Не та Роза

                           Дениз

- Дениз! - резкий, но до боли знакомый голос матери выдернул меня из вязкого омута собственных мыслей.

Я медленно поднял взгляд, отрывая его от узора на дорогом ковре, который топтал последние полчаса. Внутри всё сжалось от привычного, глухого чувства тяжести, которое всегда накатывало на меня в стенах этого чужого, пафосного дома.

- Что? - тихо спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно.

Мама тяжело, измученно вздохнула. На её бледном лице проступили новые морщинки, которых я раньше не замечал, и это кольнуло меня прямо в сердце.

- Ты хоть слышал, что я тебе только что сказала? - Селин посмотрела на меня с немым упреком. - Сынок, ты должен прийти в воскресенье, на праздничный ужин. Он хочет, чтобы все его дети были там, в сборе. Хотя бы один раз.

Внутри меня вскипела ледяная волна протеста. Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули, но заставил себя выпрямиться.

- Да, конечно... конечно, я слышал всё, мама, - произнес я, и в моем тоне против воли прорезались жесткие нотки. - Но он не мой отец. И я не его сын, и давно уже не ребенок, чтобы меня можно было обязать присутствовать на его дне рождения. Он твой муж, мама, но не мой папа. И никогда им не станет.

Селин покачала головой, и в её глазах блеснули слезы. Она сделала шаг ко мне, заламывая тонкие пальцы.

- Дениз, я понимаю, что ты еще не готов принять его. Понимаю, как тебе трудно, - её голос сорвался, и она опустила взгляд, словно стыдясь чего-то. - Но вспомни... вспомни, что он для нас с тобой сделал, а? Помнишь, через какой ад нам пришлось пройти? Помнишь, что с нами только ни делал Натаниэль?

Она резко вскинула голову, умоляюще глядя мне в глаза, словно искала в них спасение от призраков прошлого.

- А Виктор? Он ведь ради меня принял ислам! - выставила она свой главный, как ей казалось, аргумент.

Я горько усмехнулся. Этот поступок Виктора никогда не вызывал во мне благоговения, только глухое раздражение.

- Вот именно, мама. Ради тебя, - отрезал я, шаг за шагом разрушая её иллюзии. - Ради тебя, а не ради Аллаха. Это был просто расчет, красивая маска, чтобы заполучить тебя.

Мама запнулась. Слова застряли у неё в горле, она лишь беспомощно приоткрыла рот, не зная, что возразить на эту очевидную, бьющую под дых правду.

- Я еще раз повторюсь, мама, - продолжал я, чувствуя, как внутри разрастается глухая, звенящая пустота. - Твой нынешний муж - не мой отец. И тот Натаниэль из прошлого мне тоже не отец. Кажется, я родился без отца, сейчас живу без отца и, видит Бог, умру тоже без отца. Мне никто из них не нужен.

Я решительно развернулся, намереваясь покончить с этим тяжелым разговором и уйти, но не успел сделать и шага. Тёплая, подрагивающая ладонь матери крепко перехватила мою руку.

- Дениз, не мучай меня, прошу тебя... - её голос превратился в едва слышный, надрывный шепот. - Ради меня. Ради меня - один-единственный раз. Только один. Присутствуй со мной на этом ужине. Сделай это ради своей матери, сынок...

Я замер. Её пальцы судорожно сжимали мое запястье, и в этом жесте было столько отчаяния, что вся моя гордость и злость начали медленно таять, уступая место сыновней любви и жалости. Я долго, бесконечно долго смотрел в её измученные глаза, пытаясь найти там хоть каплю прежней, счастливой мамы. Наконец, отведя взгляд в сторону и чувствуя себя абсолютно побежденным, я сдавленно выдохнул:

- Ладно... Но только один раз, хорошо? Больше ты от меня этого не потребуешь.

Лицо Селин мгновенно посветлело, на нем промелькнуло такое облегчение, будто я только что снял с её плеч неподъемную скалу.

- Спасибо... спасибо тебе, сынок мой, - прошептала она, прижимая ладонь к груди.

- А в обмен на это, когда всё закончится, я заберу тебя с собой, - твердо добавил я, глядя на роскошные, но такие холодные интерьеры особняка. - Ты не будешь больше жить с ним под одной крышей. Я уже видел, как он «заботится» о тебе. Ты заслуживаешь лучшего, а не этого золотого плена.

- Но Дениз... - мама осеклась.

Она медленно опустила голову, и её рука непроизвольно легла на живот, бережно поглаживая его через ткань платья. Это движение было таким естественным, таким материнским, что у меня перехватило дыхание. Она снова подняла на меня взгляд - в нем плавала глубокая, неизбывная грусть, смешанная с тихой нежностью. Она грустно улыбнулась.

- Я не могу и её оставить без отца... Ты же прекрасно это понимаешь, сынок. Ей нужен этот дом. Нужен он.

Эта фраза ударила под дых. Я почувствовал, как волна бессилия затапливает меня. Осторожно, стараясь не быть грубым, я аккуратно отстранил её руку от своего запястья. Мои ноги сами понесли меня к выходу, я шел, едва разбирая дорогу от кипевших внутри эмоций. Но у самой двери я резко остановился. Сердце болезненно сжалось от мысли, что я ухожу вот так, оставив её одну в этой клетке.

Я развернулся, быстро, в несколько широких шагов вернулся к ней. Взяв её хрупкие, вечно холодные ладони в свои, я бережно поднес их к губам. Я поцеловал её руки и прижал их к своему лбу - один раз, второй, третий, отдавая ей всё свое почтение, всю свою безграничную любовь и безмолвную поддержку.

В ответ мама одарила меня такой теплой, но в то же время душераздирающей улыбкой, от которой у меня защипало в глазах. Её ладонь мягко легла мне на макушку, погладив по волосам, как в детстве, когда я прятался за её юбку от всего мира.

- Пусть сохранит тебя Аллах, сынок, - тихо прошептала она, снова и снова шепча слова благодарности.

Она мягко отпустила меня, и я, коротко кивнув на прощание, наконец вышел из комнаты.

Тяжелые дубовые двери особняка «Виктора» захлопнулись за моей спиной. Его самого, к счастью, в данный момент не было дома - именно поэтому мама и позвала меня сюда сегодня. Из-за её слабого здоровья и положения врачи запретили ей долгие прогулки, она просто не могла одна ходить по шумным улицам Стамбула, чтобы мы могли спокойно посидеть и поговорить в каком-нибудь тихом, неприметном кафе. Приходилось рисковать и приходить в это логово.

Я миновал ухоженный сад, и когда массивные кованые ворота с тихим щелчком закрылись за мной, отрезая от территории особняка, я сделал глубокий вдох, пытаясь сбросить остатки душного семейного разговора. И вдруг... меня словно обухом по голове ударило. Осенило так резко, что я замер прямо на тротуаре.

Имя! Я забыл спросить имя той сумасшедшей девушки!

Той самой, которая сначала умудрилась средь бела дня пролить чертов кофе на мою любимую рубашку, а потом, не спросив разрешения, буквально утащила её с собой, оставив меня стоять в одной футболке посреди улицы. До того, как прийти сюда и ввязаться в этот выматывающий разговор с мамой, я ведь встретился с ней. Там же, на том самом месте, как мы и договаривались через сообщения.

Она вернула мне мою вещь.

Если честно, я даже не развернул этот злополучный пакет и не заглянул внутрь, когда она протянула его мне. В этом просто не было нужды. Вся моя душа почему-то заранее, на каком-то подсознательном уровне была абсолютно уверена: рубашка сверкает первозданной белизной. Она просто не могла вернуть её другой. Ткань наверняка была безупречной - такой же чистой, яркой и удивительной, как и сама эта девчонка.

Я до сих пор мысленно возвращался к тем коротким минутам нашей встречи у кинотеатра. Не знаю, что она за девушка, из какого мира и по каким законам живет, но прошлую ночь я практически не спал. Стоило мне закрыть глаза, как в темноте под веками материализовался её силуэт. Эта её манера забавно хмурить брови, когда она злится, этот упрямый, колючий взгляд, в котором, вопреки всему, читался испуг, и то, как смешно она дула на свою челку, пытаясь казаться грозной и независимой. Она ворвалась в мою размеренную, холодную жизнь как сумасшедший вихрь, пахнущий сладким кофе, и перевернула всё вверх дном. Самое странное и пугающее во всем этом было то, что я поймал себя на глупой, совершенно не свойственной мне улыбке, просто вспоминая её растерянное лицо.

И вот сейчас на мне была именно та самая рубашка. Я накинул её поверх простой футболки, собираясь на эту тяжелую, выматывающую встречу с мамой, и так и остался в ней. Стоило мне застегнуть пуговицы, как до моих рецепторов донесся тонкий, едва уловимый, но такой отчетливый аромат. Розы. Ткань пахла нежной, свежей, утренней розой, будто рубашку сушили в каком-то сказочном саду, а не в банальной стамбульской квартире или химчистке. Этот запах окутывал меня со всех сторон, пропитывал кожу. Я всерьез боялся, что к концу дня эти чертовы цветы окончательно сведут меня с ума, лишат остатков концентрации, но поймал себя на мысли, что у меня нет ни малейшего желания снимать эту вещь. Мне хотелось дышать этим шлейфом, хотелось, чтобы он оставался со мной как можно дольше, напоминая о существовании той колючей девчонки с кофе.

Мои затянувшиеся размышления бесцеремонно прервал резкий, требовательный звонок мобильного телефона в кармане джинсов. Я вытащил аппарат и вздохнул, увидев на экране имя. Это был мой тренер.

Я нажал на кнопку приема и поднес трубку к уху:
- Да, тренер.

- Ты где вообще гуляешь, Дениз?! - рявкнул из динамика громогласный, недовольный голос, от которого можно было оглохнуть. - Ты часом не забыл, что в конце месяца у нас серьезные соревнования?! Каждая минута на счету, а тебя до сих пор нет в зале!

- Нет, конечно, я всё помню. Уже иду, буду с минуты на минуту, - спокойно, но твердо ответил я, пытаясь сгладить его гнев.

- Давай быстрее! Нам нужен этот кубок, - отрезал он своим привычным, стальным тоном и без лишних слов бросил трубку. Короткие гудки противно запищали в ухо.

Я крепко сжал челюсть, чувствуя, как внутри снова начинает закипать раздражение - то ли от сорванного звонком покоя, то ли от давящих обязательств, которые нескончаемым потоком лились на меня со всех сторон сегодня. Чтобы окончательно не растерять самообладание и успокоить бушующие эмоции, я остановился прямо посреди пустынного тротуара.

Сделал глубокий, медленный вдох через нос, задерживая воздух в легких, а затем такой же медленный, протяжный выдох. Я закрыл глаза, чувствуя, как вечерняя прохлада касается лица, и плавно откинул голову назад.

Когда я снова открыл глаза, над моей головой распахнулось бескрайнее, глубокое стамбульское небо. На нем, словно на черном бархате, горела огромная, идеальная полная луна, окруженная миллиардами далеких, мерцающих звезд. Это было потрясающе красиво. Мне всегда ночь нравилась гораздо больше, чем шумный, суетливый день. Днем мир казался слишком фальшивым, перегруженным чужими проблемами, масками и криками. А ночью... ночью всё затихало. Улицы пустели, люди прятались по своим домам, и наступало то самое редкое, благословенное умиротворение, которого мне так не хватало. В темноте всё становилось проще и честнее.

Я снова прикрыл веки на пару секунд, сделал еще один глубокий вдох, впуская в себя этот чистый, прохладный ночной воздух, смешанный с едва заметным ароматом роз от воротника, и шумно выдохнул. Наконец-то буря внутри улеглась. Привычное хладнокровие и ледяное спокойствие вернулись на свои места, вытесняя остатки злости.

Я поднял голову, уверенным движением засунул телефон обратно в карман джинсов и, перехватив поудобнее спортивную сумку, продолжил свой путь по направлению к тренировочному залу. Впереди меня ждала тяжелая работа до седьмого пота, но сейчас, под покровительством луны, я чувствовал себя готовым к любым испытаниям.

