Не та Роза

- Не хочет.

Этот резкий, до боли знакомый голос с легким французским акцентом прозвучал из глубины коридора как гром среди ясного неба, мгновенно разрезав благоговейную тишину. Я вздрогнула и резко обернулась в сторону входа. Из полумрака дверного проема, уверенно чеканя шаг по ковру, вышел Луи.

У меня внутри всё просто похолодело. Мои глаза округлились от шока. Да что... что он вообще здесь делает?! Как он нас нашел?!

- Луи? - выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. - Ты... что ты тут делаешь?

Луи демонстративно оттолкнулся от косяка, его лицо было бледным и решительным. Напряжение в воздухе подскочило до максимума. Я инстинктивно вскочила со своего места, путаясь в полах завязанной на поясе куртки, и Али мгновенно поднялся следом. Он выпрямился во весь свой немалый рост, и я кожей почувствовала, как от него повеяло леденящей, первобытной угрозой.

- Вы, кажется, забыли, что у меня нет партнера для школьного проекта? - холодно произнес Луи, останавливаясь в паре шагов и в упор глядя на Али. - И что по правилам я должен работать, помогая одной из команд?

Али выглядел ужасно. Просто ужасно пугающе. Тот мягкий, теплый парень, который еще минуту назад читал мне свою Священную Книгу и робко улыбался, испарился без следа. Его челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки, а глаза превратились в две узкие щели, в которых полыхал опасный, недобрый огонь.

- Это не значит, что ты должен помогать именно нашей команде, - процедил Али. Его голос опустился до низкого, утробного рычания.

- Именно это и значит, - Луи даже не подумал отступить, хотя разница в габаритах была очевидной. Он упрямо вздернул подбородок. - Я сказал, что буду помогать команде. А это значит - я помогаю Розе, а не тебе. И еще...

Луи сделал шаг вперед, и его голос зазвучал с какой-то новой, несвойственной ему яростью:
- Не смей таращить свои эти слова и предложения в её сторону, понял? Перестань колоть её своей религией. Она тебе не вещь, чтобы ты мог направлять её в любую удобную для тебя сторону! Не отравляй ей мозг своими призывами, усёк?!

Я застыла, ошарашенно переводя взгляд с одного парня на другого. Мои мысли метались в полной панике. Я... я даже не знала, что Луи вообще умеет так говорить! Мой интеллигентный напарник по танцам сейчас буквально бросался грудью на амбразуру.

Понимая, что дело пахнет катастрофой, и в надежде предвосхитить, предотвратить надвигающуюся драку - боже мой, и где?! В святом, священном месте! - я поспешно подскочила к Луи. Граблями вцепилась в воздух перед ним и отчаянно зашептала, едва не шипя ему в лицо, молясь, чтобы стоящий сзади Али ничего не услышал:
- Эй, эй, Луи! Ты с ума сошел?! Чего ты творишь? Прекрати, не говори о нем так... Пожалуйста, замолчи, а то тебе сейчас просто крышка будет!..

Но Али, разумеется, обладал слухом хищника. Мой отчаянный шепот пропал зря.
- Не-не, пусть говорит, - раздался сзади его ледяной, обжигающий голос. Али сделал плавный шаг вперед, явно принимая брошенный вызов.

Охх, мамочки, ну что же мне делать?! Я судорожно сжала кулаки. Самое смешное и страшное было в том, что я сейчас вообще не боялась за Али. Я до ужаса, до паники боялась за Луи! Да Али же его одним точным ударом может в небеса досрочно отправить, от Луи же мокрого места не останется!

- Я не могу поверить, Роза! - Луи гневно повернулся ко мне, проигнорировав выпад соперника. - Ты серьезно слушаешь его? Ты сейчас готова была принять то, что он тебе предложил?! Да посмотри на него, он же явный манипулятор!

Луи снова резко обернулся к моему напарнику, его кулаки сжались, он уже был готов буквально подпрыгнуть на Али от захлестнувших эмоций:
- Эй, ты, как тебя там? Али?! Не морочь ей голову! Что это за предложения такие, а?!

Но Али даже не шевельнулся. Он стоял монументально, как скала, и смотрел на бушующего Луи сверху вниз с таким выражением лица, будто перед ним жужжала какая-то мелкая, назойливая, но жутко надоедливая муха.
- Всё? Высказался? - тихо, с леденящим спокойствием спросил Али. - А теперь слушай меня сюда, как тебя там... Луи.

И Али начал медленно, хищно приближаться к нему.

Понимая, что счет пошел на секунды, я, не помня себя от страха, пулей рванула вперед и встала ровно между ними, лицом к Луи и спиной к Али, раскинув руки в стороны, но при этом бесконтактно - не касаясь ни одного из них.

Парни мгновенно замерли, как вкопанные, тяжело дыша. Наступила секундная пауза, а затем они оба - почти хором, в один голос, оглушительно ряскнули на весь зал:
- Ты защищаешь его?!

Этот вопрос эхом ударил по куполу, и я на секунду запуталась в собственных мыслях. Боже, а кого я действительно защищаю? И от кого? Луи от кулаков Али, или Али от обвинений Луи? Внутри меня всё кричало от боли, потому что они оба... они оба были по-своему особенно ценны для меня.

«Что? Неужели даже Али?!» - коварно прошептал мой собственный разум. Мой холодный, упрямый мозг тут же испуганно заверещал: «Нет, нет, это неправда!», но сердце... сердце, бешено стучавшее в груди, кажется, думало совершенно иначе. Наверное, именно поэтому мозг сейчас просто заблокировал мне способность нормально говорить, не давая вымолвить ни слова в свое оправдание.

- Его?! - снова в один голос вскричали они, одновременно вскидывая руки и указывая указательными пальцами друг на друга с нескрываемым, яростным презрением. Они оба в упор смотрели на меня, требуя немедленного ответа, требуя, чтобы я выбрала чью-то сторону.

