? — Давид упрямо вскинул подбородок, искренне не понимая моих претензий. — Влюбился пацан, бывает. Раз влюбился — значит, мужчина, значит, должен воевать ради своей девушки и защищать её честь до последнего вздоха!
— Давид, очнись, но она ведь мусульманка! — резонно напомнила я, выделив это слово. — У них совершенно другие правила, законы, запреты. Там нет места нашим дворовым серенадам и кулачным разборкам.
— Ну и что с того, что мусульманка? — беспечно отмахнулся брат, хмыкнув. — Он-то у нас не мусульманин. Какая разница?
— Да, пожалуй, ты прав… — горько усмехнулась я, чувствуя, как внутри разливается какая-то циничная пустота. — Мы ведь не мусульмане, чтобы прятаться от любви, верно? Нам-то скрывать нечего, можно совершать глупости открыто.
Я продолжала с улыбкой смотреть на Давида, ожидая от него какой-то ответной колкости, но мой брат вдруг осекся. Его лицо мгновенно вытянулось, краска отхлынула от щек, а взгляд намертво приковался к пространству где-то у меня за спиной. В его глазах отразился неподдельный, застывший ужас.
— Давид? Что такое?.. — непонимающе нахмурилась я.
Чувствуя, как внутри всё покрывается ледяной коркой предчувствия, я медленно, с опаской обернулась назад через плечо. И в ту же секунду у меня едва не остановилось сердце.
У самого входа на площадку, замерев на месте, стояли двое. Дефне… и Али.
О, нет. О Боже, только не это, пожалуйста, пусть это будет сном!.. Судя по их гробовому молчанию и застывшим лицам, они стояли здесь уже давно. Они всё слышали. Каждое мое чертово слово. Каждую мою глупую, циничную фразу.
— Нет-нет… Дефне… — пролепетала я, делая шаг вперёд, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Али стоял неподвижно, словно грозовая туча. Его темные глаза, обычно такие глубокие и спокойные, сейчас горели холодным, ранящим огнем. Он медленно, с непередаваемой, режущей горечью повторил мои же слова:
— Прятаться от любви?.. Значит, по-вашему, мы прячемся?
— Али, я… я не это хотела сказать!.. Прости меня, это вырвалось случайно, я просто злилась на брата!.. — затараторила я, чувствуя, как к глазам подступают горячие, позорные слезы. Мне хотелось закричать, провалиться сквозь землю, забрать эти слова обратно.
Но Дефне не дала мне договорить. Она сделала шаг вперед, её лицо было абсолютно холодным, а в голосе сквозила чужая, пугающая дистанция:
— Да, Роза. Вы не мусульмане. И знаешь… может, это действительно к лучшему для всех нас. — Она на секунду замолчала, а затем сухо, официально добавила: — Кстати, тебя классная руководительница в актовом зале обыскалась. Перерыв окончен, сцены начинаются. Мы вообще-то звать тебя сюда приходили…
Дефне резко развернулась на каблуках и, не оборачиваясь, быстрыми шагами ушла вглубь коридора.
Я в панике перевела умоляющий, полный слез взгляд на Али. Боже, лучше бы он накричал на меня! Лучше бы ударил словом! Потому что в его взгляде сейчас читалось такое колоссальное, сокрушительное разочарование и звенящая, болезненная неожиданность, что мне физически стало больно дышать. Он смотрел на меня так, будто я только что безжалостно, в упор расстреляла его доверие. Будто я была для него… была тем единственным человеком в этой школе, которому он открыл душу, которому доверял свои самые сокровенные мысли там, под куполом мечети. И вот так легко, за одну секунду, я растоптала всё это ради глупой шутки с братом.
— Али… пожалуйста, выслушай меня… — сорвавшимся, хриплым шепотом умоляюще произнесла я, делая к нему шаг.
Он даже не шелохнулся. Али медленно, с трудом перевел свой тяжелый взгляд с меня на застывшего в шоке Давида, словно навсегда вычеркивая нас из списка близких людей. Затем он в самый последний раз посмотрел мне прямо в глаза — долго, пусто, без единой эмоции — круто развернулся и молча пошел прочь, оставляя меня стоять посреди пустой площадки в полном, сокрушительном одиночестве.
😭😭😭😭