                           Роза

Классная руководительница выглядела так, будто на её плечи взвалили всю тяжесть этого мира. Она медленно, с каким-то запредельным исхуданием на лице сняла очки, и этот жест не предвещал нам ничего хорошего. В классе воцарилась такая тишина, что было слышно, как на улице шуршит листва.

- Дорогие ученики... - её голос прозвучал тихо, но в нем звенела опасная, натянутая нота. Она обвела нас взглядом, полным глубокого разочарования. - Вы нас вообще всерьез не принимаете, да? Ладно, я всё понимаю: у Али были веские причины, и его партнерша без него просто физически не может работать над своей частью. Но остальные? Почему ваши проекты не готовы?!

Она резко подалась вперед, оперевшись ладонями о стол.
- А может, вы, нагло соврав родителям, что идете на улицу ради школьного задания, просто бунтовали там и бездельничали?! А?! Ладно, пусть так, пусть вы бы не успели подготовить два видеопроекта сразу, но хотя бы один?! Хотя бы один вы могли сделать за целые выходные?! Ну вот что, скажите мне, что вы все делали в субботу и воскресенье?! Что?!

Она снова оглядела класс, но наткнулась лишь на плотные ряды опущенных голов и виноватых взглядов. Никто не смел издать ни звука.

- Ни-че-го, - сама же ответила на свой вопрос учительница, горько усмехнувшись. - Ваши параллели уже почти все свои работы показали и сдали! У них всё готово! А у нас? Из всего класса сдали только четверо или шестеро... А сколько нас человек в кабинете? Больше сорока!

Она устало протерла глаза пальцами, тяжело вздыхая, и махнула рукой в сторону двери, словно у неё больше не осталось сил на наше воспитание.
- Всё, идите. Идите уже отсюда! Я теперь совершенно не удивлюсь, если в этом году на межшкольном конкурсе наш класс не то что второе, а даже третье место займет. И на что мы только надеялись?..

Как по заказу, именно в этот момент спасительный звонок на следующий урок разрезал гнетущую атмосферу. Классная коротко кивнула головой, без слов приказывая нам убираться из кабинета, и желательно быстро.

Все дружно встали со своих мест, послышался грохот стульев. Я уже развернулась к выходу, как вдруг со всех сторон послышался неровный хор голосов: «До свидания!». Я остановилась, обернулась обратно и поспешно присоединилась к общему прощанию, чтобы не выделяться. Учительница, даже не открывая глаз и крепко схватившись за голову, лишь раздраженно помахала нам рукой в воздухе, словно отгоняла назойливых, жужжащих мух. Ей явно хотелось, чтобы мы покинули комнату без лишних, раздражающих её слов.

Мы гурьбой высыпали в коридор. Вообще-то, сейчас уже начался следующий урок, ведь классная зашла к нам прямо посреди перемены и заперла всех в классе, лишив законного отдыха. С одной стороны, внутри я признавала её правоту. Она была абсолютно права: это школьное задание, и мы были обязаны подготовить всё вовремя, сегодня. Но с другой стороны... неужели они там, наверху, в учительской, вообще не думают, насколько это сложно-о?! Снять, смонтировать, продумать сюжет - это же колоссальный труд!

Я поправила сумку и мысленно выдохнула: «Ну и хорошо, что меня не отругали вместе со всеми». В глубине души я прекрасно понимала, что эта амнистия - исключительно заслуга Али и его внезапного отсутствия. Если бы не он и его статус моего официального партнера по проекту, стоять бы мне сейчас у доски и краснеть под перекрестным огнем вместе с Софи и остальными.

- Роза, а ты правда не знала, что твой друг будет... ну-у... Ромео? - звонкий, слегка растерянный голос Дефне вырвал меня из лабиринта моих мыслей. Она шла рядом, нервно теребя лямку рюкзака. - Просто я вообще никак не могу взять в толк: наша директриса... откуда она вообще могла про него знать? Они что, были знакомы до этого?

Я посмотрела на подругу и вздохнула.
- Честно? Нет, Дефне. Я сама в полном шоке, - ответила я, и это была чистая правда. Появление Луи в роли Ромео до сих пор казалось мне каким-то безумным розыгрышем.

Дефне вдруг замедлила шаг, её лицо под идеально повязанным хиджабом сделалось бледным и несчастным.
- Может... может, мне вообще отказаться от этой роли? - тихо, с каким-то надрывом произнесла она.

- Что?! - я резко остановилась посреди коридора, уставясь на неё в упор. - С чего вдруг? Ты же так хотела участвовать!

- Ты же сама знаешь... - Дефне опустила голову, её голос задрожал. - Ты знаешь мои принципы. Я правоверная мусульманка, я не могу играть роль, которая требует прикосновений к мужчине, если он мне не махрам. Это грех, Роза. Я не могу переступить через это на сцене, перед всей школой.

Я на секунду задумалась, пытаясь сопоставить факты в голове, и вдруг вспомнила одну деталь.
- Погоди... А Рашид-Али тебе, как его там... махрам? Да? Он тебе что, махрам?

Эффект от моих слов оказался пугающим. Дефне вздрогнула, словно я её ударила. Лицо её залила краска какого-то дикого, ужасного стыда. Она судорожно, словно пытаясь спрятаться от всего мира, закрыла лицо руками и прямо так, посреди коридора, обессиленно опустилась на корточки, прижавшись коленями к груди.

Я испуганно охнула. Вокруг ходили ученики из других классов, оборачиваясь на нас. Я быстро огляделась, оценивая обстановку, и тут же опустилась рядом с ней, наплевав на чистоту школьного пола.

- Эй, эй, Дефне, с тобой всё в порядке? - я осторожно, стараясь действовать как можно мягче, начала отнимать её ладони от лица.

Когда мне это удалось, я обомлела. Её ресницы были мокрыми, а в больших темных глазах стояли крупные, дрожащие слезы.
- Ты плачешь? - я заглянула ей прямо в душу, чувствуя, как внутри меня поднимается волна острой жалости. - Из-за того, что я проговорилась про него? Ну, Дефне... пожалуйста, не плачь ты из-за этого выродка, а? Он не стоит ни одной твоей слезинки!

- Не называй его так! - вдруг с неожиданной силой оборвала она меня, и в её заплаканном голосе прорезалась отчаянная защита этого человека.

Я прикусила язык, понимая, что зашла на слишком опасную территорию.
- Хорошо, хорошо, прости, - примирительно подняла я руки. - Давай сначала отойдем в сторонку, ладно? Не здесь же, посреди прохода, сидеть. Пойдем, тише...

Я осторожно обхватила Дефне за плечи, помогая ей подняться с холодного пола. Её ладонь в моей руке была ледяной и слегка дрожала. Коридор вокруг нас продолжал жить своей шумной, суматошной жизнью, и оставаться здесь, под прицелом сотен любопытных глаз, было невыносимо.

- Пойдём, - тихо шепнула я, увлекая её за собой и намереваясь увести в сторону школьной уборной, где можно было бы запереться в кабинке и дать ей спокойно выплакаться.

Но Дефне вдруг замерла, упираясь ногами, и мягко, но решительно потянула руку назад.
- В туалете нельзя говорить, - шмыгнув носом, глухо произнесла она.

Я недоуменно моргнула, остановившись.
- Почему нельзя? - искренне не поняла я. В моей голове уборная всегда была классическим девичьим убежищем для секретов.

- Давай лучше за углом, - проигнорировала она мой вопрос, поспешно вытирая слезы со щек кончиками пальцев.

- За углом?.. - эхом повторила я, всё еще немного растерянная от её странных, непонятных мне правил. - А... ладно, хорошо, давай пойдём туда.

Я повела её вглубь коридора, туда, где за массивной несущей колонной прятался тупиковый, обычно пустующий пролет. Как раз в тот момент, когда мы скрылись от основного потока учеников, над нашими головами оглушительно и резко зазвонил звонок, возвещающий о начале следующего урока. Коридор за стеной мгновенно затих - все бросились по кабинетам, и мы остались в абсолютном, звенящем уединении.

Дефне прислонилась спиной к прохладной стене, сделала глубокий вдох и посмотрела на меня своими огромными, полными затаенной боли глазами.

- Роза, понимаешь... - её голос звучал тихо, но удивительно твердо, словно она пыталась зачитать мне какой-то нерушимый закон. - Мне махрам - это только мой отец, мои родные братья, мои двоюродные братья, дедушка и дяди. И всё. Понимаешь? Только они. Все остальные мужчины в этом мире мне вовсе не махрам. Я не имею права ходить рядом с ними без хиджаба, я не могу позволить им коснуться себя. Даже случайный контакт - это грех в нашей религии, запретная черта...

Я слушала её, затаив дыхание, и в моей голове постепенно выстраивалась сложная, строгая и в то же время завораживающая картина её мира. Всё это казалось мне чем-то из древних книг, но Дефне жила этим здесь и сейчас.

- Понятно... - протянула я. Внутри шевельнулось жгучее любопытство, и я, подавшись чуть вперед, почти заговорщически, шепотом спросила: - Значит, с Рашидом-Али... вы родственники? Он входит в этот список?

Дефне горько, едва заметно качнула головой. На её губах промелькнула бледная, вымученная усмешка.
- Нет, Роза. Мы не родственники. Мы с ним вообще абсолютно чужие друг другу люди. По закону.

- А тогда... как же ты... - я не успела договорить, слова застряли у меня в горле, потому что Дефне вдруг резко перебила меня, и в её голосе прорезалось столько отчаянной, сокрушительной правды, что у меня по коже побежали мурашки.

- Я сделала это, потому что любила его... Понимаешь? - выдохнула она, и новые слезы хлынули из её глаз, прокладывая влажные дорожки по бледной коже.

Я открыла рот, чтобы сказать банальное, утешающее «понимаю», но она не дала мне вставить ни слова. Её прорвало, словно плотину, которая сдерживала тонны накопившейся вины.

- И я теперь только понимаю, что натворила... - она снова судорожно закрыла лицо ладонями, плечи её мелко задрожали от беззвучных рыданий. - Понимаешь, Роза... я пошла против правил Аллаха!..

Она продолжала что-то говорить, но я перестала её слышать. Последнее слово, сорвавшееся с её губ, ударило меня в грудь с силой несущегося поезда.

Аллах... Аллах? Аллах!

В ту же секунду в моей памяти, словно яркая вспышка молнии в кромешной тьме, воскрес тот страшный, леденящий душу момент. Ворота общежития. Холод, сковывающий тело, темнота, уходящая из-под ног земля и липкое, удушающее ощущение подступающей смерти... Я вспомнила, как в абсолютном отчаянии, умирая, шептала какое-то имя. Имя, которое тогда казалось мне единственным спасением, но которое я, придя в себя, напрочь позабыла, словно мой мозг заблокировал ту страшную ночь.

И вот теперь я вспомнила. Это было именно это имя.

- Дефне... а кто такой Аллах? - мой собственный голос показался мне чужим, глухим и каким-то потусторонним.

Дефне мгновенно замерла. Её рыдания прекратились, она медленно опустила руки от лица и уставилась на меня со смесью испуга и глубокого недоумения.
- А... почему ты спрашиваешь? - растерянно переспросила она.

«Потому что... потому что, Дефне!» - мысленно кричала я, чувствуя, как внутри меня начинает расти какая-то дикая, необъяснимая буря. - Везде... Везде этот Аллах! Я сталкиваюсь с этим каждую секунду, он буквально не выходит из моих мыслей с тех самых пор. Я просто забыла, как звучит это имя, но сейчас ты произнесла его, и пазл сложился!

Неужели... неужели это Он тогда услышал мой беззвучный, предсмертный крик там, у ворот? Неужели это Он спас меня, послав мне на помощь дядю Османа, Мелек... и Али? Но стоп. Откуда я вообще могла знать Его имя в тот момент? Откуда оно взялось в моей голове, если я никогда раньше не сталкивалась с этой культурой так близко? Кто Он такой? Бог?

Но ведь Он - мусульманский Бог... Как Он мог услышать меня? Меня, Розу, христианку по рождению, которая за всю свою жизнь ни разу в глаза не видела молитвослова, никогда толком не молилась Иисусу и вообще ровным счетом ничего не знает о религии и вере? Почему Он откликнулся на мой зов?

- Роза! Роза, алло! Ты тут вообще? - Дефне схватила меня за плечи и легонько встряхнула, возвращая в реальность.

