Глава 59. Фруктовые мармеладки, мишки - Gummy.
Али
Стук кроссовок о резиновое покрытие зала и мерный, хлесткий свист скакалки — это был единственный ритм, который сейчас не сводил меня с ума. Я в зале уже полчаса, и пот застилает глаза, вымывая из мыслей навязчивые образы сегодняшнего дня. В наушниках на полную мощь гремит нашид «Halumu halumu». Его суровый, маршевый темп идеально ложится на движения: прыжок, вдох, выдох. В этом ритме нет места сомнениям, нет места запаху школьных коридоров и шепоту Рашида-Али. Только чистая энергия и преодоление.
Я закончил сет и тяжело опустился на скамью, чувствуя, как мышцы гудят от приятной усталости. Рука привычно потянулась к бутылке с водой. Сделав жадный, огромный глоток, я вдруг замер, осознав, что в спешке забыл самое важное. Произносить «Бисмиллях». Опустив бутылку, я негромко произнес, возвращая себе душевное равновесие:
— Бисмилляхи аввалаху ва ахираху.
Тишина зала начала заполнять пространство вокруг меня. Я сидел, тупо уставившись в стену напротив, пытаясь заставить себя встать и пойти к снарядам, но рука сама потянулась к пакету, который Забияка вручила мне у ворот. Пакет лежал рядом, как безмолвное напоминание о её странной честности.
Я достал одежду. Не знаю, что это был за порыв — минутная слабость или необъяснимая жажда убедиться в реальности происходящего — но я поднес ткань к лицу и глубоко вдохнул.
Мир вокруг перестал существовать. От ткани веяло... ею. Это не был запах дешевого парфюма или стирального порошка. Это был тонкий, едва уловимый аромат чайной розы, согретой утренним солнцем — сладковатый, с легкой прохладой росы и едва заметной пряной ноткой дикого меда. Так пахнет в саду перед грозой, когда цветы отдают всё свое благоухание тяжелому воздуху. Этот запах был таким живым и настоящим, что на мгновение мне показалось, будто она стоит прямо за моей спиной.
«Она что, не стирала её?» — мелькнула в голове нелепая, спасительная мысль, попытка защититься от того, как сильно этот аромат подействовал на мой рассудок. Я хотел было спрятать одежду обратно в пакет, чувствуя себя пойманным на чем-то постыдном, но не успел.
Справа на скамью кто-то бесцеремонно присел. Я резко обернулся. Рашид-Али. Он сидел рядом, сложив руки на коленях, и в его взгляде не было и тени недавнего поражения в коридоре.
— Не удивлен? — бросил он, криво усмехнувшись.
— Удивлен, — я пожал плечами с нарочитым равнодушием, стараясь скрыть пакет. — Не знал, что такой, как ты, вообще заглядывает в спортивные залы. Думал, твоя стихия — зеркала и сценарии.
— Такой, как я? — Рашид-Али прищурился, и в его голосе проскользнули стальные нотки. — В каком смысле?
— В прямом, — отрезал я. — Думай как хочешь.
Я начал вставать, надеясь закончить этот разговор, не начав его. Но когда я почти выпрямился, Рашид-Али с кошачьей ловкостью перехватил мою руку и буквально вырвал одежду из моих пальцев.
— Эй! — я резко развернулся, мои кулаки невольно сжались.
Он проигнорировал мой выпад. Он держал в руках её, придирчиво рассматривая ткань, словно какой-то эксперт.
— Это что... женская одежда? — протянул он, и его лицо исказилось в гримасе подозрения.
Прежде чем я успел отобрать её назад, он поднес ткань к лицу. Он сделал глубокий вдох, и я увидел, как его глаза буквально округлились, а зрачки расширились от шока. Он замер на секунду, осознавая этот запах роз, который я только что чувствовал сам.
— Это что... одежда Розы?! — почти выкрикнул он на весь зал, и его голос сорвался от ярости.
Я стоял напротив него, чувствуя, как внутри всё закипает. Воздух в зале, и без того тяжелый от запаха железа и пота, внезапно стал невыносимо тесным. Рашид-Али сжимал в руках одежду так, словно держал какую-то улику, а его взгляд метался от ткани к моему лицу, полное ядовитого подозрения.