И прежде чем я успела хотя бы открыть рот, чтобы остановить это безумие, Луи сделал отчаянный шаг в сторону, заглядывая мне в лицо, и выкрикнул свою последнюю, самую горькую карту:
- Он просто манипулирует тобой, Роза! Открой глаза!

Али лишь презрительно хмыкнул, даже не поведя бровью под градом обвинений. Его темные глаза сузились, превращаясь в два непроницаемых лезвия.
- А можешь доказать? - ледяным, обжигающим шепотом спросил он, делая едва заметный шаг в сторону Луи. - Хоть одно. Назови хоть одно мое манипулятивное слово, Луи.

В воздухе пахло грозой, и я уже готова была зажмуриться, ожидая неминуемого взрыва, как вдруг - бам!

Тяжелый, глухой звук удара о ковер заставил нас троих одновременно, как по команде, обернуться. В паре метров от нас, рядом с опрокинутым пластиковым ведром, из которого тонкой струйкой побежала мыльная вода, неподвижно лежала тётя Хадидже. Наша уборщица упала в обморок.

- Тётя Хадидже! - в ужасе прокричал Али, и вся его воинственная спесь в долю секунды испарилась.

Он буквально рванулся с места, преодолевая расстояние между ними в один широкий прыжок. Мы с Луи, позабыв о своей нелепой дуэли, кинулись следом за ним. Али мгновенно припал на корточки рядом с бледной женщиной. Его длинные пальцы безошибочно легли на её запястье, нащупывая пульс. Лицо Али сделалось бледным и предельно сосредоточенным. Подняв голову к высоким сводам мечети, он во весь голос закричал:
- Дядя! Дядя, скорее сюда!

- Воды принести? Скорую вызвать? Что делать?! - засуетился Луи, бледнея на глазах. Его французская сдержанность рухнула под натиском паники.

- Я сейчас звоню в скорую! - закричала я, дрожащими руками уже вытаскивая телефон из сумки и лихорадочно пытаясь разблокировать экран.

- Нет, пока нет... - резко оборвал меня Али. Он на секунду посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была странная, холодная уверенность.

«Почему?» - хотела было возмутиться я, ведь медлить в таких случаях нельзя, но Али уже перевел командный взгляд на Луи:
- Ты принеси скорее воду. Живо!

Луи коротко, растерянно кивнул и уже развернулся, собираясь бежать вслепую, но Али крикнул ему вдогонку:
- Поверни направо по коридору, во второй двери есть раковина, скорее! Там найдешь стаканы!

Луи, взяв ноги в руки, вихрем умчался выполнять приказ, только носки зашуршали по мягкому ковру.

- Дядя Абдуллах! - снова во весь голос позвал Али, всматриваясь в глубину коридора.

- Кого ты зовешь? - испуганно спросила я, опускаясь на колени с другой стороны от тёти Хадидже. Её дыхание было слабым, едва ощутимым.

- Имама этой мечети... - сквозь зубы бросил Али, не отпуская запястья женщины.

В этот момент, едва ли не бегом, из бокового помещения выбежал тот самый благообразный мужчина, с которым Али здоровался перед молитвой. По ходу, это и был Абдуллах.
- Да, да, что случилось? - запыхавшись, произнес он, но стоило ему увидеть лежащую без сознания женщину, как его лицо перекосило от ужаса. - О Аллах, Хадидже!

Он тут же присел на корточки рядом с нами, прикладывая ладонь к её лбу, и растерянно повернулся к Али:
- Принеси воды, сынок, нужно обрызгать лицо!

- Ушел один, сейчас придет, - глухо отозвался Али.

И действительно, почти бегом, отчаянно балансируя руками, чтобы драгоценная вода не пролилась через края простого пластикового стакана, в зал ворвался Луи. Я быстро встала на ноги, перехватывая у него из рук стакан. Времени на размышления не было совершенно. Действуя на чистом адреналине и не додумываясь до каких-то более мягких способов, я резко набрала воду в ладонь и плеснула ей прямо в лицо.

Мы все замерли, затаив дыхание и впившись взглядами в тётю Хадидже. Но она даже не отреагировала. Ни единого движения век, ни одного вздоха. Полная, пугающая неподвижность. Но пульс-то под пальцами Али всё еще был!

- Снова, давай еще! - скомандовал Али.

Я снова плеснула водой во второй раз. Но снова ответом нам была гнетущая, свинцовая тишина. Женщина оставалась бледной, как мраморные плиты у входа. Внутри меня начала разрастаться липкая, холодная паника. На третий раз, уже не на шутку напуганная, я плеснула куда ощутимее и по-многому вылила едва ли не половину стакана ей на лицо и шею.

Прежде чем мы с Али и имамом успели как-то среагировать на продолжающуюся тишину, впасть в окончательную панику и полностью осознать всю серьезность и пугающую таинственность этого случая, произошло то, чего никто не ожидал.

Луи, который еще секунду назад стоял бледный как полотно и едва дышал от страха, вдруг решительно шагнул вперед. С поразительной, неожиданной для его хрупкого телосложения силой, он наклонился и в одно мгновение быстро поднял эту бессознательную женщину на свои руки, прижимая к груди.

Али и тот мужчина от такой дерзости буквально опешили.
- Эй-эй! - в один голос прикрикнули они, поднимаясь на ноги.

- Ты что творишь?! Положи её! - яростно рявкнул Али, делая шаг к Луи.

- Я отвезу её в больницу, - твердо, с непрошибаемым упрямством отрезал Луи. Его глаза лихорадочно блестели.

Али и Абдуллах растерянно переглянулись. Луи бросил это слово и уже решительно повернулся к выходу, не собираясь терять ни секунды. Но имам и Али попытались перегородить ему путь:
- Эй, парень, стой, не надо, подожди, она бо...

Они не успели договорить. Луи бесцеремонно прервал их на полуслове. Он выкрикнул это очень громко, строго, и его голос сорвался на опасные, звенящие ноты, эхом отразившись от стен святыни:
- А что, если она умрёт?! Что тогда?! Что, если у неё инфаркт или рак какой-нибудь?! Что тогда вы будете делать со своим спокойствием?! Она ведь тоже чья-то мать...