Я с трудом сфокусировала взгляд на её лице.
- А? Что?.. Да, да, я тут.

- С тобой всё хорошо? У тебя лицо белое как мел. Голова кружится? - в её голосе теперь звучала неподдельная тревога за меня.

Я проигнорировала её вопросы. Мне было жизненно необходимо получить ответ на свой. Я подалась вперед, заглядывая ей прямо в глаза, пытаясь отыскать в них ту самую истину, которая перевернула мою жизнь.
- Кто такой Аллах, Дефне? Пожалуйста, скажи мне. Напрямую.

Дефне сглотнула, её взгляд стал серьезным, почти благоговейным. Усталость и слезы на мгновение отступили перед лицом чего-то великого.
- Аллах... Он Господь всего сущего, Роза. Буквально всего, что есть в этом мире и за его пределами. Он создал Землю, небо, звезды, нас с тобой... А мы - лишь рабы Его, Его создания. Он спустил человечество на эту землю, чтобы устроить нам испытание, проверить нашу веру и чистоту. А я вот... вот...

- Я пошла против воли Аллаха... Мне так стыдно за это!.. - Дефне произнесла это с такой сокрушительной, глубокой болью, что у меня самой перехватило дыхание.

Она опять судорожно закрыла лицо руками, словно пытаясь спрятаться от невидимого, но всевидящего взора своего Создателя, о котором только что говорила. Каждое её слово весило тонну. Для неё это не было просто нарушением школьного правила или мимолетной ошибкой - это была личная, кровоточащая трагедия души, катастрофа её внутреннего мира.

Мимо нас, громко стуча обувью по линолеуму, поспешно пробежали несколько запоздавших учеников. Они испуганно озирались на часы и стремительно исчезали за дверями кабинетов. Длинный коридор окончательно опустел, погружаясь в ту особую, звенящую тишину, которая бывает только во время занятий. Одинокий луч солнца прорезал запыленное окно, освещая парящие в воздухе пылинки и фигуру Дефне, которая продолжала мелко дрожать от беззвучных рыданий.

Я смотрела на неё, и всё моё существо протестовало против этой несправедливой, удушающей боли. Мне было плевать на правила, плевать на строгую классную руководительницу, которая и так была на взводе из-за несданных видеопроектов, плевать на оценки. В эту минуту моя подруга, моя искренняя, жизнерадостная Дефне, ломалась на части под весом собственной совести, и я просто не могла оставить её здесь, в этом холодном школьном тупике.

Я сделала шаг вперед, сокращая между нами расстояние, и крепко, уверенно обняла её за плечи. Мои ладони легли на её предплечья, и я начала медленно, успокаивающе поглаживать плотную ткань её одежды большими пальцами, делясь с ней своим теплом, своей силой.

- Знаешь что? - тихо, но абсолютно безапелляционно произнесла я, заглядывая под край её хиджаба. - Давай прогуляем этот урок, а? К черту всё.

Дефне резко замерла. Её всхлипывания мгновенно прекратились, словно я нажала на невидимый выключатель. Она медленно, почти нерешительно опустила руки от лица, открывая покрасневшие, опухшие от слез глаза. Её длинные ресницы слиплись от влаги, а на щеках всё еще блестели соленые дорожки.

Она посмотрела на меня - прямо в мои глаза, словно пытаясь удостовериться, что ей не послышалось, что я действительно предлагаю этот безумный, отчаянный бунт против системы. И вдруг, сквозь оставшиеся слезы, на её лице медленно расцвела робкая, невероятно трогательная улыбка. Это была улыбка облегчения, улыбка человека, которого только что вытащили из глубокой, темной ямы.

Дефне часто-часто, судорожно закивала головой, соглашаясь на мою авантюру. Она быстро, размашистыми движениями стерла остатки слез тыльной стороной руки, шумно выдохнула и шмыгнула носом, готовая следовать за мной куда угодно, лишь бы подальше от этого кабинета и давящих стен. Страх перед наказанием отступил перед простой, спасительной человеческой поддержкой.

- Пойдём скорее, пока нас кто-нибудь не засёк, - шепнула я, хватая Дефне за руку.

Первоначальный план был прост: Дефне отчаянно хотела заесть стресс чем-нибудь сладким и собиралась угостить меня, но в итоге мы единогласно решили, что это будет наш общий, грандиозный пир в честь первого совместного бунта. Выскользнуть из здания школы посреди урока - задача не из легких, но мы сработали как профессиональные шпионы. Схватив в руки по какому-то случайному фантику, мы с самым невинным видом пошли по направлению к выходу, симулируя острую необходимость выбросить мусор в уличный бак. Стоило тяжелым дверям закрыться за нашими спинами, как мы, пригибаясь, быстро соскочили с крыльца и припустили по знакомой тропинке в сторону спасительного магазинчика дяди Османа.

Звон колокольчика над дверью лавки показался мне в этот раз особенно громким и победным. Внутри пахло специями, свежим хлебом и тем самым домашним уютом, который всегда царил в этом месте.

- Ассаляму алейкум, дядя Осман! - звонко, еще немного запыхавшись от бега, переступила порог Дефне.

- Да, салям... - послушно, словно эхо, повторила я за ней, чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка.

Дядя Осман, сидевший за прилавком, поднял на нас свои добрые, подернутые сединой глаза. Его лицо тут же озарилось теплой, приветливой улыбкой.
- О, ва алейкум ассалям, девочки! - воскликнул он, всплеснув руками. - Давненько же вас тут не было. Ну, рассказывайте, с чем пришли? Что хотите? Чего душа пожелает?

- Дядя Осман, а где ваши фирменные булочки с корицей? - Дефне сразу перешла к делу, сканируя взглядом полки. - Вы поменяли их место? Обычно они стояли прямо у входа.

- А, да, дочка, переставил, - добродушно откликнулся он, указывая рукой вглубь помещения. - Они теперь там, рядом с шоколадным печеньем стоят, на самой верхней полке. Чтобы не заветривались.

- Спасибо! - бросила Дефне и, словно маленькая девочка в парке аттракционов, мгновенно умчалась в глубь магазинчика.

Я не спешила бежать за ней. Мне хотелось немного побыть здесь, у прилавка. Я подошла ближе, облокотилась на деревянную стойку и тихо, с искренним участием спросила:
- Дядя Осман, а как Мелек? Со здоровьем у нее всё хорошо? Как она себя чувствует в последнее время?

Я обернулась к нему, всматриваясь в его лицо, и добавила с искренним сожалением в голосе:
- Мне правда очень-очень жаль, что у неё... ну, что ей пришлось столкнуться с диабетом в таком раннем возрасте. Это так несправедливо...

Дядя Осман на мгновение помрачнел, в его глазах промелькнула затаенная отцовская боль, но он быстро взял себя в руки. Он грустно, но удивительно светло улыбнулся мне и мягко покачал головой:
- Да ничего, дочка, такова воля Всевышнего... Мы справляемся. Мелек у меня сильная, привыкает потихоньку к диете и уколам. Главное, что она улыбается, а остальное мы перенесем. Спасибо тебе за заботу, Роза.

Я в ответ тоже грустно и понимающе улыбнулась. Дядя Осман ласково кивнул мне и сделал приглашающий жест рукой в сторону стеллажей, без слов призывая пойти и выбрать для себя всё, что поднимет настроение. Я благодарно кивнула и зашагала по узкому проходу вслед за Дефне.

Когда я нагнала подругу, у меня округлились глаза. Дефне времени зря не теряла: в её руках уже скопилась внушительная, едва умещающаяся в охапку куча всевозможных упаковок. Там было два больших мороженого - одно клубничное, другое нежно-зеленое, грушевое. Пачка дорогого печенья с толстым слоем шоколадной глазури, две пузатые бутылки сока (снова клубничный и грушевый), те самые заветные булочки с корицей, и вдобавок ко всему она как раз пыталась дотянуться до разноцветных чупа-чупсов.

Я не выдержала и тихо, заливисто рассмеялась на весь магазин, перехватывая у неё парочку падающих упаковок.
- О боже, Дефне... Куда тебе столько? Сможешь съесть сама всё это за один раз?

- А? - Дефне растерянно моргнула, выныривая из своего кондитерского транса, а потом смущенно округлила глаза. - А, ну конечно смогу! То есть... я же на двоих беру, Роза! Ну и... может, оставим еще печенье в пачке для Софи, а то она нам не простит, если узнает, что мы тут пировали без неё.

Я лукаво прищурилась, осматривая её съестные припасы.
- А почему чипсы не брала? - спросила я с подвохом, прекрасно зная, что Дефне за пачку хрустящего картофеля готова продать душу.

- Ой, правда! - она театрально хлопнула себя по лбу. - Почему не брала? Точно! Сейчас возьму, погоди!

Я только обреченно покачала головой, наблюдая, как она бросилась к соседней стойке. Дефне уже тянулась сразу к трем гигантским пачкам с разными вкусами, и мне стоило огромных усилий, кучи доводов и легкого шантажа еле уговорить её взять только одну, самую большую.

Наконец, нагруженные до зубов, мы поплелись к кассе. Дядя Осман с неизменной, понимающей улыбкой на лице быстро пересчитал наше богатство, ловко шурша пакетами и аккуратно складывая туда продукты.

- А почему вы, собственно, не на уроке, барышни? - вдруг с легким прищуром спросил он, когда пришло время расплачиваться.

Мы с Дефне синхронно замялись, переглянулись и начали судорожно придумывать оправдания, но дядя Осман только тихо рассмеялся. Он не стал дожидаться нашей неловкой лжи: просто закрыл глаза, еще шире улыбнулся и легким движением руки пододвинул к нам пакеты, без слов отпуская нас на все четыре стороны. Он всё прекрасно понял и решил не портить нам наш маленький бунт.

Минуту спустя мы уже сидели на нашей любимой деревянной скамье в саду общежития. Вокруг не было ни души - все грызли гранит науки, и эта тишина казалась нам высшей наградой.

Дефне с явным наслаждением первой разорвала шуршащую обертку своего мороженого, и я поспешила последовать её примеру. Я поднесла к губам свое грушевое лакомство и сделала первый, осторожный укус. Боже... Освежающий, невероятно сочный и нежный вкус спелой, прохладной груши мгновенно заполнил всё пространство, даря такое блаженство, что я зажмурилась от удовольствия. Весь школьный стресс, мысли об Али, Луи, Рашид-Али и классной руководительнице на секунду просто растаяли.

- Ты любишь клубнику? - спросила я, кивая на её розовое мороженое и сок.

- Ага, очень, - с набитым ртом пробормотала Дефне, блаженно зажмурившись.

Я слизнула каплю, готовую упасть на палец, и внимательно посмотрела на её профиль.
- А ты... ты в первый раз в жизни прогуливаешь урок, Дефне?

Она замерла, проглотила кусочек и, чуть подумав, честно ответила:
- В этом учебном году - абсолютно первый. Я обычно тише воды, ниже травы, ты же знаешь.

- Понятно... - протянула я, откидываясь на спинку скамьи и глядя, как сквозь листву деревьев пробиваются солнечные зайчики.

Мы сидели рядышком, две абсолютно разные девочки из совершенно разных миров, объединенные общим секретом, вкусом прохладного мороженого и этой странной, но такой необходимой передышкой посреди бушующего шторма нашей юности.

Солнечные зайчики продолжали лениво плясать на деревянных досках нашей скамьи, но безмятежная прохлада грушевого мороженого вдруг перестала приносить прежнее облегчение. Воздух вокруг нас словно сгустился, превращаясь в невидимую, натянутую до предела струну. Дефне опустила взгляд на свои колени, и её пальцы, до этого уверенно державшие обертку, едва заметно дрогнули.

- Знаешь... - тихо, почти на грани шепота начала она, не поворачивая головы.

- Что? - я замерла, так и не донеся ложку до рта. Внутри шевельнулось нехорошее, липкое предчувствие.

- Мне всё ещё нравится... Рашид-Али, - выдохнула она. И в этом простом признании было столько затаенной, годами копившейся боли, что у меня на секунду сжалось сердце.

- Понимаю, - отозвалась я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче, укутывая её своей поддержкой.