— Откуда она у тебя? — выплюнул он, и в его голосе прорезались нотки собственнической ярости.
Я заставил себя сохранять ледяное спокойствие, хотя кулаки чесались. Нужно было играть роль до конца.
— С чего ты взял, что это её вещь? — спросил я в лоб, прекрасно зная ответ, но надеясь сбить его с толку.
— Потому что пахнет точь-в-точь как она! — Рашид-Али почти задохнулся от возмущения. — Белыми розами. Точнее, французскими. Этот запах невозможно спутать ни с чем.
Я невольно дернул бровью. Французскими? Белыми? Откуда в его голове такие подробности? Сама мысль о том, что он классифицирует её аромат с такой точностью, вызвала у меня приступ глухого раздражения.
— Французскими? Белыми? — переспросил я с нарочитым скепсисом.
Рашид, решив, что я просто не верю своему обонянию, резко подался вперед. Он хотел ткнуть одеждой мне прямо в лицо, почти коснувшись моего носа мягкой тканью.
— Да! На, сам понюхай! — выкрикнул он, навязывая мне этот интимный момент, который я и так пережил в одиночестве всего минуту назад.
Я резко оттолкнул его руку, чувствуя, как внутри всё переворачивается от его бесцеремонности.
— Не трогай меня, — отчеканил я. — И верни вещь на место.
Одним быстрым движением я буквально вырвал одежду из его пальцев и, не глядя, запихнул её обратно в пакет. Я чувствовал себя так, будто защищаю что-то сокровенное от осквернения.
— Да ладно тебе, что ты такой дерганый, — хмыкнул Рашид, потирая ладонь.
Я заблокировал пакет рукой и в упор посмотрел на него. В голове пульсировал один вопрос, который я не мог не задать.
— И откуда ты так хорошо знаешь, как она пахнет?
Рашид-Али посмотрел на меня так, будто я спросил, почему небо синее. Он самодовольно усмехнулся, и эта улыбка заставила меня пожалеть, что мы сейчас в общественном месте.
— Ты что, прикалываешься? Мы же почти каждый день на репетиции вальс танцуем. Мы там постоянно вплотную друг к другу. Она вся пахнет этой белой французской розой... а волосы у неё пахнут мармеладками.
— Мармеладками? — я почувствовал, как челюсть непроизвольно сжимается.
— Ага, — Рашид мечтательно прикрыл глаза, явно наслаждаясь моим замешательством. — Знаешь, это такой кайф, когда она кружится, и этот запах её волос просто расходится повсюду. Как будто в облако попадаешь.
Я нахмурился так сильно, что между бровями залегла глубокая складка. Каждое его слово было как удар под дых. Он описывал её так, словно имел на это полное право, словно эти детали — её запах, её движения — принадлежали ему по умолчанию.
— Рашид, скажи честно, сколько граммов ты выпил до прихода в зал? — спросил я, чувствуя, как во мне просыпается ледяная ненависть.
Он вскинулся, оскорбленный в лучших чувствах.
— Что? Я вообще-то не пью.
— Неужели? — я скрестил руки на груди, возвышаясь над ним. — Просто в последнее время ты говоришь слишком много противного в моем присутствии. И это начинает меня утомлять.
— Да ладно, не строй из себя святого, Али, — огрызнулся он, теряя свое напускное обаяние.
— В любом случае, — я сделал шаг к нему, понизив голос до опасного предела, — даже не смей больше пискнуть о чем-то подобном при мне. Понял?
Рашид-Али поднял руки в примирительном, но всё еще издевательском жесте.
— Да, окей-окей, полегче, брат.
Он помолчал секунду, разглядывая меня с каким-то странным прищуром, а потом вдруг выдал фразу, от которой у меня по спине пробежал холод.
— Но всё-таки, Али... Как можно не знать, как пахнет девушка, которую ты любишь?
Я замер. Сердце в груди на мгновение остановилось, а потом забилось с удвоенной силой, отдаваясь в ушах тяжелыми ударами. Я посмотрел ему прямо в глаза — наглому, самоуверенному парню, который думал, что видит меня насквозь.