Я замерла, глядя на Луи, и у меня перехватило горло. Я отчетливо видела, как к его глазам стремительно подступают горючие, злые слезы, а подбородок мелко дрожит от переполнявших его эмоций.
- У вас же у всех есть матери! - с отчаянием и какой-то оголенной, чистой болью продолжал кричать Луи, крепче прижимая к себе чужую, незнакомую ему женщину. - И вот она... она ведь тоже чья-то мать! Неужели вам всё равно?!

Али и Абдуллах после этих слов словно окаменели. Они замерли, пораженные этой чистой, безумной и благородной вспышкой французского юноши. В зале воцарилась тяжелая тишина.

- Это не просто обычный обморок, раз она от воды не очнулась, - уже тише, но так же твердо добавил Луи, переводя дыхание. - Хватит тратить время. Лучше скажите: у вас есть машина? Или я прямо сейчас вызываю городскую скорую.

Дядя Абдуллах первым пришел в себя. Он судорожно закивал, шмыгнув носом:
- Да... Да-да, есть, на заднем дворе стоит! Пойдёмте, пойдёмте скорее, я открою двери!

---

В больнице пахло этой специфической, удушающей смесью хлорки, спирта, дешевого лекарственного мыла и застарелого страха. Этот резкий, стерильный аромат въедался в легкие, напоминая о том, как хрупка человеческая жизнь.

И сейчас мы все вместе - Луи, Али и я - сидим на жестких пластиковых креслах в длинном, унылом коридоре ожидания. Между парнями снова выросла невидимая стена, но теперь она была зацементирована общим пережитым шоком. Тот мужчина, Абдуллах, сейчас стоял чуть поодаль у поста и о чем-то тихо разговаривал с одной из дежурных врачей насчет тёти Хадидже. А сама она сейчас находилась в палате за плотно закрытой белой дверью.

Я беспокойно подняла голову и увидела, что к нам наконец направляются Абдуллах и эта женщина-врач в белоснежном халате. Внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Я мгновенно встала на ноги, и вслед за мной, точно два верных телохранителя, синхронно поднялись Али и Луи. Мы быстро подошли к ним, преграждая путь.

Врач, наверное, буквально по нашим испуганным лицам прочитала весь тот немой спектр вопросов, который разрывал нам головы: «Что случилось? Как она? Ничего серьезного? Что с ней будет?»

Дядя Абдуллах, заметив нашу панику, ласково улыбнулся и заговорил первым, опережая наши расспросы:
- Не волнуйтесь так, дети. С ней всё в порядке. Ей уже сделали все необходимые процедуры, сейчас ей намного лучше.

Я почувствовала, как из груди вырвался тяжелый, облегченный вздох. Напряжение в плечах наконец начало спадать. Но Луи, всё еще хмурый и бледный, требовательно спросил:
- А что конкретно с ней случилось? Вы узнали настоящую причину?

Женщина-врач благожелательно кивнула, поправляя очки:
- Да, мы провели экспресс-анализы. Она упала в обморок и долго не приходила в сознание, потому что у неё резко, критически упало артериальное давление на фоне сильнейшего переутомления и истощения. Плюс легкое обезвоживание. Это совершенно несерьезная болезнь, обычный вегетососудистый криз от усталости. Не стоит так сильно волноваться, её жизни ничего не угрожает. Ей просто нужно хорошенько отдохнуть, прокапаться физраствором и нормально поесть. Завтра утром мы её уже выписываем домой. Хорошего вам дня.

Кивнув нам всем на прощание, она одарила нас теплой профессиональной улыбкой и неспешным шагом ушла вглубь коридора.

Стоило её шагам стихнуть, как Луи выглядел так, словно с его плеч только что свернули огромную, неподъемную гранитную гору. Он заметно расслабился, и мы все трое одновременно, шумно и облегченно выдохнули, едва не рассмеявшись от нахлынувшего облегчения.

Дядя Абдуллах грустно покачал головой, глядя на закрытую дверь палаты:
- Эх, Хадидже, Хадидже... Я ведь ей говорил, много раз говорил, что ей не нужно отрабатывать те деньги, которые я ей даю из фонда мечети! Уговаривал её сидеть дома, отдыхать, беречь здоровье. Но она и слушать меня не желала. Твердила наотрез, что будет чувствовать себя неловко и стыдно за «бесплатную» милостыню. Всё равно говорила: если сама руками эти деньги не заработает - не возьмет их ни за что, душа не согласится... Гордая женщина. Ну что ж делать с ней...

Имам тепло, с нескрываемым уважением похлопал Луи по плечу, заставив того удивленно моргнуть.
- Спасибо тебе, сынок. За твое доброе, чуткое сердце. Ты настоящий мужчина, - искренне произнес Абдуллах и, развернувшись, тихо направился к палате, где лежала Хадидже.

Мы остались стоять посреди больничного коридора. Неловкая, липкая тишина снова начала медленно расползаться между нами, возвращая к жизни все те недосказанные слова, что были прерваны в мечети.

Я неловко прочистила внезапно пересохшее горло и, переводя взгляд с хмурого Али на уставшего Луи, тихо спросила:
- Ну... и куда мы теперь?

- Обратно, - жестко, в своей привычной манере отрезал Али, кивая в сторону выхода, где осталась камера.

- Домой, - одновременно с ним, но с явным вызовом в голосе бросил Луи, складывая руки на груди.

Они замолчали, буравя друг друга яростными взглядами, а я снова оказалась меж двух огней, гадая, чем закончится этот бесконечный, сумасшедший день.

---

В итоге после недолгого безмолвного противостояния посреди больничного коридора мы всё-таки пошли обратно. Как веско и непреклонно отрезал Али, до призыва на следующий намаз у нас оставалось не так много времени, и мы должны были успеть отснять хотя бы малую часть материала. Тем более, как он язвительно добавил, учитывая, что Луи теперь увязался с нами и официально стал третьим лишним в нашей съемочной группе.