Дефне горько, едва заметно усмехнулась и наконец перевела на меня свои огромные, подернутые влажной пеленой глаза.
- А не спросишь, почему?

- Почему? - я на секунду поддалась эмоциям и, ведомая глупым защитным рефлексом, выпалила то, что крутилось на языке: - Ты разве забыла, что он любит другую?

Слова сорвались с губ быстрее, чем разум успел выставить внутренний барьер. Я осеклась на полуслове, мысленно наказывая себя всеми возможными карами. Запнулась, судорожно сглотнув. Зачем, ну зачем я это спросила? Это же была самая запретная, самая кровоточащая тема, которую стоило обходить за тысячи километров!

Но Дефне отреагировала на удивление тихо. На её лице не дрогнул ни один мускул, лишь в глубине зрачков плеснулась бескрайняя, выжженная пустыня.
- Помню, - спокойно, пугающе ровным тоном ответила она. - И эта «другая» - была ты.

Я едва не подавилась куском ледяного грушевого пломбира. Горло перехватило спазмом, я закашлялась, чувствуя, как краска стыда и паники стремительно заливает мои щеки до самых кончиков ушей. Это было слишком внезапно. Слишком открыто.

- Откуда... откуда ты вообще это взяла?! - затараторила я, отчаянно пытаясь вернуть контроль над ситуацией. - Не неси чушь, Дефне! Что за глупые сплетни?

Я резко отвернулась, уставившись куда-то вдаль, на раскидистые кусты роз у забора общежития. Я включила все свои актерские способности, изо всех сил делая максимально равнодушный, недоумевающий вид - будто я понятия не имею, о каком таком Рашиде-Али и о какой любви она вообще сейчас говорит.

- Он подарил тебе цветы, - её голос лился тихо, методично, разбивая мою неумелую защиту в пух и прах. - Дарил тот браслет... и признался во всем в письме. Но его письмо кто-то переписал, подставив моё имя, и ты, ничего не зная, просто принесла его мне. Рашид-Али... он ведь сейчас почти каждую перемену крутится у нашего кабинета. Заглядывает через порог, высматривает тебя, но так и не решается войти в класс. И в актовом зале тогда... он ведь признался тебе во всем. Хотел удержать, просил остаться, умолял просто поговорить и выслушать его объяснения. Но ты не согласилась. Ты даже шага навстречу не сделала. Отвергла его. И сейчас, изо дня в день, ты продолжаешь его отталкивать... ради меня.

Дефне сделала паузу, и этот беззвучный промежуток времени показался мне вечностью. Она посмотрела на меня с такой бесконечной, всепонимающей мудростью, от которой мне захотелось сжаться в комок.
- Я всё знаю, Роза. Знаю, как вы с Софи по-партизански пытались скрыть от меня эти слухи, как перешептывались за моей спиной, оберегая мой покой. И знаю, что всё это было сделано ради меня... Или из-за меня?..

Она подалась чуть ближе, ловя мой блуждающий, виноватый взгляд, и в её голосе прорезалась тихая, умоляющая мольба:
- Скажи мне честно, Роза, пожалуйста... Он тебе тоже нравится?

Внутри меня всё перевернулось. Я посмотрела на её бледное лицо под платком, на эти слезы, которые она так отчаянно пыталась сдержать, и поняла, что больше не имею права юлить. Но моя правда была проста.

- Дефне, - я мягко, но твердо взяла её за руку, заставляя выслушать. - Клянусь тебе, он мне был исключительно как друг. Обычный парень, с которым можно было перекинуться парой слов. А теперь... теперь после всего этого он для меня просто ученик из нашей параллели. Чужой человек. Между нами ничего нет и никогда не будет, понимаешь?

Дефне шумно, с каким-то облегчением выдохнула. Оцепенение сошло с её плеч, и она снова уставилась прямо перед собой, на залитый солнцем школьный двор.
- Хорошо... - тихо проговорила она. - Я прошу у Аллаха с того самого момента, как впервые влюбилась в него, совместить наши сердца. Молилась об этом каждую ночь... Но, по ходу, нам было суждено только встретиться, но не быть вместе. У Всевышнего свои планы на нас.

- А сколько... сколько ты уже просишь об этом? - спросила я, и мой голос почему-то опустился до благоговейного шепота. Я увидела, как в уголках её глаз снова начали стремительно набухать крупные, кристальные слезинки.

- Четыре года, - ответила она.

- Ого... - у меня перехватило дыхание. Четыре года жить этой безответной, выжигающей изнутри надеждой, изо дня в день видя его в коридорах. Это казалось мне настоящим, неподъемным подвигом.

- Он же остался на второй год, - продолжала Дефне, и на её губах появилась слабая, призрачная улыбка. - Поэтому я так надеялась на этот учебный год. Думала, раз нас свела судьба в одном пространстве снова, то это знак. Но, как видишь, зря... Всё было зря.

Я задумчиво покрутила в руке подтаявшее мороженое, пытаясь разобраться в хитросплетениях их строгой культуры.
- Ну а допустим... Давай просто представим, Дефне. Если бы он взял и влюбился в тебя прямо сейчас? Вы бы... вы бы начали встречаться? Ну, как это обычно бывает у нас? Ходили бы в кино, гуляли по набережной?

Дефне повернула ко мне голову, и в её взгляде не было и тени девичьего кокетства - только глубокая религиозная серьезность и чистота.
- По воле Аллаха, если бы это случилось, он бы сначала принял ислам. Осознанно и искренне. А потом... потом он пошел бы прямо в мой дом, к моим родителям. Взял бы с собой свою маму, свою тетю... не знаю, кого-то из старших и уважаемых людей. И они бы засватали нас по всем канонам. Мой отец дал бы благословение, и только тогда мы бы стали семьей. У нас не гуляют просто так, Роза.

Я тяжело, потрясенно выдохнула, откидываясь на спинку скамьи. Мой европейский менталитет буквально буксовал перед этими древними, нерушимыми правилами, которые требовали стольких шагов ради простого человеческого счастья.
- Как же у вас всё сложно... Боже мой.

Дефне, заметив мое искреннее замешательство, лишь тихо и грустно усмехнулась, качнув головой. Провела ладонью по лицу, окончательно смахивая остатки минутной слабости, и легонько подтолкнула меня локтем в бок.
- Ну ладно тебе, философом заделалась. Ешь давай свое мороженое, а то оно сейчас окончательно в лужу превратится и потечет по пальцам.

- Да ем я, ем, - фыркнула я, возвращая на лицо привычную, ворчливую маску Розы, хотя в груди всё еще продолжал вибрировать этот тяжелый, откровением сорванный аккорд. Я сделала очередной укус, чувствуя, как ледяная сладость немного остужает бушующие внутри мысли. Наш прогул продолжался, но этот разговор явно изменил внутри нас что-то очень важное.

Дефне закончила есть свое мороженое. С каким-то особенным, детским усердием она напоследок облизала пластиковую ложку, словно этот простой жест помогал ей поставить точку в тяжелом разговоре и окончательно смахнуть с лица остатки минутной слабости. Она шумно выдохнула, расправила плечи и повернулась ко мне. Её заплаканные глаза внезапно стали серьезными, а в осанке появилась несвойственная ей строгая, почти материнская уверенность.

Она вдруг протянула руку и деловито, но очень мягко положила мне ладонь на плечо, заставляя меня замереть и внимательно вслушаться в её слова.

- Роза, послушай меня... - тихо, но удивительно веско начала она, и её пальцы чуть сжали ткань моей куртки. - Мой тебе совет: в отношениях с противоположным полом без халяля нет вообще ничего хорошего. Поверь мне. Это всё иллюзия. Там могут быть лишь временные, мимолетные удовольствия, которые вспыхнут и тут же погаснут, но после них... после них в твоей душе останутся лишь глубокие, неизлечимые раны, которые вообще нам не нужны. Слышишь? Мы только сами себя калечим.

Она сделала паузу, и её взгляд стал еще более глубоким, устремленным куда-то внутрь своего горького опыта. Она медленно опустила руку обратно на колени, но продолжала смотреть на меня с бесконечной заботой.

- Не зря, совсем не зря свободные отношения до брака в нашей религии строго запрещены, - продолжала Дефне, качнув головой под своим платком. - В этом скрыта огромная мудрость, которую я поняла слишком поздно. От этого будет только вред тебе, твоей гордости, твоему сердцу. Пользы в этом нет никакой, Роза. Вообще...

Слушая её тихий, надломленный голос, я чувствовала, как внутри меня разрастается огромный, удушливый ком. Мне было так невыносимо, до боли грустно за неё... Моя бедная Дефне... Она ведь, когда влюблялась, когда открывала свое сердце, совершенно ничего не знала. Она была такой наивной, такой искренней в своих чувствах и даже в страшном сне не могла подумать, что всё обернется вот так. Что её четырехлетняя тайная надежда принесет ей столько раздирающей вины перед Богом и столько душевной пустоты. Она пыталась защитить меня от своих ошибок, сама истекая кровью от нанесенных ран.

Я больше не могла просто сидеть и слушать этот полный смиренной боли монолог. Отложив свое недоеденное мороженое, я резко повернулась к ней, мягко, но крепко перехватила её за плечи и притянула к себе, заключая в самые сильные, самые надежные объятия, на какие только была способна.

Дефне уткнулась носом в мое плечо. Какое-то мгновение она еще пыталась держаться, её тело было напряжено, как натянутая струна, но этот барьер продержался недолго. Не выдержав моей безмолвной поддержки, она окончательно сломалась. Её плечи судорожно взрогнули, и она горько, безудержно расплакалась. Она изо всех сил пыталась сдерживаться, зажимала рот, стараясь беззвучно всхлипывать, чтобы её плач не разносился по пустому школьному двору, и от этих её глухих, удушливых попыток спрятать свою боль мне стало еще хуже.

В горле пережало, и я почувствовала, как горячая волна обожгла глаза. Я зажмурилась, но слезы уже сами собой хлынули из-под ресниц, мгновенно прокладывая влажные дорожки по моим щекам. Я прижала её к себе еще крепче, зарываясь пальцами в складки её платка, и мы просто сидели так на этой старой скамье, качаясь из стороны в сторону посреди залитого солнцем сада. Я плакала вместе с ней - от бессилия, от несправедливости этого мира и от огромной, щемящей жалости к своей лучшей подруге. Бедная, бедная моя Дефне...

Когда буря внутри нас наконец утихла, уступив место звенящей, опустошающей пустоте, мы молча принялись за наши припасы. Нам обоим нужно было чем-то занять руки и заглушить этот тяжелый привкус откровений. Мы методично, кусочек за кусочком, доели почти всё, оставив нетронутой лишь половину пачки шоколадного печенья - ту самую, которую Дефне обещала сберечь для Софи.

Потом мы долго сидели неподвижно на этой скамье. Вокруг шуршала теплая стамбульская листва, но мы обе смотрели прямо перед собой, невидящим взглядом уставившись в пространство. Каждый из нас в этот момент глубоко ушел в себя, запутавшись в лабиринтах собственных мыслей. Дефне, должно быть, мысленно перебирала осколки своего четырехлетнего ожидания и молилась о прощении, а я... я никак не могла выкинуть из головы её слова об Аллахе. Это имя эхом отзывалось где-то в груди, напоминая о той леденящей ночи у ворот общежития и о чуде, которое со мной произошло.

Эту затянувшуюся, гипнотическую тишину внезапно разорвал резкий, пронзительный звонок, донесшийся из открытых окон школы. Всё, урок, который мы так отчаянно и бездумно прогуляли, был официально окончен. Мы вздрогнули, словно нас поймали с поличным, но не успели мы даже подняться со скамьи, как воздух пронзила еще одна трель - более близкая и настойчивая. Из недр чьей-то сумки запел мобильный телефон.

- Это твой, - тихо сказала Дефне, кивая на мой рюкзак.

Я потянулась к замку, расстегнула его и вытащила бьющийся в конвульсиях вибрации аппарат. Стоило мне взглянуть на экран, как дыхание перехватило, а сердце буквально ушло куда-то в пятки, сделав болезненный кувырок. На дисплее холодным неоновым светом зажглось всего одно имя, состоящее из трех букв.

Али.