— Я не люблю её, — сказал я максимально твердо, вкладывая в эти слова всю свою волю, чтобы они не прозвучали как ложь. — Она мне даже не нравится.
— Да как она может тебе не нравиться! — Рашид-Али едва ли не выплюнул эти слова, подавшись вперед. В его голосе звенела издевка вперемешку с каким-то азартом охотника, загнавшего дичь в угол. — Ты же по ней сохнешь, Али. Это же на лбу у тебя написано, когда ты на неё смотришь.
Я почувствовал, как челюсти сжались до боли, а в висках застучала кровь. Каждое его слово было как мелкий, противный укол, проверяющий мою выдержку на прочность.
— Думай как хочешь, — отрезал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально безжизненно. — Твои фантазии не делают это правдой. Мне плевать на твои выводы.
Рашид-Али уже набрал воздуха в грудь, готовый выдать очередную тираду о «белых розах» и «мармеладках», но я не дал ему и шанса. Мой голос опустился до ледяного шепота, в котором уже не было места для предупреждений:
— Ты сейчас замолчишь, или мне всё-таки придется сломать тебе челюсть прямо здесь?
Рашид-Али замер. Он посмотрел на меня, потом опустил взгляд ниже, на мои руки, и на его лице проступило странное выражение.
— Ладно-ладно, прекращу, — он поднял ладони в примирительном жесте, но в глазах всё еще плясали смешинки. — Только бутылку положи, Али. А то она сейчас лопнет.
Я посмотрел вниз. Мои пальцы так яростно вцепились в пластиковую бутылку с водой, что она деформировалась под моим весом, опасно хрустя. Еще секунда — и вода под давлением вырвалась бы наружу, заливая всё вокруг. Я медленно, заставляя себя контролировать каждый нерв, разжал пальцы и поставил бутылку на пол.
— А теперь — топай туда, куда шел, — бросил я ему через плечо, разворачиваясь к беговой дорожке. Мне нужно было бежать. Бежать долго, пока этот разговор не выветрится из легких.
Но Рашид не унимался. Его голос догнал меня, когда я уже настраивал тренажер.
— И всё-таки, Али... откуда у тебя в сумке женская одежда? Только не говори мне... О нет, я не думал, что ты такой любитель коллекционировать трофеи!
Я резко развернулся, чувствуя, как внутри всё вспыхнуло.
— Эй, что ты несешь? Совсем свихнулся? — я сделал шаг к нему, чувствуя, как ложь сама собой слетает с губ, лишь бы закрыть эту тему навсегда. — Это... это кофта моей сестры. Она оставила её у нас дома, а мама сказала занести ей в общежитие. Понял?
— У тебя есть сестра? — Рашид-Али удивленно вскинул брови.
— Да, — соврал я, даже не моргнув. В этот момент я был готов выдумать себе целую родословную, лишь бы он перестал связывать этот запах с Розой.
— Но почему тогда... — он снова прищурился, явно не желая сдаваться. — Почему запах Розы?
— Да откуда я знаю! — я сорвался на почти крик, чувствуя, как самообладание трещит по швам. — Мама её постирала, наверное! Порошок такой, ополаскиватель... Откуда мне знать подробности бытовой химии? Отвали уже от меня, а?!
Рашид-Али вдруг расхохотался. Это был громкий, искренний смех человека, который наслаждается чужим дискомфортом.
— Ну ладно, ладно, поверил! — он вытер выступившую слезу. — И, кстати, Али, я ведь к тебе и пришел.
Я замер, не дойдя до дорожки. Это было неожиданно.
— Ко мне? Почему? — я обернулся, напряженно изучая его фигуру. — Сразу предупреждаю: я не собираюсь здесь устраивать потасовку. Лишние проблемы с администрацией мне не нужны.
— Да не здесь, — Рашид покачал головой, его тон внезапно стал деловым. — И не по кулакам.
Я подозрительно прищурился.
— По ногам? Если хочешь помериться силой удара в спарринге, я пас.
— И не по ногам, — он подошел ближе, и в его взгляде появилось то самое выражение, с которым он обычно выходит на футбольное поле. — У меня есть предложение. Не хочешь спросить, какое?