Мы вернулись под величественные своды мечети, где всё еще царила умиротворяющая прохлада. Али сразу же взялся за дело: он молча, с предельным сосредоточением на лице принялся настраивать технику, крутить штатив и ловить в объектив нужный ракурс, выверяя каждый миллиметр кадра. А мы с Луи остались сидеть в стороне на мягком изумрудном ковре, ожидая его команд.

Тишину нарушил Луи. Он повернул ко мне голову и, прищурившись, окинул меня внимательным взглядом.
- Роза, а что это у тебя на талии? - спросил он, указывая на плотную ткань. - Куртка?

Не успела я открыть рот, чтобы объяснить ситуацию, как со стороны штатива донесся ледяной, обрубающий голос Али:
- Ага. У тебя есть какие-то претензии?

Луи даже не вздрогнул. Он медленно перевел взгляд на Али, в его глазах снова вспыхнуло упрямое соперничество.
- Значит, куртка твоя, да? - с легким разочарованием протянул он. - И да, у меня есть претензии. Я вообще-то хотел сказать, что эта огромная вещь напрочь испортила её лук. Без нее Роза выглядела бы намного лучше и утонченнее. Она здесь совершенно ни к чему.

Я лишь устало, тяжело вздохнула, прикладывая ладонь к лицу. Боже, они опять начинали эту нелепую петушиную разборку на пустом месте! Сколько можно?

Луи, заметив мое утомление, решил резко перевести тему и опустил взгляд ниже, рассматривая мои ноги. И вдруг его лицо озарилось искренней, широкой улыбкой.
- О, Роза, а вот твои носки с пингвинами - это просто класс! - очень громко, на весь зал объявил он.

У меня внутри всё просто оборвалось. Мгновенно, в одну долю секунды, жгучий, невыносимый стыд дикой волной прилип к моему лицу, разливая по щекам самые пунцовые краски. Я готова была сквозь землю провалиться! Ну вот надо было, надо было ему сказать это так громко, да еще и прямо перед Али?! Я судорожно, неловко прокашлялась, поджала под себя ноги и попыталась максимально надежно скрыть свои щиколотки под полами кардигана. Ну зачем, зачем я только надела эти дурацкие детские носки, о чем я вообще думала, когда собиралась?! Каким позором это обернулось!

Пока я сгорала от неловкости, Луи, словно не замечая моей паники, доверчиво присел поближе ко мне, нарушая все допустимые границы дистанции. Реакция последовала незамедлительно.

Али, стоявший у камеры, неестественно, жутко громко прочистил горло. Этот звук был похож на предупреждающий рык хищника. Я испуганно подняла голову и уставилась на него. Али выпрямился, буравя Луи уничтожающим взглядом.

- Встань и принеси воды, - приказал он.

- Я? - растерянно моргнула я, уже собираясь подняться. - Хорошо, сейчас принесу...

Я уже начала опираться руками о ковер, чтобы встать, но Али жестко выставил ладонь вперед, останавливая меня на полудвижении:
- Нет. Не ты. Он.

Луи возмущенно вскинул брови, оставаясь сидеть на месте.
- Сам пойди и принеси, если тебе надо, - огрызнулся он.

Али не стал спорить. Он просто посмотрел на Луи. Но это был такой взгляд - тяжелый, леденящий, обещающий физическую расправу прямо здесь, если его приказ не будет выполнен, - что у Луи мгновенно пропало всё желание пререкаться. Мой французский друг устало, обреченно вздохнул, нехотя поднялся на ноги и, одарив Али самым недобрым, многообещающим взглядом, на какой только был способен, медленно направился к выходу из зала.

Стоило тяжелым дверям закрыться за спиной Луи, как атмосфера в мечети мгновенно изменилась. Пышущее злобой напряжение испарилось, уступив место чему-то интимному, до предела натянутому.

Али повернулся ко мне и тихо, но очень веско произнес:
- Иди сюда.

Внутри всё затрепетало от нехорошего предчувствия. Я послушно встала с ковра и на ватных ногах подошла к нему, останавливаясь прямо рядом с тяжелой камерой на штативе. Али неторопливо присел на складной стульчик перед объективом, поправил воротник своей футболки и, не сводя с меня глаз, протянул руку к кнопке записи.

- На раз, два, три нажмёшь вот сюда, - спокойно проговорил он, указывая пальцем на панель.

- А... хорошо, - я послушно протянула руку, приготовившись нажать кнопку.

Я настроилась мысленно сосчитать до трех, но нажать на «старт» так и не успела. Али вдруг подался чуть вперед, его взгляд стал невыносимо глубоким, магнетическим, и он заговорил таким голосом, от которого я буквально замерла на месте, превратившись в соляной столп. Мои пальцы застыли в воздухе над камерой.

- Знаешь, Роза... - тихо, почти полушепотом произнес он, и мое имя на его губах снова заставило сердце пропустить удар. - Я просто до безумия влюблен в одну цитату: некоторым Аллах всё дает быстро, а некоторых Аллах хочет слушать снова и снова...

Он сделал короткую паузу, ловя мое сбивчивое, прерывистое дыхание, и продолжал, не отводя от меня своих горящих темных глаз:
- И я хочу сказать тебе прямо сейчас... Я буду снова и снова предлагать тебе принять Ислам. Буду делать это до тех пор, пока ты наконец не согласишься и не примешь его. Пока ты сама, своим собственным умом и сердцем не убедишься и окончательно не осознаешь, что это - единственное, что тебе по-настоящему нужно в этой жизни. Единственное, что спасет тебя от всех твоих ненужных дел, путанных мыслей и тяжелых душевных состояний. Пока...

Он не успел договорить последнее слово. Оглушительный стук открывающейся входной двери безжалостно разрезал этот момент на осколки. В зал размашистым шагом зашел Луи, держа в руке стакан с водой.