Пальцы мгновенно стали ватными. Зачем он звонит? Что случилось? Нажав на кнопку приема, я поднесла трубку к уху и только-только разомкнула губы, собираясь выдохнуть привычное: «Алло...», как с того конца провода донесся короткий, глухой щелчок. Вызов был сброшен. Пошли монотонные гудки.

Я недоуменно уставилась на потемневший экран. Что за?.. Что это еще за дурацкие шуточки? Сбросил, даже не выслушав!

Но не успела я возмутиться вслух, как телефон в моей руке снова коротко пискнул, оповещая о входящем сообщении. Я разблокировала его, ожидая увидеть личное сообщение, но уведомление пришло не в наш личный чат, а в общую группу, для «наказанных».

Высветилась строчка от Али:

«Забияка, живо в класс. Оба».

Внутри меня мгновенно вскипела привычная волна протеста. Из-за его властного, приказного тона я уже была готова раздраженно и шумно вздохнуть, собираясь написать ему в ответ какую-нибудь колкость, как вдруг экран моргнул. Пришло еще одно уведомление, следом за первым.

«А ты, если хочешь, можешь там остаться».

У меня перехватило горло. Я едва успела дочитать эту фразу, впитывая её странный, скрытый смысл, как последнее сообщение тут же, прямо на моих глазах, бесследно исчезло. «Сообщение удалено отправителем» - сухо проинформировал меня мессенджер.

Я замерла, не в силах отвести глаз от светящегося экрана, а телефон в моих пальцах казался теперь горячим, как раскаленный уголь.

Внутри всё сковал странный, нерешительный ступор. Он видел нас? Он знает, где мы сидим? И это «если хочешь, можешь там остаться»... Что это значило? Забота? Предупреждение? Или он давал мне выбор, проверяя, послушаюсь ли я его приказа или останусь на месте?

Я сидела, чувствуя, как бешено колотится пульс в шее, и совершенно не понимала, что мне делать дальше. Мне действительно остаться здесь, в тишине прохладного сада, сделав вид, что я ничего не видела, или всё-таки подчиниться и пойти в класс, навстречу его обжигающему, недоброму взгляду?

- Хорошо, что когда урок закончился, нам велели вернуться, - Дефне прервала мои лихорадочные мысли, поднимаясь со скамьи и оправляя подол своего длинного платья. - Ну что, идем?

Она тоже сжимала в руке свой мобильный. Судя по всему, первое сообщение Али в общей группе «наказанных» она увидела, а вот второе - то самое, таинственное и тут же удаленное, - кажется, проскочило мимо её внимания. И слава Богу.

- Да, ты иди, - я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно естественнее, хотя сшдердце всё еще продолжало выбивать чечетку о ребра. - А я мусор с скамейки соберу, выкину в бак и сразу за тобой.

В этот момент телефон Дефне в её ладони громко затрезвонил, заставив нас обеих вздрогнуть. Она взглянула на экран и слабо улыбнулась.
- О, легка на помине, уже Софи начала звонить. Ты уверена, что сама всё выкинешь? Не помогать?

- Ну да, тут всего пара упаковок и бутылки, ерунда, - я махнула рукой, заверяя её, что справлюсь сама.

Дефне ласково, с благодарностью приобняла меня за плечи, быстро прижала трубку к уху, уже на ходу отвечая Софи, и поспешила к дверям школы. Её силуэт скрылся за массивной дверью, и я осталась в абсолютном одиночестве посреди залитого солнцем, затихшего сада.

Вздохнув, я повернулась к скамье и начала сгребать в пластиковый пакет пустые бутылки из-под сока и шуршащие обертки от мороженого. Внезапно что-то маленькое и легкое с тихим стуком ударилось о мою спину и отскочило на траву. Я замерла. Не успела я толком осмыслить это, как в плечо прилетело еще раз - метко и аккуратно. Маленький камешек.

Я резко обернулась, готовая вспылить, и диковато огляделась по сторонам. Вокруг - ни души, только кусты роз покачивали своими бутонами.

- Эй! - вдруг послышался отчетливый, приглушенный голос, перешедший на шепот.

- Кто тут? - крикнула я в пустоту, чувствуя, как по телу пробежали испуганные мурашки.

- Посмотри вверх! - снова скомандовал тот же невидимый шепот.

Я послушно задрала голову, щурясь от яркого солнца. На втором этаже здания общежития, у самого раскрытого окна, небрежно облокотившись на подоконник, стоял Али. Его темные волосы чуть трепал ветерок, а на лице играло то самое нечитаемое, собственническое выражение.

- Али?! - выдохнула я, округлив глаза от изумления. Что он там вообще забыл?

- Да, я, - отозвался он громким, пронзительным шепотом и нетерпеливо взмахнул рукой, подзывая меня ближе. - Подойди скорее сюда.

Абсолютно ничего не понимая и действуя на каком-то чистом автомате, я затравленно огляделась по сторонам, проверяя, нет ли вокруг лишних свидетелей, и сделала несколько быстрых шагов вперед, останавливаясь ровно под окном, в проеме которого возвышался Али.
- Что? - задрав голову, спросила я.

Али заговорил, его губы шевелились, но до меня долетал лишь невнятный шелест ветра. Расстояние было слишком большим для его конспиративного шепота.
- Что сказал? - я приложила ладонь к уху. - Я вообще ничего не услышала! Повтори!

Он раздраженно дернул плечом, подался чуть вперед из окна и произнес отчетливее:
- Я сказал, что разрешение для нашего проекта у классной взял.

- На сегодня, что ли? - у меня внутри всё перевернулось от неожиданности.

- Да. Так что давай, сейчас идем. Нам нужно отснять материал.

Внутри меня проснулась привычная забияка. Я уперла руки в бока и, прищурившись, крикнула вверх:
- А не мог бы ты спуститься и нормально внизу мне это сказать, а не кидаться камнями с высоты?

Али от такого выпада явно смутился. Он неловко, как-то совсем по-мальчишески прочистил горло, его суровый взгляд на секунду метнулся в сторону, и он глухо выдавил:
- Ну... - парень явно замялся, не зная, как объяснить свою шпионскую слежку у окна.

Видеть его в таком замешательстве было непривычно и даже забавно, поэтому я решила сжалиться над ним.
- Ладно, - миролюбиво отозвалась я. - Сейчас только в комнату поднимусь, быстро переоденусь во что-то более удобное, и я готова. Идет?

- Да, - коротко бросил он.

Али замолчал, но окно закрывать не спешил. Он продолжал стоять там, наверху, и просто смотрел на меня. Этот его взгляд сверху вниз - тяжелый, пристальный, изучающий каждую деталь моего лица - заставил меня неловко переступить с ноги на ногу.

- Что? - не выдержала я этой немой паузы.

- Ничего. Давай быстрее, время идет, - резко бросил он, словно опомнившись, и порывисто отступил назад, вглубь темной комнаты. Послышался сухой щелчок закрывающегося пластикового окна, и его силуэт мгновенно исчез за стеклом.

Я постояла еще секунду, тупо глядя на опустевший проем. «И что это сейчас было?» - пронеслось в моей голове. С этой крутящейся мыслью я подхватила пакет с мусором, быстрым шагом дошла до урны, избавилась от него и взбежала по каменным ступеням общежития.

Я поднялась на второй этаж, и только в этот момент до моего сознания дошло: подождите-ка, окно, в котором стоял Али, находится на нашем же этаже! Значит, он прямо сейчас где-то здесь, в этих самых коридорах! Я резко остановилась, как вкопанная, и диковато огляделась вокруг. Я внимательно осмотрела длинный, залитый солнцем пролет, вглядывалась в каждую тень у поворотов, но коридоры были абсолютно пусты и безмолвны. Его нигде не было. Наверное, ушел через запасной выход или уже спустился вниз.

Сердце колотилось где-то в районе горла. Стараясь унять эту странную, глупую дрожь в руках, я дошла до двери нашей с девочками комнаты. Достала из кармана звенящую связку, вставила ключ в замочную скважину, повернула его дважды и, толкнув дверь, скользнула внутрь своего маленького убежища.

- Так, ладно, теперь самое главное - надо найти нормальную одежду! - вслух скомандовала я самой себе, закрыв за собой дверь комнаты на замок.

Времени было в обрез. Я буквально бросилась к нашему шкафу, молясь чтобы там отыскался хоть один приличный, чистый наряд. Я распахнула створки и замерла, лихорадочно перебирая вешалки. Так, стоп, а что вообще подходит для съемки проекта? С одной стороны, мы явно будем много ходить, возможно, даже бегать или настраивать эту чертову камеру, значит, одежда должна быть максимально удобной. С другой стороны - проект увидят учителя, параллели, да и в кадре хочется выглядеть красиво, а не как бесформенный мешок.

Мой взгляд упал на симпатичную юбку. На секунду я протянула к ней руку, но тут же отдернула пальцы, словно обжегшись. «Нет-нет-нет, никаких юбок! - пронеслось в голове. - Это как-то даже неприлично. Али еще, не дай бог, подумает, что я ради него тут выряжаюсь и строю из себя фифу. Еще чего!»

Продолжая судорожно искать и перерывать полки, я наконец остановила свой выбор на проверенной классике. Я выудила любимые свободные джинсы - широкие, стильные и ничуть не сковывающие движений. К ним в компаньоны полетели умопомрачительно милые носки с пингвинами (мой маленький секрет, который поднимал настроение), базовая хлопковая футболка белоснежного цвета, а чтобы не замерзнуть от коварного стамбульского ветерка, сверху я накинула уютный, мягкий кардиган.

Уже подбегая к зеркалу, я вспомнила про мамину цепочку со старинной подвеской-снежинкой. Она была для меня настоящим талисманом. Достав её из шкатулки, я бережно, со всей тщательностью потерла благородный металл мягкой сухой салфеткой, пока её поверхность не засияла, отражая солнечные лучи. Застегнув замочек на шее, я схватила расческу.

И тут начался настоящий бой. Мои густые, непослушные волосы после всех сегодняшних переживаний и беготни по улице завязались в такие узлы, что расческа чуть намертво не застряла в этой гуще! Кой-как, шипя от боли и теряя драгоценные секунды, я все-таки продралась сквозь эти джунгли. Стянула волосы на затылке в высокий, тугой и аккуратный хвост, а у лица кокетливо распустила две пряди челки, чтобы они мягко обрамляли скулы.

Финальные штрихи. Я взяла флакончик своих любимых духов с ароматом белых французских роз и сделала пару щедрых пшиков в воздух, ныряя в это благоухающее облако. Следом со стола в сумочку перекочевал любимый бальзам для губ с клубникой. О, этот бальзам! Он пах настолько волшебно, сочно и сладко, что я каждый раз, нанося его, всерьез думала: «Может, он всё-таки съедобный? Ну нельзя делать косметику такой аппетитной!» К тому же, он придавал губам едва заметный, очень нежный розоватый оттенок и влажный блеск. Ну вот и всё, теперь я точно готова.

Я уверенно положила телефон в сумку, решительно открыла дверь и вышла в пустой коридор общежития. Повернувшись к двери лицом, я вставила ключ в скважину, начала закрывать замок, и в этот момент мой случайный, мимолетный взгляд упал вниз, на мои собственные ноги.

Я замерла. Ключ застыл в руке.

На моих ногах красовались пушистые, мягкие... домашние тапочки.

Домашние тапочки?! Серьезно?! Пойти снимать проект с Али в тапках?!

- Чёрт, чёрт, чёрт!.. - яростно прошипела я сквозь зубы, чувствуя, как лицо заливает краска новой порции стыда. Представив, как Али знатно сострил бы, увидь он меня в таком обувном аутфите, я едва не споткнулась о собственные ноги от спешки.

Судорожно повернув ключ обратно, я ворвалась в комнату, скинула этот домашний позор и буквально запрыгнула в свои любимые белые кроссовки. Снова выскочила в коридор, заперла дверь на два оборота, дернула ручку для верности и глубоко вздохнула.

И вот теперь - всё. Идеальный внешний вид, правильная обувь, пакеты с мусором ликвидированы, а внутри - полный боевой настрой. Я готова встретиться со своим хмурым напарником.