Я скрестил руки на груди, чувствуя, как в зале становится подозрительно тихо.
— И какое же? — выдавил я.
— Я слышал, что ты лидируешь в баскетболе в нашей школе, — он сделал паузу, смакуя момент. — А я, как ты знаешь, лучший в футболе.
Я невольно усмехнулся. Типичный Рашид-Али.
— Ну и что? — я бросил на него равнодушный взгляд. — Хочешь соревноваться? Решил проверить, чьи рекорды круче?
— Именно, — Рашид-Али расплылся в самодовольной улыбке, словно уже видел заголовки школьных газет о своем триумфе. — Сперва я бросаю тебе вызов на твоем поле — в баскетбол. Затем ты выходишь против меня в футбол. Один на один. Честный поединок двух лидеров.
Я стоял неподвижно, чувствуя, как капля пота медленно катится по виску. Спортивный азарт Рашида всегда граничил с безумием, но сейчас в его глазах горело что-то личное.
— И в чем будет толк от этого марафона? — сухо спросил я. — Ради чего мне тратить свое время на твои амбиции?
— Победитель забирает куш. Солидную сумму денег, — он назвал цифру, которая заставила бы любого школьника присвистнуть.
Я невольно усмехнулся, глядя на него сверху вниз.
— И кто же выступает спонсором этого турнира? Тетя Нуртен? Она что, решила вложиться в большой спорт?
Рашид-Али рассмеялся, откидывая голову назад, но смех этот был колючим.
— Да нет, Али. Правила просты: проигравший выплачивает эту сумму победителю из своего кармана. Что скажешь? По рукам?
Я нахмурился. Мои принципы были тверже, чем пол в этом зале.
— Я не играю на деньги, Рашид. Это азартные игры, харам. Я в такие игры не ввязываюсь.
Его лицо мгновенно изменилось. Дружелюбная маска слетела, обнажив ядовитую насмешку. Он сделал шаг ко мне, почти касаясь плечом.
— Ты просто боишься, да? Или что, денег нет? А в школе говорят, что ты богач, при деньгах всегда. Или, может, ты просто трус? — он выделил последнее слово, смакуя его. — Да точно, трус! Ты просто решил показать себя крутым парнем перед Розой в актовом зале, помнишь? Бросался пафосными словами, строил из себя защитника. А сейчас Розы рядом нет, зрителей нет, и ты сразу трусишь. Ну ладно, братан, не пожалей потом, ок? Только одна просьба: в школе больше не пытайся корчить из себя качка перед ней, лады? Будь скромнее, тебе идет.
Внутри меня будто сорвало плотину. Злость, холодная и темная, ударила в голову, застилая глаза пеленой. Мои пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели, а в ушах зашумело. Дело было не в деньгах и даже не в вызове. Он посмел упомянуть её. Посмел превратить мои искренние чувства — те самые, которые я сам от себя прятал — в дешевое средство для самоутверждения. Этот парень считал, что всё в этом мире, включая уважение девушки, можно выторговать или выиграть в споре.
Рашид-Али уже развернулся, насвистывая какой-то мотив, и вальяжно направился к выходу, уверенный в своей победе.
— Стой, — мой голос прозвучал низко, почти как рык. — Когда и где?
Он остановился и медленно повернулся ко мне, на его губах играла победная, мерзкая ухмылка.
— Передумал, значит? Ну вот, это уже разговор мужчины. Баскетбольная площадка в парке, там кольца хорошие. А футбол — на поле за старым комбинатом, там нам никто не помешает.
— Согласен, — отрезал я, чувствуя, как адреналин жжет вены. — Можем пойти пешком прямо сейчас.
— Сейчас? — Рашид-Али удивленно вскинул брови. — Решительный настрой. Мне нравится.
— Сначала я прочитаю вечерний намаз, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — После этого я буду готов.
— Без проблем, — он пожал плечами. — Подожду тебя у входа.
Минут через двадцать, когда я закончил молитву, чувствуя внутри странное спокойствие, смешанное с боевым азартом, мы направились к площадке. Город уже погружался в сумерки, зажигались фонари, отбрасывая длинные, ломаные тени на асфальт. Мы шли молча, два соперника, разделенные пропастью.