Али мгновенно замолчал, его лицо в секунду вернуло себе привычную маску холодного, непроницаемого безразличия, а я осталась стоять у штатива, тяжело хватая ртом воздух и чувствуя, как внутри меня бушует настоящий пожар от его неоконченного признания.

---

После всех этих сумасшедших съемок, перевернувших мою душу наизнанку, и после встречи с тем парнем с рубашкой (о да, я наконец-то отдала чужую вещь её законному владельцу, навсегда закрыв эту странную страницу), весь наш огромный семейный подряд оказался в стенах городской больницы.

Сейчас мы все вместе - папа, Зейн, Давид, Эмиль, я, Луи и... Селин - поднимались в кабине огромного больничного лифта. Мы шли проведать тётю Изабеллу. Наконец-то... Этот момент, которого мы так долго ждали и которого одновременно панически боялись, наступил. В лифте было не протолкнуться. Я буквально стояла, вжавшись спиной в холодный металлический угол из-за катастрофической нехватки места, едва сдерживая дыхание от духоты. Когда лифт резко, с тяжелым глухим стуком остановился на нужном этаже, меня ощутимо качнуло вперед, и я чуть было со всего маху не упала прямо на Луи.

Двери с тихим шипением разъехались. Мы все потянулись на выход, цепочкой шагая по длинному, стерильно-белому коридору вслед за папой и Селин. Повернув налево у поста дежурной медсестры, мы подошли к первой же палате под номером 257. Прежде чем переступить порог, я невольно замерла и затаила дыхание. Сердце испуганно затрепетало где-то в горле - наверное, потому что я слишком сильно волновалась за нее, безумно скучала и боялась увидеть её слабой...

Луи, заметив мою внезапную заминку, осторожно шагнул ближе и ободряюще приобнял меня за плечо, слегка сжав пальцы.
- Всё хорошо? - едва слышно прошептал он, заглядывая мне прямо в глаза с такой искренней, преданной заботой, что мне на секунду стало теплее.

- Да, хорошо, - я постаралась улыбнуться как можно естественнее и мягко, но решительно сбросила его руку со своих плеч. Наверное, я уже слишком привыкла к тому, что в последнее время меня вообще никто не касается, и это внезапное проявление физической близости отозвалось во мне странным уколом неловкости.

Мы переступили порог палаты. В комнате, залитой мягким дневным светом, помимо больной находилась молодая девушка в белоснежном медицинском халате - судя по всему, дежурная медсестра. Она тепло, понимающе нам улыбнулась и негромким голосом предупредила, чтобы мы не оставались слишком долго и не тревожили пациентку, после чего тихо выскользнула в коридор.

Охх... Стоило мне перевести взгляд на больничную койку и увидеть тётю Изабеллу, как у меня внутри всё просто сжалось от острой, раздирающей боли. Мне стало невыносимо горько. Тетя Изабелла, всегда такая статная, громкая и полная жизни, сейчас выглядела пугающе хрупкой и беззащитной. Инсульт безжалостно наложил свой тяжелый отпечаток на её некогда красивое лицо. Кожа её стала неестественно, прозрачно-бледной - казалось, будто из её тела до капли слили всю живую краску, оставив лишь восковую, безжизненную маску. Часть лица казалась скованной, застывшей, а руки, безвольно лежащие поверх белой больничной простыни, выглядели похудевшими и какими-то полупрозрачными. Она лежала с закрытыми глазами, то ли погруженная в тяжелый забывчивый сон, то ли просто не имея сил держать веки открытыми.

Услышав шорох наших шагов и приглушенные голоса, она шевельнулась и очень медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, открыла глаза.

Луи тут же бросился к ней. Наклонившись перед кроватью, он бережно, с невероятной нежностью обхватил её слабую, бледную ладонь обеими своими руками, поднося к губам.
- Мама... - тихо, с придыханием произнес он, и в его голосе дрожали слезы. - Посмотри, кто пришел. Дядя Виктор, Зейн, Давид, Эмиль, твоя Роза... И еще новый член нашей большой семьи - тётя Селин. Она ждет ребенка, нашего будущего малыша. Мы все здесь, с тобой.

Тётя Изабелла с трудом перевела затуманенный взгляд с сына на нас, столпившихся у кровати. На её бледных губах проступила слабая, но удивительно теплая, любящая улыбка. Она узнала нас.

- Как ты, Изабелла? - папа сделал шаг вперед, его суровое лицо смягчилось от сострадания. - Тебе тут лучше? Кормят нормально? Врачи внимательные?

Она едва заметно, но утвердительно кивнула головой, показывая, что условия её устраивают.

- Пусть Аллах дарует вам наивысшее, самое скорое излечение, - мягко улыбнувшись, произнесла Селин.

- Спасибо, Селин... спасибо милая, - тихо, с явной хрипотцой в голосе проговорила тётя Изабелла, с трудом сглатывая слюну. Она перевела взгляд на её живот и слабо добавила: - С ребенком всё хорошо? Как ты сама себя чувствуешь?

- Да, аль-Хамдулиллах, у меня и с малышом всё просто замечательно, спасибо за беспокойство, - Селин ласково погладила свой живот и вдруг спохватилась: - Ой, кстати, я совсем забыла сказать! Мы ведь вам лекарства принесли, которые врач выписывал, и домашней еды немножко приготовили. А то вы, небось, совсем соскучились по нормальной пище и устали от этой пресной больничной казенной еды.

- Да-да, Селин, разложи всё сама, - одобрительно кивнул папа.

Селин согласно кивнула, развернулась к прикроватной тумбочке и принялась аккуратно, бесшумно вытаскивать из пластиковых пакетов контейнеры с домашним бульоном и коробочки с медикаментами.

- Спасибо вам... спасибо за всё, что вы делаете... - тётя Изабелла внезапно зашлась в сухом, надрывном кашле, и Луи тут же бережно приподнял её голову, помогая сделать глоток воды из стакана.