Я толкнула массивную входную дверь общежития и зажмурилась на секунду от яркого солнечного света. Спустившись по ступеням, я принялась лихорадочно оглядывать сад в поисках Али. Долго искать не пришлось. Он стоял чуть поодаль, в тени раскидистого векового дуба, небрежно облокотившись плечом о его мощный рельефный ствол. Рядом на траве громоздились вещи для съемки проекта - штатив, какие-то провода и кофр.

Стоило мне сделать шаг в его сторону, как Али поднял голову. На мгновение мне показалось, что он чуть не пошатнулся от неожиданности - он резко отпрянул от дерева, словно его застигли врасплох, и тут же судорожно перехватил поудобнее тяжелую камеру. Я медленно зашагала к нему, и почему-то в эту секунду у меня отчаянно вспотели ладони. Что за глупая реакция? Али заметил мое приближение и тоже двинулся навстречу. Мы синхронно и очень неловко прочистили горло, заглушая повисшее напряжение, и застыли ровно в метре друг от друга.

Я невольно окинула его взглядом, и внутри что-то странно екнуло. Али выглядел... чертовски хорошо. На нем была простая базовая футболка, а поверх нее - легкая стильная куртка, которая идеально подчеркивала его широкие плечи и спортивный разворот груди. Ветер слегка трепал его темные волосы, а в глубине этих темных, почти черных глаз сейчас читалось какое-то странное, непривычное смятение, которое он изо всех сил пытался скрыть за своей фирменной маской безразличия. От него веяло уверенностью, силой и едва уловимым парфюмом, который почему-то заставил меня вспомнить о ночной прохладе.

- Ну... идём? - первой нарушила я затянувшееся молчание, перебрасывая ремешок сумки через плечо.

- Да, идём, - коротко отозвался он, подхватывая штатив.

- А классная правда знает о том, что мы ушли? - я поспешила за ним, когда он резко развернулся. - И куда мы сперва идём?

Али даже не повернул головы, настраивая что-то в меню камеры прямо на ходу.
- Учительница сама сказала, чтобы после урока, на который вы так удачно не зашли, мы шли и засняли весь материал для проекта. Так что у нас официальное помилование. А идём мы сперва в большой парк, а потом...

- Но туда же практически все наши пошли! - бесцеремонно прервала я его, вспомнив, что Софи и остальные ребята собирались именно в центральный парк. И тут же мысленно пожалела об этом - не хотелось выглядеть капризной девчонкой в его руках.

Али остановился на секунду, бросив на меня короткий, колючий взгляд.
- Потом... а про то, куда мы пойдем потом, ты узнаешь позже. Это второе место.

- Почему это позже? - возмутилась я, ускоряя шаг.

Вместо ответа Али лишь загадочно промолчал и быстрыми, широкими шагами вырвался далеко вперед, заставляя меня буквально семенить за ним.

- Эй! Ты куда так летишь? - закричала я, срываясь на легкий бег и пытаясь догнать его упрямую спину. - Подожди меня!

До большого парка мы добирались пешком. Весь этот путь мы проделали в абсолютном, давящем молчании. Али шел так быстро, словно за ним гнались все демоны Стамбула, и мне то и дело приходилось почти бежать, чтобы окончательно не потерять его из виду. Внутренне я злилась на его джентльменские замашки, но аромат роз от моих собственных волос и шуршание его куртки впереди странно успокаивали.

Наконец перед нами раскинулся центральный парк. Он встретил нас оглушительным гомоном и буйством красок. Это было огромное, залитое солнцем пространство, утопающее в изумрудной зелени газонов и пышных россыпях цветущих цветов и раскидистых кустов. Повсюду витал сладковатый аромат цветов и свежеиспечённой булочки. Народу здесь было действительно предостаточно: на кованых ажурных скамейках, примостившись в тени каштанов, сидели люди, увлеченно листая бумажные книжки; чуть дальше, на открытых лужайках, резвились и звонко лаяли собаки, гоняясь за пластиковыми тарелками, а влюбленные парочки и пожилые люди просто неспешно прохаживались по мощеным дорожкам, лениво наслаждаясь живописным видом на город.

Парк дышал жизнью, легкостью и безмятежностью. Я остановилась, тяжело дыша после нашей гонки и пытаясь поймать ртом прохладный воздух, и посмотрела на Али. Он уже выбирал место для штатива, переводя взгляд с меня на бурлящую вокруг толпу. Репетиция нашего проекта начиналась прямо здесь.

- Сядь, - коротко и без лишних предисловий скомандовал Али.

Я повернулась к нему, наблюдая, как он деловито обустраивает нашу импровизированную съемочную площадку прямо посреди зеленой лужайки. Из своего бездонного кофра он достал и разложил один складной стульчик, затем чуть поодаль, выверив расстояние, установил на штатив тяжелую камеру, а рядом с ней водрузил второй такой же стульчик - уже для себя.

- Туда? - я с легким сомнением указала пальцем на сиденье, предназначенное для меня.

- Да, - Али даже не поднял головы, увлеченно щелкая какими-то переключателями на корпусе аппарата. - Времени мало, давай быстрее. Солнце уйдет, свет потеряем.

Я послушно вздохнула и присела на край стула, поправляя подол кардигана. Внутри всё равно сохранялось какое-то странное, колючее волнение. Камера смотрела на меня своим большим черным объективом, словно гипнотизируя.

- И что мне теперь делать? - спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно безразличнее. - С чего начинать?

Али наконец закончил возиться с техникой, обошел штатив и присел на свой стульчик. Подправив объектив так, чтобы я идеально помещалась в кадре, он поднял на меня свой пристальный, темный взгляд.
- Расскажи о чём-то полезном. О природе, например. Как нужно её беречь, поделись какими-то своими мыслями на этот счет. Главное, чтобы это звучало естественно.

- Хорошо, - я кивнула, мысленно собирая в кучу все свои познания по экологии. - А куда мне смотреть? Прямо в камеру?

- Нет, на меня.

- Что?.. - этот короткий ответ сорвался с моих губ так буднично, но на меня подействовал как электрический разряд.

Мои щеки мгновенно, в одну долю секунды обдало таким неистовым жаром, что мне показалось, будто они сейчас загорятся видимым пламенем. Сердце испуганной птицей забилось в грудной клетке. Смотреть на него? Не отрывая глаз, всё это время? Али, заметив мою мгновенную вспышку смущения, сам тут же засуетился. Его напускная уверенность куда-то испарилась, он неловко, шумно прочистил горло и быстро заговорил, пытаясь исправить ситуацию:

- Ну... я, я имел в виду, что если ты будешь говорить, смотря прямо на меня, то когда учителя и параллели будут смотреть наш готовый проект, это будет выглядеть более живо. Будто ты ведешь живой диалог, кому-то увлеченно объясняешь тему, а не просто заученно рассказываешь текст роботу. Понимаешь? Это чисто режиссерский ход.

- А-а, понятно... Буду говорить, смотря на тебя... - я поспешно провела ладонью по лбу, пытаясь смахнуть выступившую от неловкости испарину, и выдавила из себя глупый, дребезжащий смешок. На душе вроде бы отлегло от его логичного объяснения, но смотреть в эти бездонные глаза все равно казалось самым сложным испытанием за сегодня.

Али нажал кнопку записи, на камере загорелся маленький красный огонек, и он сделал мне знак рукой: «Начинай».

Я сглотнула, заставила себя расслабить плечи и, поймав его взгляд, заговорила:

- Знаете... Мы ведь так часто приходим в подобные парки просто для того, чтобы сбежать от городского шума, подышать воздухом и отдохнуть. Вот посмотрите вокруг: люди читают книги, играют со своими собаками, смеются. Мы воспринимаем эту зелень, это солнце и чистый воздух как нечто само собой разумеющееся. Как бесплатный подарок, который никогда не закончится. Но правда в том, что природа невероятно хрупкая. Мы строим огромные особняки из бетона и стекла, заводы, задыхаемся в автомобильных пробках, а потом удивляемся, почему нам так тяжело дышать. Беречь природу - это ведь не про глобальные лозунги и громкие международные манифесты, которые принимают где-то далеко. Это про каждого из нас. Про то, чтобы элементарно донести фантик до урны, а не бросить его под куст роз. Про то, чтобы ценить ту каплю чистой воды, которая течет из крана. Если каждый человек хотя бы раз в день задумается, какой след он оставляет после себя на этой земле, мир станет совершенно другим. Земля - это наш единственный дом, и если мы разрушим его своей эгоистичностью и слепотой, нам просто некуда будет бежать. Нам нужно учиться слушать природу, уважать её законы и помнить, что мы - лишь её малая часть, а не полновластные хозяева, которым дозволено всё.

Я говорила, и по мере того, как слова лились из меня, я действительно забыла про камеру. Я смотрела прямо на Али, и в его глазах, обычно таких холодных и закрытых, вдруг промелькнуло что-то новое. Он слушал меня так внимательно, ловко переводя фокус и ловя каждое движение моих губ, что на секунду между нами стерлись все прежние обиды и недопонимания. Остались только этот залитый солнцем парк, шелест дубовых листьев и наши взгляды, встретившиеся в одной точке.

Когда я закончила свою речь, в воздухе повисла странная, оглушительная тишина. Красный огонек на камере продолжал гореть, а Али... Али просто замер. Он сидел неподвижно и продолжал молча смотреть на меня. Его взгляд, обычно такой резкий и колючий, сейчас казался каким-то гипнотическим, глубоким и нечитаемым. Он словно всматривался в саму мою суть, заставляя меня буквально прирасти к этому складному стульчику. Секунды тянулись как резиновые, и под этим пристальным вниманием мне стало окончательно не по себе.

- Всё?.. - едва слышно прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается от глупой, необъяснимой паники.

Мой шепот, кажется, наконец выдернул его из оцепенения. Али резко моргнул и тут же сделал вид, будто всё это время вовсе не на меня смотрел с таким странным выражением лица. Он поспешно перевёл взгляд куда-то в сторону, уставившись на верхушки парковых деревьев, словно там внезапно появилось что-то жизненно важное. Напустив на себя максимально деловой вид, он засуетился, что-то быстро нажал на корпусе камеры, выключая запись, и глухо бросил:
- Всё.

Я с шумом, облегчённо выдохнула, чувствуя, как с плеч свалилась огромная гора. Оказывается, я всё это время почти не дышала.
- Ну и как я вышла? Надеюсь, хоть нормально... Я вообще не фотогенична, - попыталась я перевести всё в шутку, кокетливо улыбнувшись, но стоило словам сорваться с губ, как я тут же мысленно дала себе пощечину. Боже, как это нелепо и глупо прозвучало со стороны! Будто я напрашиваюсь на комплимент!

Я уже начала подниматься со своего места, собираясь решительно заявить: «Теперь твоя очередь, садись в кадр», но договорить не успела. Али, даже не поворачивая головы и увлеченно поправляя объектив камеры, совершенно буднично, но как-то очень тихо произнес:
- Красиво.

Этот короткий ответ ударил меня наотмашь. Мои щеки моментально вспыхнули с такой силой, что мне показалось, из ушей сейчас пойдет пар. Это было выше моих сил. Я пулей вскочила со стула и резко отвернулась от Али спиной, молясь, чтобы он не заметил этого дурацкого, предательского румянца. Спрятав лицо от его проницательного взгляда, я принялась судорожно, мелко похлопывать ладонями по своим горящим щекам, пытаясь заставить их перестать полыхать.
- Mais arrêtez donc ! «Да перестаньте вы!» - в панике, едва слышно прошептала я самой себе на французском, надеясь, что родной язык подействует как холодный душ.

И тут за моей спиной раздался тихий, низкий смешок. Смешок, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом.
- Assieds-toi déjà près de la caméra, petite bagarreuse. «Сиди уже рядом с камерой, забияка», - вдруг раздался его голос. И произнес он это... чисто, идеально, без малейшего намека на акцент, на безупречном французском языке.

Меня словно током шарахнуло. Я резко, едва не вывихнув шею, обернулась к нему всем телом. Мои глаза, наверное, в этот момент напоминали два чайных блюдца.
- Али, ты... ты знаешь французский?! - потрясенно выпалила я, начисто забыв о своих пылающих щеках.

- Да, - абсолютно спокойно, как ни в чем не бывало, отозвался он.