Дойдя до площадки, мы сбросили вещи на старую деревянную скамью. Я достал мяч, его шероховатая поверхность приятно холодила ладонь. Предстояло три раунда. Рашид-Али разминался, бросая на меня вызывающие взгляды.
Я не знал, что именно он задумал. Я чувствовал, что за этим спором стоит нечто большее, чем просто деньги или спортивный интерес. Неладное предчувствие ворочалось где-то глубоко в груди, как холодный змей. Но я отогнал эти мысли. С упованием на Аллаха я вышел на линию. Если он хочет битвы — он её получит.
Воздух на площадке застыл, сделавшись плотным и колючим от взаимной неприязни. Мы стояли друг напротив друга в центральном круге, и тени от высоких сетчатых заграждений ложились на бетонный пол, как решетки клетки. Рашид-Али чеканил мяч, и этот звук — гулкий, ритмичный удар резины о цемент — отдавался в моих висках. Первый раунд. Три очка до победы в этапе.
Я видел, как он преобразился. В его движениях исчезла вальяжность актера, уступив место хищной прыти футболиста. Он был ниже меня, но смещенный центр тяжести и невероятная скорость делали его опасным противником на короткой дистанции.
— Начнем, — выплюнул он и резко пошел в дриблинг.
Рашид-Али двигался рваными зигзагами. Я держал дистанцию, вытянув руку, перекрывая траекторию к кольцу, но он играл грязно, на грани фола, постоянно задевая меня плечом. В один момент он сделал резкий ложный замах вправо, я качнулся вслед за ним, и в эту долю секунды он ушел влево, проскользнув под моей рукой. Короткий прыжок, мягкий бросок от щита — и мяч со свистом провалился в сетку.
— Один — ноль, — Рашид-Али обернулся, его лицо сияло от торжества. — Что, Али, ноги затекли от намаза?
Я промолчал, лишь глубже вдыхая прохладный вечерний воздух. Злость внутри меня переплавилась в ледяную сосредоточенность. Я взял мяч. Теперь была моя очередь атаковать.
Во втором раунде я решил не играть в его кошки-мышки. Я просто пошел напролом, используя свое преимущество в росте и силе. Я чувствовал, как он упирается ладонями в мою спину, пытаясь сдвинуть меня, слышал его прерывистое дыхание у своего уха. Но я был как скала. Разворот на осевой ноге, резкий уход в сторону — Рашид-Али едва успел вскинуть руки, но я уже был в воздухе. Мой прыжок был выше, мощнее. Я видел кольцо прямо перед собой, видел, как дрожит дужка. Мощный данк — и щит отозвался звонким металлическим гулом. Мяч с грохотом ударился о землю и укатился к скамейке.
— Один — один, — отрезал я, не глядя на него.
Напряжение достигло предела. В третьем, решающем раунде, тишина на площадке стала почти осязаемой. Рашид-Али нервничал — я видел это по тому, как он облизывал пересохшие губы и как суетливо двигались его глаза. Он понимал, что техника футболиста не спасает против чистой баскетбольной мощи.
Он попытался повторить свой трюк с обманным маневром, но на этот раз я был готов. Когда он пошел на сближение, я не отступил ни на сантиметр. Он врезался в меня, потеряв равновесие на долю секунды, и этого мне хватило. Я выбил мяч у него из-под руки, перехватил его и ушел в глубокий прорыв. Рашид-Али бросился следом, я слышал топот его кроссовок за спиной, чувствовал его отчаянную попытку достать меня.
У трехочковой линии я резко остановился. Он пролетел мимо по инерции, не успев затормозить. У меня было время. Секунда, которая показалась вечностью. Я прицелился, чувствуя кончиками пальцев каждый пупырышек на поверхности мяча. Бросок.
Мяч летел по идеальной, высокой дуге. Он вошел в корзину идеально чисто, даже не коснувшись кольца — только тихий шелест сетки разорвал тишину парка.
Я стоял с поднятой рукой, глядя, как мяч медленно ударяется о бетон и затихает. Два — один. Первый этап был за мной.
Рашид-Али стоял, согнувшись и уперев руки в колени, тяжело глотая воздух. Его лицо было багровым, а взгляд, направленный на меня, светился чем-то, что было гораздо страшнее простого проигрыша.