- Да брось ты, не за что, Изабелла, совершенно не за что, - папа махнул рукой, пытаясь скрыть за напускной суровостью подступающие эмоции. В этот момент в его кармане оглушительно зазвонил мобильный телефон. Папа нахмурился, взглянул на экран и, виновато кивнув нам, быстро произнес: - Извините, мне нужно ответить. Я сейчас вернусь. - И он быстрыми шагами вышел в коридор.

Тётя Изабелла проводила его взглядом, а затем снова посмотрела на нас - на меня и моих братьев, стоявших рядком у стены.
- Ну, а вы-то как, сорванцы? Как ваши дела? - тихо спросила она.

- Это мы должны спрашивать у вас, как ваши дела, тётя! - тут же выступил вперед Зейн, тепло улыбаясь. - Не стоит о нас тревожиться, у нас всё под полным контролем. Вы о себе думайте.

- Я так сильно скучаю по вам, Изабелла, - не выдержал Давид, подходя ближе к кровати и преданно заглядывая ей в лицо. - По той нашей прежней тёте, которая всегда шумела на всю кухню и заботилась о нас так, словно мы были её родными детьми... Нам вас очень не хватает дома.

- Тётя, вы у нас сильная, вы скоро обязательно поправитесь! Я в этом уверен просто на все сто... нет, на двести процентов! - авторитетно заявил Эмиль, забавно надув щеки и сжав кулаки.

От его мальчишеской уверенности и этого забавного «на двести процентов» тётя Изабелла не выдержала и тихонько, по-доброму усмехнулась.

- Я в этом полностью согласен с Эмилем, - поддержал его Луи, продолжая гладить её ладонь. - Мама, не переживай и не думай о плохом. Ты еще обязательно поправишься, будешь абсолютно здорова и станешь чувствовать себя даже лучше, чем раньше. Вот увидишь.

Тетя Изабелла, медленно прикрывая глаза, согласно закивала головой, и на её бледном лице снова расцвела та самая родная, материнская улыбка. Она опять немного прокашлялась, обвела нас всех любящим взглядом и прошептала:
- Какие же вы все красавцы стали... Вытянулись, повзрослели. Совсем большие, как настоящие взрослые люди.

- Ага, это точно, - вставила я свои пять копеек, кокетливо усмехнувшись и косясь на младшего брата. - Особенно наш Эмиль. Скоро потолок головой подпирать будет.

Палата мгновенно взорвалась дружным, негромким смехом. Братья начали наперебой подкалывать Эмиля, тот картинно обижался, и в этот короткий миг вся тяжелая, давящая атмосфера больницы, все страхи и осознание того, что тетя тяжело больна, как-то сами собой отошли на второй план, уступая место привычному семейному теплу.

Когда смех поутих, тётя Изабелла вдруг хитро прищурилась, посмотрела на самого старшего из моих братьев и без всякого перехода спросила:
- Ну ладно, а свадьба-то когда? Нашел себе наконец невесту, Зейн?

Брат от такого неожиданного вопроса в лоб явно растерялся и густо покраснел. Он судорожно замялся, пытаясь изо всех сил сохранить на лице маску невозмутимости и не показать своего дикого смущения снаружи, но выходило у него откровенно плохо.
- Да ну, какая свадьба, тётя... - смущенно улыбнулся Зейн. - Я ведь еще молод, мне рано об этом думать.

- Какой еще молод?! - шутливо возмутилась тётя Изабелла, и в её голосе на секунду прорезались прежние, командные нотки. - 22 года на кону уже, или сколько там, 23? Твой отец, между прочим, женился в свои двадцать три, и ты у него родился, когда ему едва двадцать четыре исполнилось! А ты всё еще ходишь без дела, у тебя даже девушки постоянной нет, кошмар!

Я решила подлить масла в огонь и, ехидно улыбнувшись, подтолкнула Давида локтем:
- Вот-вот! Ему надо срочно брать пример и учиться у Давида. Наш Давид в этих делах мастер. Да, Давид?

Давид от моих слов мгновенно залился краской до самых ушей. Он испуганно покосился на Селин и Зейна и, выбрав момент, когда никто, кроме меня, на него не смотрел, тайно от всех показал мне под курткой внушительный, грозный кулак. В ответ я лишь демонстративно и картинно закатила глаза к самому потолку, безмолвно говоря: «Ой, напугал!».

В этот момент дверь палаты снова со скрипом открылась, и внутрь заглянула та самая медсестра. Её лицо было строгим.
- Пожалуйста, закругляйтесь и выходите, если вы уже всё обсудили, - вежливо, но непреклонно сказала она. - Пациентке нельзя тратить так много сил, ей нужен абсолютный покой и сон.

- Да-да, конечно, мы уже уходим, не волнуйтесь, сейчас выйдем, - поспешно отозвалась Селин, собирая пустые пакеты. Медсестра понимающе кивнула и закрыла дверь с обратной стороны.

Мы уже потянулись к выходу, как вдруг слабый голос тёти Изабеллы заставил нас остановиться.
- Селин... подожди, - тихо произнесла она, приподнимая руку. - Не могли бы вы... оставить нас с моим сыном и Розой наедине? Буквально на пару минут. Я бы очень хотела кое о чем поговорить исключительно с ними двумя.

Я удивленно переглянулась с Луи. Зачем мы ей понадобились вдвоем?

- Конечно, Изабелла, разговаривайте сколько хотите, мы абсолютно не будем вам мешать, - мягко ответила Селин, ничуть не обидевшись. Она повернулась к моим братьям и скомандовала: - Давайте, мальчики, выходим в коридор, дадим им пошептаться.

Селин, Зейн, Давид и Эмиль один за другим послушно вышли из комнаты, тихо прикрыв за собой тяжелую дверь. В палате воцарилась звенящая, интригующая тишина, оставив нас троих наедине. Тётя Изабелла глубоко вздохнула и устремила на нас свой серьезный, проницательный взгляд.

Внутри меня всё сжалось от нетерпения и какого-то глухого, интуитивного страха. Я абсолютно ничего не понимала и хотела поскорее, как можно скорее узнать, что же такое важное она хотела нам сказать? Зачем нужно было выставлять братьев и Селин?