На его губах всё еще играла едва заметная, торжествующая полуулыбка, которая жутко меня раздражала, но одновременно приковывала к себе взгляд. Насладившись моим полнейшим ступором, Али уверенным движением пересел на тот самый стульчик, на котором только что сидела я. Оказавшись в кадре, он коротко мотнул головой, указывая мне на освободившееся сиденье рядом со штативом.

Я на негнущихся ногах быстро подошла и присела рядом с камерой, всё еще не в силах переварить услышанное. Мой мозг лихорадочно крутил эту информацию и так, и этак.
- Погоди, но откуда ты его знаешь? - я подалась вперед, в упор разглядывая его профиль. - Ты что, тоже француз, но просто умело притворяешься... как его там... турком? Ну признайся! У тебя произношение как у парижанина!

Али полностью проигнорировал мой эмоциональный допрос. Он даже глазом не моргнул, будто я спросила его о погоде. Вместо этого он поправил куртку, расправил плечи и, когда я нажала кнопку записи, начал говорить. Его голос звучал ровно, глубоко и уверенно - он читал свой текст о природе, о важности экологии и защите окружающего мира. Но было одно «но». Говоря всё это, Али упорно смотрел куда-то в другую сторону, на дальние аллеи парка, сознательно избегая моего взгляда. Он смотрел куда угодно, на любые кусты и прохожих, но только не на меня. И эта его внезапная отстраненность заставила мое сердце застучать в каком-то новом, странном ритме.

После этого мы засняли еще много разного материала, чтобы проект получился по-настоящему живым и наполненным кадрами. Мы ловили в объектив яркие бутоны цветов, раскачивающиеся на ветру, снимали прохожих - разумеется, вежливо спрашивая у них разрешения, - фиксировали саму природу парка в её мелочах. В кадр попали трогательные пожилые пары, неспешно прогуливающие своих ласковых собак, пушистые стамбульские уличные кошки, лениво греющиеся на солнце, и стаи голубей, с шумом взлетающие с мощеных дорожек. Работа шла на удивление слаженно, и я даже начала получать от процесса удовольствие.

А сейчас я сижу на деревянной скамье и жду Али. Он решительно направился в ближайший магазинчик, чтобы купить что-нибудь перекусить. Я честно и долго уговаривала его, что совершенно не голодна и ничего не хочу, но он лишь упрямо сдвинул брови и отрезал, что никакие отказы не принимаются. Развернулся и всё равно пошёл.

Сидя в одиночестве, я невольно поймала себя на мысли, что очень надеюсь, что он не накупит слишком много всего и выберет что-то недорогое. Мне очень не хотелось обременять его лишними тратами. Внутри шевельнулось тоскливое, щемящее чувство, когда я вспомнила, в каких условиях он живет. У него ведь даже нет собственного дома... Он ютится прямо там, в пекарне, и скорее всего, зарабатывает совсем немного - ровно столько, чтобы кое-как перебиться на месяц. От мысли, что он тратит эти честно заработанные копейки на меня, мне становилось жутко неловко, а к горлу подступал липкий стыд.

Спустя буквально пару минут его высокая фигура снова показалась на аллее. На душе заметно отлегло, когда я увидела, что в его руках нет огромных пакетов: он нес лишь два бумажных стаканчика и небольшой сверток с выпечкой. Хорошо, что он ограничился только кофе и свежими булочками.

Али подошел к скамейке и, протягивая мне один из стаканов, коротко бросил:
- Кофе медовый.

После чего он молча присел на самый край скамейки. Я сидела на противоположном конце, так что между нами оставалось приличное расстояние, заполненное лишь прохладным воздухом. Я удивленно посмотрела на теплый стаканчик в своих руках.

- В этих местных парковых кафе тоже варят медовый кофе? - искренне удивилась я, приподнимая бровь.

Али на секунду задумался, словно взвешивая свой ответ, а затем коротко, положительно кивнул головой, устремив взгляд куда-то вдаль. Я поднесла стакан к губам и сделала первый, осторожный глоток. Горло обдало мягким, обволакивающим теплом со сладким медовым послевкусием. Чтобы прервать затянувшееся молчание, я тихо спросила:
- Ну, а куда мы теперь? Где это твое второе место?

- Узнаешь, - привычно пробормотал он, не вдаваясь в подробности.

Я только тихо вздохнула, пробормотав тихое «ладно», и принялась за булочку. Стоило мне откусить первый кусочек, как во рту разлилась тягучая, безумно вкусная шоколадная начинка. Выпечка была еще теплой и просто таяла на языке.

- Не дружи с Софи, - вдруг разорвал тишину его низкий, неожиданно резкий голос.

От того, как именно он произнес имя этой девушки, внутри меня словно что-то обожглось. В его интонации проскользнуло какое-то странное, тяжелое осуждение, от которого мне стало не по себе.

- Почему? - я повернула к нему голову, перестав жевать.

- Дружи лучше с Дефне, - Али даже не посмотрел на меня, продолжая буравить взглядом дорожку. - Она... она хоть и совершила грех, оступилась, но она совсем не такая, как Софи.

Я замерла со стаканом в руке, и внутри меня вдруг поднялась волна непонятного, колючего раздражения. Уже третий раз!.. Это был уже третий раз, когда он совершенно спокойно, буднично называет других девушек по именам! То Дефне, теперь вот Софи... Хотя, казалось бы, мне-то какое до этого дело? Какая разница? Хочет называть их по именам - пусть называет, это его личное право! Но в груди всё равно заворочалась глухая обида. Он перечисляет всех вокруг, но меня... меня он ни разу, ни единого раза за всё время нашего общения не назвал по имени. Только «забияка» да колкие замечания.

Настроение мгновенно испортилось. Чувствуя, как к горлу подкатывает глупая злость, я принялась быстро-быстро, почти судорожно доедать свою шоколадную булочку и большими глотками допивать медовый кофе, лишь бы побыстрее закончить этот обед. Скомкав пустой стакан и обертку, я резко встала со скамьи и, не говоря ни слова, развернулась и быстро зашагала вперед по аллее, надеясь уйти как можно дальше от его давящего присутствия.

- Ты хоть путь знаешь? - донесся сзади его спокойный, слегка ироничный голос. Али даже не сдвинулся с места.

Я резко остановилась как вкопанная, запоздало понимая, что понятия не имею, куда вообще идти. Вся моя напыщенная гордость в секунду разбилась о суровую реальность.

- Нам вообще-то в другую сторону, - добавил он.

Я медленно, чувствуя себя ужасно глупо, обернулась через плечо. Али неторопливо поднялся со скамьи, точным движением выбросил свой стаканчик и пакет в стоявшую рядом урну. Затем он бережно подхватил кофр с камерой, закинул на плечо штатив и уверенно направился совершенно в противоположную сторону - влево, вглубь одной из боковых аллей.

- Идём, - бросил он на ходу, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, иду ли я за ним.

Мне ничего не оставалось, кроме как молча нагнать его. Поправив сумку, я побрела следом за его широкой спиной, кусая губы от досады и гадая, какой еще сюрприз приготовил для меня этот невыносимый парень.

Мы шли по оживленной стамбульской улице, и я едва успевала переставлять ноги, стараясь не отставать от Али. Заметив, что он уже в который раз бросает быстрые, напряженные взгляды на циферблат своих наручных часов, я хотела было спросить, куда мы так отчаянно спешим, но слова застряли у меня в горле. Мы как раз поравнялись с невероятно монументальным, величественным зданием, выполненным из светлого камня, со взмывающими в самое небо тонкими шпилями-минаретами и огромными округлыми куполами.

И вдруг прямо над нашими головами, откуда-то сверху, из установленных на высоте динамиков, раздался громкий, раскатистый и глубокий мужской голос. Звуки лились один за другим, перетекая друг в друга, - это была какая-то гортанная, певучая речь, то ли арабская, то ли какая-то еще, но она обладала удивительной, гипнотической силой. Голос этот, текучий, чистый и на удивление красивый, казалось, вибрировал в самом воздухе, заставляя прохожих замедлять шаг, а шумный Стамбул - на мгновение затихнуть.

У меня перехватило дыхание от этого торжественного звука. Я открыла было рот, оборачиваясь к парню, чтобы спросить: «Что это? Что за песня?», но не успела произнести ни слога. Али, резко затормозив и сразу поворачивая с тротуара в сторону широких ступеней этого величественного здания, бросил через плечо:
- Нам сюда.

Я растерянно моргнула, но послушно поспешила за ним, едва не споткнувшись на ходу.
- Зачем? - непонимающе спросила я, глядя на его решительную спину. - Мы же шли снимать проект?

- Мне сперва надо намаз совершить, потом продолжим, - спокойно, но тоном, не терпящим возражений, ответил он.

- Помолиться? - переспросила я, и в моей голове пазл наконец сложился. Намаз. Это была мусульманская молитва, а этот чарующий голос сверху созывал верующих.

Али вдруг остановился прямо у массивного каменного входа. Он повернулся ко мне и посмотрел в упор - как-то странно, оценивающе, немножко задумываясь и сканируя меня взглядом сверху вниз. Прежде чем я успела возмутиться такому пристальному вниманию, он быстрым, отточенным движением расстегнул и снял с себя верхнюю куртку. Оставшись в одной футболке, он протянул плотную ткань мне.

- На, - лаконично бросил он.

Я озадаченно посмотрела на куртку в его руках, а потом на свой собственный трикотажный наряд.
- Надеть? Но зачем? У меня ведь уже есть кардиган, мне не холодно, не надо.

- Повяжи вокруг талии, - твердо перебил он, буквально всучив мне вещь, после чего развернулся и быстрым шагом зашел внутрь здания.

Я осталась стоять на пороге с глупым, зависшим «А-а...» на губах. Но зачем повязывать куртку на пояс? Я опустила взгляд на себя, и тут меня внезапно осенило. Ну конечно! Мой кардиган был довольно коротким, едва доходил до бедер, и хоть я и надела сегодня свободные джинсы, это все-таки были брюки, облегающие фигуру. Очевидно, это место - мусульманская - было аналогом церкви, святым домом для молитвы, и наверно по строгим правилам сюда полагалось заходить исключительно в длинных, скрывающих силуэт одеждах.

Я почувствовала, как к щекам мгновенно подступил жар. Мне стало так жутко неловко от мысли, что мне придется повязать одежду... его личную одежду! - вокруг своей талии. Чувствуя себя ужасно смущенной, я расправила рукава его куртки. И ладно, признаюсь, я не сдержалась: всего на одну короткую секунду я поднесла плотную ткань к лицу и уткнулась в нее носом, сделав едва заметный вдох. Куртка пахла им. Тонкий, глубокий аромат его одеколона - очень приятный, мужественный, с нотками древесной свежести и легкой прохлады - мгновенно окутал меня, заставив сердце сделать глупый, трусливый кувырок.

Быстро завязав рукава на узких бедрах так, чтобы полы куртки прикрывали джинсы сзади, точно своеобразная юбка, я глубоко вздохнула и осторожно переступила порог, заходя вслед за Али.

Внутри, прямо у входа, он аккуратно поставил штатив, кофр с камерой и наши вещи в дальний, пустующий угол, разулся и жестом показал мне сделать то же самое. Скинув кроссовки, я ступила на невероятно мягкий, пушистый ковер и... замерла на месте, начисто позабыв, как дышать.

Здесь было не просто красиво - здесь было сокрушительно, запредельно монументально. Огромное, залитое мягким, приглушенным светом пространство мечети поражало воображение. Над нашими головами раскинулся колоссальный, уходящий в высь купол, расписанный тончайшей золотой и лазурной арабской вязью, складывающейся в причудливые, завораживающие узоры. Из самого центра этого купола на длинных, почти невидимых цепях спускалась гигантская, великолепная люстра, состоящая из сотен сияющих хрустальных капель, которые мягко рассеивали свет по всему залу. Стены были выложены безупречной изразцовой плиткой с традиционными цветочными орнаментами, среди которых я, к своему удивлению, разглядела силуэты тюльпанов и роз. Огромные арочные окна с витражами пропускали внутрь разноцветные солнечные лучи, которые яркими бликами ложились на бесконечный ковер изумрудного цвета, расстеленный от стены до стены. Внутри царила абсолютная, величественная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом шагов редких прихожан и тем самым струящимся, отдающимся эхом голосом, который теперь звучал будто внутри самой моей души.