— Это только баскетбол, Али... — прохрипел он, вытирая пот со лба. — Посмотрим, как ты запоешь, когда мяч окажется у твоих ног.
Я подошел к скамейке и взял свою бутылку воды, чувствуя, как в груди все еще теплится недоброе предчувствие.
Я стоял, восстанавливая дыхание, и чувствовал, как вечерняя прохлада жадно слизывает пот с моего лица. Победа в баскетболе не принесла облегчения — лишь горький привкус неизбежности. Я поднял сумку, привычным движением закинул лямку на плечо и посмотрел на выходящую луну, которое уже почти вынурнуло за рваной линией городских крыш.
— Ты проиграл, Рашид. Как видишь, всё было честно, без жульничества. Счёт на табло, — бросил я ему, стараясь говорить максимально буднично. — А футбол оставим на завтра. Сейчас уже поздно, мне пора домой.
Я уже развернулся, чтобы уйти, чувствуя, как мышцы начинают ныть, требуя отдыха и горячей молитвы в тишине комнаты. Но голос Рашида-Али, резкий и зазубренный, как битое стекло, остановил меня.
— Нет! — выкрикнул он, и я обернулся. Он стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки. В его глазах полыхало не просто желание отыграться, а какая-то лихорадочная, почти безумная одержимость. — Давай сыграем в футбол прямо сейчас.
Я устало прикрыл глаза, покачав формой.
— Нет, спасибо. Мое здоровье — это аманат, вверенный мне моим Господом. Я обязан беречь его. Без нормального сна завтра утром я буду сам не свой, а у меня учёба и обязанности.
— Али, не ломайся! — Рашид сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию. — Давай сыграем заодно, пока мы здесь, пока кровь кипит. Время выиграем! За полчаса управимся, я обещаю. Пожалуйста... будь мужиком, не сливайся сейчас.
Слово «мужик» в его устах прозвучало как дешевая приманка, но я хмыкнул. Я видел, что он не отвяжется. Его уязвленное эго не даст ему уснуть, он будет преследовать меня своими колкостями в школе, изводя и меня, и, что хуже, Розу своими намеками. Если он так отчаянно жаждет этого унижения на своем поле — что ж, я дам ему эту возможность. Полчаса — это цена моего спокойствия завтра.
— Хорошо, — отрезал я, сбрасывая сумку обратно на скамью. — Идем. Полчаса, и ни минутой больше.
Мы дошли до старого футбольного поля за комбинатом в полном молчании. Здесь было безлюдно. Высокая трава по краям площадки шуршала под порывами ветра, а старые ржавые ворота без сеток выглядели как скелеты древних чудовищ. Свет редких фонарей едва достигал центра поля, оставляя края в глубокой, вязкой тени.
Рашид-Али достал свой мяч. Здесь он был в своей стихии. Я видел, как изменилась его осанка: он стал пружинистым, собранным, словно хищник перед прыжком. Я же чувствовал себя тяжелым, как скала, но в этой тяжести была моя сила.
Мы встали друг напротив друга в центре поля. Рашид вытащил телефон и дрожащими от напряжения пальцами установил таймер.
— Тридцать минут, Али, — его голос вибрировал от предвкушения. — Один на один. Кто забьет больше, тот забирает всё. Готов?
Я лишь коротко кивнул, чувствуя, как азарт, вопреки логике, начинает просыпаться и во мне. Мяч лежал между нами — маленькая белая точка в сумерках, ставшая центром нашей личной войны. Таймер издал короткий, резкий писк, запуская обратный отсчет. Тридцать минут, которые решат, кто из нас останется стоять на ногах, а кто уйдет в тень, признав поражение.
Рашид-Али сорвался с места мгновенно. Если в баскетболе он казался мне суетливым, то здесь, на траве, он превратился в ртуть. Мяч словно приклеился к его бутсам. Его движения были рваными, непредсказуемыми, он финтил корпусом так ловко, что мои глаза едва успевали фиксировать смену направления.