- Тётя, что вы хотели сказать? - тихо спросила я, заглядывая в её уставшие глаза.

- Присядь, Роза, - едва слышно, но очень твердо попросила она.

Я послушно кивнула, на негнущихся ногах отодвинула металлический стульчик, стоявший рядом с её кроватью, и присела. Свободного места почти не было. Поскольку Луи уже сидел с другой стороны и крепко, преданно держал её левую ладонь в своих руках, я осторожно протянула руку и коснулась её локтя, боясь причинить боль.

Тётя Изабелла медленно, словно это требовало от неё колоссальных физических усилий, подняла свою вторую, свободную руку. Она аккуратно перехватила мою ладонь за пальцы и, приподняв её, вдруг уверенным, осознанным движением положила мою руку прямо поверх руки Луи.

От этого неожиданного, горячего контакта я чуть не поперхнулась слюной. Моя кожа мгновенно покрылась мурашками, а сердце сделало такой дикий кульбит, что, казалось, ударилось о подбородок. Прежде чем я успела отдернуть пальцы, тётя Изабелла накрыла мою ладонь своей свободной рукой, окончательно заковывая наши с Луи руки в этот странный, тяжелый замок.

Мы с Луи испуганно, растерянно переглянулись. В его широко раскрытых глазах отразился тот же немой шок и вопрос, который сейчас разрывал мою собственную голову.

- Дети мои... Роза моя, - тихо, со свистом выдохнула тётя Изабелла, и её взгляд, подернутый влажной дымкой, заскользил по моему лицу. - Ты так выросла, девочка... И с каждым днем ты становишься еще сильнее похожа на свою мать, мою дорогую, лучшую подругу Мадлен... О Боже, как же я скучала по тебе, дочка...

При упоминании мамы и от этого ласкового «дочка» у меня внутри всё перевернулось. К горлу мгновенно подступил тугой, болезненный ком, а в глазах стремительно закипели и наворачивались горячие слезы.
- Я тоже... я тоже очень сильно скучала по вам, тётя... - судорожно прошептала я, сжимая пальцы.

- Мы все знаем... и в первую очередь я сама прекрасно знаю и чувствую, что мне не так долго осталось на этом свете, - вдруг совершенно спокойно, без капли жалости к себе произнесла она.

Эти слова подействовали на нас как ледяной душ.
- Нет, конечно! С чего ты это вообще взяла?! - в один голос, почти хором вскричали мы с Луи, подаваясь вперед.

- Не говори такие вещи, мама! - воскликнул Луи.

- Да, тётя, перестаньте, не смейте даже думать о таком! - наперебой перебивали мы её, испуганно сжимая её ладони.

Но не успели мы высказать все свои отчаянные возражения, как тётя Изабелла слабо, но непреклонно качнула головой, заставляя нас замолчать, и продолжила:
- Я в этот свой короткий срок жизни... в то время, что мне отмерено, хочу успеть увидеть ваши свадьбы. Все ваши свадьбы... Но особенно - вас. Вас двоих...

- Тётя, ну что вы такое говорите? - натянув на лицо самую убедительную улыбку сквозь подступающие слезы, горячо заговорила я. - Вы еще не просто поправитесь, вы успеете на всех наши свадьбах поприсутствовать! И на свадьбах наших будущих детей тоже танцевать будете, вот увидите!

Тётя Изабелла слабо, как-то очень грустно улыбнулась моим словам.
- Надеюсь... Дай Бог...

Она медленно высвободила одну свою руку из нашего замка, запустила её под белое больничное одеяло где-то за своей спиной и спустя секунду достала оттуда сложенную вчетверо, слегка помятую плотную бумажку, которая со всей очевидностью была старым письмом.

- Ma chérie, - тихо прошептала она по-французски, протягивая эту бумагу мне. - Это письмо я изначально хотела отдать тебе чуть позже... когда ты станешь еще старше. Но сейчас, лежа здесь, я очень испугалась, что могу уйти и унести её тайну с собой в могилу. Поэтому я решила... пора. Время пришло.

- Письмо? - я растерянно моргнула, глядя на пожелтевшие края конверта. - Мне? Но... от кого оно, тётя?

- От твоей мамы... от Мадлен, - выдохнула она.

У меня мгновенно, с оглушительным щелчком перехватило дыхание. Внутри всё просто онемело, а слезы, которые я так долго сдерживала, крупными каплями брызнули из глаз, обжигая щеки. Руки мелко задрожали.
- От... от мамы? - мой голос сорвался на хриплый, испуганный шепот. - А... а что там внутри? Это что, её прощальное письмо? Она написала его перед тем, как?..

Луи сидел бледный как полотно и неотрывно, с глубоким сочувствием и каким-то скрытым страхом смотрел прямо на меня, не отпуская моей руки.

Тётя Изабелла протянула письмо еще ближе, заставляя меня взять его, и её голос зазвучал с какой-то особенной, завещательной торжественностью:
- Вы оба... вы немало тяжелых, страшных вещей уже видели в этой жизни, дети мои. И я хочу... я умоляю вас, чтобы после того, как меня не станет, вы всегда поддерживали друг друга. Будьте опорой друг для друга в любую грозу. Любите друг друга, берегите и никогда, слышите меня, никогда не ссорьтесь по пустякам. Я хочу, чтобы в самые тяжелые моменты вы думали не о себе, не о своей гордости, а о своих будущих детях... Чтобы они, ваши дети, тоже никогда не проходили через тот ад и ту боль, через которые пришлось пройти вам обоим. Никогда не давайте друг другу заболеть или сломаться, хорошо?

Я слушала её, и в моей голове нарастал какой-то дикий, звенящий диссонанс. Стоп... стойте. Я как-то совершенно не понимала, о чём она сейчас вообще говорит? Какая опора? Какие ссоры? При чем тут наши будущие дети, если мы с Луи... если мы просто друзья и названные брат с сестрой?! О каком прохождении через ад она толкует? Внутри меня поднялась волна глухого замешательства.