Я стояла посреди этого великолепия, не в силах пошевелиться, задрав голову вверх. Тут было настолько красиво, спокойно и чисто, что все мои мелкие девичьи обиды, раздражение на Али и школьный стресс в один миг показались чем-то совершенно ничтожным. Настоящий островок умиротворения в бушующем мире.

Пока я, затаив дыхание, разглядывала величественные своды мечети, Али на какое-то время отлучился. Когда он вернулся в зал, я заметила, что пряди у его висков и на затылке были чуть мокрыми, а от самого него веяло чистой, прохладной свежестью воды. Он остановился в паре шагов, его пристальный взгляд скользнул по моей талии, где была надежно завязана его куртка, полностью скрывающая джинсы, а затем переместился к моему лицу. В его глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на одобрение - он будто без слов сказал мне «Молодец», оценив мою догадливость, и тут же, словно испугавшись собственного тепла, резко отвёл взгляд в сторону.

В этот момент в зал зашёл высокий, благообразный мужчина постарше. Али сразу же выпрямился и уважительно, сдержанно поздоровался с ним. Мужчина ответил на приветствие, и в какой-то момент его спокойный, проницательный взгляд случайно упал на меня, сидевшую в углу. Меня словно током прошибло: внутри заворочалось странное, необъяснимое смущение, и я тотчас, густо покраснев, отвела глаза в пол, симулируя дикий интерес к узорам на ковре. До меня доносился лишь негромкий гул их голосов - они о чем-то недолго, вкрадчиво разговаривали на турецком. Наконец, шорох шагов подсказал, что мужчина ушёл, а Али, развернувшись ко мне, негромко позвал:

- Забияка, пока присядь там. На ковер садись, прямо у стены.

- Хорошо, - послушно отозвалась я, устраиваясь поудобнее на мягком изумрудном ворсе. - А ты... ты быстро?

Али на мгновение замер, и его лицо приняло такое серьезное, почти суровое выражение, какого я у него еще не видела.
- Общение с Господом не может быть быстрым, - тихо, но веско отрезал он.

Он отошел чуть подальше от меня, выбрав место ближе к центру зала, повернулся лицом к красивой резной нише в стене и, закрыв глаза, застыл. Наверное, именно в этот момент он начал молиться.

Я сидела, поджав под себя ноги, и одна-единственная мысль, точно навязчивая муха, просто не покидала мою голову, вытесняя всё остальное: каков он, этот таинственный Бог мусульман? Я неотрывно смотрела на Али, и внутри меня всё переворачивалось. Даже когда он молится, он совершенно не похож на других. В его фигуре не было показной покорности или слабости - наоборот, в том, как он стоял, как смиренно опускал голову и складывал руки, чувствовалась какая-то невероятная, монументальная внутренняя сила, абсолютная сосредоточенность и стержень.

И в эту минуту в мою память вновь и вновь, с пугающей четкостью начал врезаться тот самый случай у ворот общежития. Тот предсмертный, леденящий хрип, когда сознание уже угасало, а губы сами собой прошептали: «Аллах, помоги...». Кожа покрылась крупными мурашками. Получается... получается, в самый страшный момент своей жизни я, сама того не понимая, просила помощи у Бога мусульман? Не у Иисуса, о котором смутно слышала во Франции, а у Него? Я абсолютно ничего не понимала, в голове воцарился полнейший хаос, мысли путались, и мне казалось, что я медленно схожу с ума от этих совпадений. Что вообще творится с моей жизнью в этом городе?..

Когда Али закончил свою долгую, безмолвную молитву, он не сразу подошел ко мне. Он уверенным шагом зашёл в какую-то небольшую боковую комнату и спустя полминуты вышел оттуда, держа в руке массивную, красивую книгу в плотном переплете. Подняв на меня взгляд, он коротко бросил:
- За мной.

Я послушно встала, оправляя кардиган и его куртку на поясе. Али подошел к углу, где лежали наши вещи, поднял штатив с тяжелой камерой и решительно вынес её в самый центр великолепного зала. Повернувшись к немногочисленным мужчинам, которые всё еще сидели на ковре после общей молитвы, он набрал в грудь воздуха и громко, уважительно произнес на всю мечеть:
- Если вы закончили молиться, не могли бы вы, пожалуйста, ненадолго выйти? Мы бы хотели немножко тут заснять материал для школьного проекта.

Верующие отнеслись к его просьбе с удивительным пониманием. Они начали неторопливо подниматься со своих мест, направляясь к выходу и на ходу доброжелательно кивая Али, адресуя ему какие-то тихие, благословляющие слова. Али в ответ прижал ладонь к груди, слегка склонил голову и искренне, с глубоким почтением произнес:
- Шукран лакум, баракаллаху фикум, - его голос красиво разнесся под куполом мечети, но я, конечно же, не поняла ни единого слова из этой непривычной арабской вязи звуков.

В моей голове в этот момент крутилась совсем другая мысль: «Стоп, стойте... Так Али, когда говорил про второе загадочное место для съемок, имел в виду именно эту мечеть?! Мы будем снимать здесь?!». От осознания масштабности его задумки у меня перехватило дыхание.

Когда последние прихожане покидали зал, я заметила странную деталь: проходя мимо меня, все эти мужчины, как один, вежливо опускали взгляды в пол, ни разу не посмотрев на меня в упор. Это было так непривычно после наглых взглядов парней на улицах.

Али тем временем опять громко, с легкой улыбкой прокричал куда-то в сторону коридора:
- Всё, можете убираться, тётя Хадидже! Путь свободен!

Из боковой двери тут же вышла невысокая, добродушная женщина лет пятидесяти в скромном платке, с пластиковым ведром и шваброй в руках. Она что-то ласково заворчала на турецком, явно благодаря Али за заботу, и принялась за свою привычную работу, аккуратно протирая кафельный пол у входа.

- Ты что, будешь снимать на камеру, как она убирается? - тихо спросила я, подходя к парню.

- Нет, конечно, - Али снисходительно усмехнулся, настраивая фокус объектива на красивую узорчатую стену. - Я заранее попросил имама этой мечети дать нам официальное разрешение, чтобы отснять здесь кадры для нашего школьного проекта. Он без проблем согласился, но строго попросил, чтобы до начала съемок тётя Хадидже успела навести тут идеальный порядок. Вот мы её и ждали.

- А-а-а, ну теперь всё понятно, - протянула я, чувствуя, как внутри разгорается профессиональный интерес.

Али плавно опустился прямо на ковер рядом со штативом, скрестив ноги. Я, недолго думая, присела рядом, устраивая полы его куртки вокруг себя. Парень положил на колени ту самую загадочную книгу, которую принес из каморки, и бережно провел ладонью по её обложке.

- Это что за книга? - я из любопытства подалась вперед, разглядывая золотое тиснение.

- Коран, - тихо, с каким-то особенным трепетом в голосе ответил Али, переводя на меня свои глубокие темные глаза. - Священная книга мусульман, посланная нам самим Господом через Его Пророка.

Я удивленно моргнула, искренне пораженная.
- У вас тоже есть своя священная книга? Надо же... Я, если честно, даже не знала об этом.

Али лишь молча, понимающе кивнул, не став упрекать меня в невежестве. Внутри меня в эту секунду поднялся целый вихрь эмоций. Сердце забилось чаще, ладони снова слегка вспотели. Я посмотрела на Коран, потом на Али, и у меня на языке уже крутился тот самый главный, разрывающий меня изнутри вопрос. Я хотела, безумно хотела спросить у него про Аллаха, про ту страшную ночь у ворот, про то, почему это имя спасло меня...

Но я не успела открыть рот. Али вдруг перевернул страницу, его пальцы замерли на строчках, написанных красивой, незнакомой мне вязью. Он поднял на меня свой пристальный, обжигающий взгляд и тихо, почти интимно спросил:

- Прочитать тебе?

И я замерла. Воздух в огромном зале мечети словно превратился в хрусталь, а мое сердце пропустило удар, готовое слушать то, что сейчас сойдет с его губ.

- А можно? - едва слышно, почти робко переспросила я, боясь нарушить хрупкое, звенящее безмолвие, которое внезапно воцарилось между нами под этим огромным куполом.

- Конечно, - тихо ответил Али.

И прежде чем опустить взгляд к священным страницам, он посмотрел на меня... и улыбнулся.

Он улыбнулся! Мне! Не той привычной, едва заметной ироничной усмешкой, которой он обычно отгораживался от мира, а по-настоящему. Это была теплая, удивительно мягкая и открытая улыбка, которая в одно мгновение преобразила его суровое лицо, сделав взгляд его темных глаз невыносимо глубоким.

В груди произошло что-то сродни тектоническому сдвигу. Сердце испуганной птицей забилось о ребра, готовое вот-вот выпрыгнуть наружу, а щеки мгновенно опалило таким неистовым, удушающим жаром, что я испугалась, не видно ли это со стороны. Я поспешно отвела взгляд в сторону, уставившись на изумрудный ковер под ногами, и почувствовала, как ладони снова стали влажными от волнения. Я судорожно сжала пальцами полы его куртки, повязанной на моей талии, пытаясь обрести хоть какую-то опору.

Али перевел дыхание, прикрыл на секунду глаза и произнес низким, ровным голосом:
- А'узу билляхи минаш-шайтанир-раджим
( أعوذ بالله من الشيطان الرجيم)
«Прибегаю к защите Аллаха от проклятого шайтана».

А затем он начал читать. И в ту же секунду весь остальной мир для меня просто перестал существовать.

Его голос, и без того глубокий и бархатистый, зазвучал совершенно иначе. Это не было обычным чтением книги - это была невероятная, плавная и тягучая мелодия, которая эхом взлетала к золотым узорам купола и рассыпалась по огромному залу мечети. Гортанные, непривычные для моего слуха арабские звуки лились из его уст так естественно, словно он говорил на этом языке всю свою жизнь. В его интонации было столько благоговения, столько скрытой, пульсирующей силы и чистоты, что у меня по коже крупными рядами побежали мурашки. Я сидела, затаив дыхание, боясь сделать даже малейший вдох, чтобы не спугнуть это волшебство. Этот текучий, завораживающий поток слов проникал куда-то под кожу, заставляя внутренне дрожать от непонятного, священного трепета. Мне казалось, что через этот голос со мной говорит сама вечность, и в груди разливалось странное, доселе незнакомое мне умиротворение.

Али плавно выдохнул, завершая чтение, и в зале снова воцарилась абсолютная, величественная тишина. Он медленно закрыл массивную книгу, опустил её на колени и поднял на меня свой пристальный, обжигающий взгляд.

- Роза, - негромко произнес он.

У меня мгновенно перехватило дыхание. Внутри всё просто оборвалось. Я будто напрочь забыла, как дышать - воздух застрял в легких, и я действительно не сделала ни единого вдоха. Сердце бешено, оглушительно колотилось прямо в ушах, выбивая сумасшедший ритм.

Он назвал меня по имени! ПО ИМЕНИ! Али впервые за всё это время произнес мое имя! Ох... Это звучало из его уст так странно, так непривычно и так... интимно, что у меня загорелись не только щеки, но, кажется, даже кончики ушей. Весь мой внутренний протест, вся обида из-за Дефне и Софи испарились в одну секунду, сгорели в пламени этого единственного слова.

- Ч-Что? - еле выдавила я из себя, заикаясь и отчаянно пытаясь вернуть своему голосу хотя бы каплю прежней уверенности.

Али смотрел на меня в упор. В его темных, почти черных глазах сейчас не было привычной брони или холода. Наоборот, в них читалась какая-то отчаянная, щемящая надежда на что-то, отчего мое бедное сердце окончательно ушло куда-то в пятки. Он молчал, и я видела, как на его скулах ходят желваки. Он явно боролся сам с собой, с какими-то внутренними сомнениями, решая сложнейшую дилемму: сказать то, что крутится на душе, или промолчать, оставив всё как есть?

Пространство между нами словно сузилось до нескольких сантиметров. Наконец, он сделал глубокий, тяжелый вдох и, не отрывая от меня своего пронзительного взгляда, тихо спросил:

- Ты не хочешь принять ислам?