- Вы о чём вообще, тётя Изабелла? - непонимающе, с испугом спросила я, во все глаза глядя на неё.

- Прочтёшь - и сама всё узнаешь, - тихо, но со странной, непоколебимой уверенностью ответила она, выпуская мою ладонь. - Твоя мама... Мадлен перед смертью больше всего на свете хотела именно этого. Это была её последняя воля.

- Нет, стойте... Да вы о чём сейчас говорите?! Прекратите меня пугать! - в панике воскликнула я.

Мои пальцы дрожали так сильно, что я едва справлялась с мелкой моторикой. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая все остальные звуки.

Мои пальцы ходили ходуном, когда я надрывала плотный, пожелтевший от времени край конверта. Бумага сухо хрустнула в абсолютной тишине больничной палаты, и этот звук показался мне оглушительным, точно выстрел. Луи сидел рядом, не шевелясь, его тяжелое дыхание опаляло мою щеку, а взгляд был намертво прикован к моим рукам. Я вытащила сложенный вчетверо листок. Настоящий, осязаемый след из прошлого.

Развернув его, я почувствовала, как земля окончательно уходит у меня из-под ног, а к горлу подкатывает удушливая, соленая волна слез. Это был её почерк. Мелкий, аккуратный, с легким наклоном влево - почерк моей мамы, Мадлен Монклер. Мамы, которую три года назад безжалостно, по кусочкам забрал у нас рак четвертой стадии. Я помнила, как в свои последние дни она уже почти не могла держать ручку, как исхудали её пальцы... И всё же она написала это. Для меня.

Глаза застлала густая пелена, но я заставила себя вчитаться в ровные строчки, написанные на французском. Каждое слово в моей голове сейчас звучало её родным, мягким, простуженным от болезни голосом:

«Привет, доченька моя, моя любимая, нежная Розочка... Как ты, милая? Как здоровье твое? Хорошо ли ты учишься? Я пишу эти строки и всем сердцем надеюсь, что ты не забросила учебу из-за того, что происходит со мной. Очень тебя прошу: не думай обо мне постоянно, не изводи свою душу. Тебе нужно сейчас жить дальше, учиться, впитывать этот мир и быть счастливой, несмотря ни на что, слышишь? Несмотря ни на какие беды. Поняла меня, моя хорошая? Пообещай мне, что не будете волноваться и переживать сильно за меня. Хорошо? Мне не больно, правда. Мне спокойно, когда я думаю о вашем будущем.
Как там твой папочка и братья твои? Обязательно передай им мои слова. Скажи мальчикам, чтобы они усердно учились, не ленились и во всем слушались вашу тётку Изабеллу и, конечно же, отца. Им сейчас тоже очень тяжело, будь для них опорой. А как мой маленький, послушный Эмильчик? Не затрудняет он вас своими капризами? Пожалуйста, присмотрите за ним всем миром, он ведь еще совсем маленький, глупенький мальчик, ему так нужна будет материнская ласка, которую я не успеваю ему дать...
Розочка, принцессочка ты моя, единственная моя девочка. Никогда, слышишь меня, никогда не грусти и не плачь за меня, поняла? Вытри слезки прямо сейчас, если они текут по твоим щекам. Мне невыносимо, до безумия жаль, что мне приходится так рано покинуть этот земной мир, оставить вас одних в самом начале вашего пути и заставить всех вас так горько грустить... Мое сердце разрывается от этой несправедливости. Простите меня, пожалуйста, мои дорогие, простите, что моя плоть оказалась слабее этой проклятой болезни...
За отцом приглядите, ему будет труднее всех, хоть он и пытается казаться железным. Прошу вас, не дайте заболеть друг другу, берегите тепло в вашей семье. Вы просто обязаны - слышишь, это твой долг передо мной! - быть всегда здоровыми и счастливыми. Самыми счастливыми людьми на этой земле! И самое главное, моя родная доченька: береги себя. В любом случае, то, что я сейчас пишу - это не просто ласковая просьба, это мое материнское обязательство, мой последний строгий приказ от меня к тебе. Ты должна жить за нас двоих.
Простите меня, мои хорошие, если я не могла быть для вас самой лучшей, идеальной матерью, если не смогла дать вам всё то, что вы так сильно хотели и чего, безусловно, заслуживали по праву. Простите, если когда-то нечаянно обидела вас своими резкими словами, если бывала излишне строга с вами или несправедлива... Простите, если была плохой мамой. Но знайте: я ни единой секунды в своей жизни не жалела, что встретила и вышла замуж за вашего отца - он прекрасный человек. Не обижайте его, мои дорогие, поддержите его в темноте. И я никогда, никогда не пожалею, что вы - именно вы, мои прекрасные, чистые дети - были моими. Вы - лучшее, что я создала. И надеюсь, вы тоже никогда не пожалеете, что я была вашей мамой...
И последнее, моя принцесска, единственная моя дочерняя радость... Выйди замуж за Луи. За сына тёти Изабелбы, моей самой лучшей, верной подруги. Я видела, как этот мальчик смотрит на тебя, я знаю его чистое сердце. Это моя самая последняя, самая важная просьба к тебе в этой жизни. Позволь двум нашим семьям объединиться, позволь ему защитить тебя, когда меня не будет рядом. Люблю вас всех и тебя бесконечно, до самого последнего своего вздоха. Вы обязаны беречь себя. И еще раз простите, что мне приходится уйти от вас так рано... но помните, я никуда не исчезну. Я всегда, каждую минуту буду жить в ваших сердцах. Простите меня...
Ваша любящая мама, Мадлен Монклер».

Бумага выпала из моих обессилевших пальцев, плавно опустившись на белое больничное одеяло. В ушах стоял страшный, оглушительный звон, а перед глазами всё плыло. Последние строчки... Эти слова о Луи... Они наотмашь ударили меня в самую грудь, лишая возможности здраво мыслить.

Выйти за Луи? Последняя воля мамы?