Я выставил корпус, пытаясь перекрыть ему путь к своим импровизированным воротам из двух камней, но усталость после баскетбола дала о себе знать. Рашид сделал резкий выпад вправо, я качнулся, и в ту же секунду он пробросил мяч мне между ног. «Домик». Унизительный, быстрый гол. Мяч глухо ударился о ржавую штангу и замер.
— Один — ноль, Али! — выкрикнул он, задыхаясь от восторга. — Добро пожаловать в мой мир!
Я молча подобрал мяч. Гнев внутри меня сменился холодной, расчетливой концентрацией. Я пытался идти в атаку, используя свою массу, но Рашид был везде. Он жалил, как оса, отбирал мяч в подкатах, не давая мне даже прицелиться. Прошло десять минут, и его напор принес плоды: он снова поймал меня на противоходе, объехал, как стоячего, и вколотил второй мяч в нижний угол.
Два — ноль. Рашид-Али сиял. Он начал играть на публику, которой не было, финтить ради финтов, издевательски перебрасывая мяч через мою голову. Он был уверен в своей победе. Он думал, что я сломлен.
Но он забыл одно: я не умею сдаваться.
Я посмотрел на экран его телефона, лежащего на скамье. Оставалось пять минут. Пять минут до конца этого безумия. И в этот момент во мне что-то щелкнуло. Вся усталость, вся тяжесть в ногах вдруг исчезла, сменившись стальной волей. Я вспомнил Розу, вспомнил, как он хвастался запахом её волос, и это стало моим топливом.
Я перехватил мяч у центральной линии. На этот раз я не стал играть аккуратно. Я пошел вперед, как таран. Рашид попытался остановить меня плечом, но я просто смял его, даже не заметив сопротивления. Шаг, ложный замах, и мощнейший удар с левой. Мяч прошил воздух и вонзился в «ворота» так быстро, что Рашид даже не успел вскинуть руку.
Два — один. Четыре минуты до конца.
Рашид занервничал. Его движения стали дергаными. Он попытался тянуть время, перепасовываясь сам с собой, но я накрыл его прессингом, от которого не было спасения. Я выгрыз мяч в жестком подкате, поднялся быстрее него и, не доходя до штрафной, нанес обводящий удар. Мяч описал изящную дугу и опустился точно за линию.
Два — два. Три минуты.
Рашид-Али был в бешенстве. Он что-то кричал, его лицо покраснело, пот заливал глаза. Он пошел в последнюю, отчаянную атаку, решив прорваться напролом. Мы столкнулись в центре поля — кость в кость. Я чувствовал его ярость, его желание раздавить меня, но я стоял крепко. Я отобрал мяч, оттеснив его корпусом, и рванул вперед.
Последняя минута. Секунды тикали в моей голове, как удары молота. Я видел перед собой только цель. Рашид бросился мне в ноги в самоубийственном подкате, но я успел прокинуть мяч вперед и перепрыгнуть через него. Пустые ворота. Один замах. Один выдох.
Удар был такой силы, что казалось, сам воздух вздрогнул. Мяч влетел в сетку (точнее туда, где она должна была быть) и улетел далеко в кусты.
Два — три. Прямо в этот миг таймер на телефоне издал финальный, победный сигнал.
Я остановился, тяжело опираясь на колени. Мое сердце колотилось где-то в горле, легкие горели, но внутри было абсолютное, кристально чистое спокойствие. Я победил. На его поле. По его правилам.
Рашид-Али рухнул на траву, глядя в темное небо. Его самоуверенность испарилась, оставив лишь опустошение. Он проиграл всё.
Я стоял, переводя дыхание, и ожидал, что сейчас на меня обрушится лавина его гнева. Рашид-Али не из тех, кто умеет проигрывать красиво, — я ждал швыряния бутылок, криков о случайности или обвинений в фолах. Но тишина затянулась. Вместо удара или оскорбления я почувствовал, как его ладонь тяжело и вполне дружелюбно опустилась мне на плечо.
— Хорошо сыграл, Али. Поздравляю, — произнес он, и в его голосе, на удивление, не было яда. Только сиплая одышка и признание факта.
Я слегка расслабил плечи, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.
— Ты тоже неплохо держался, — ответил я, стараясь сохранять дистанцию. — И, Рашид... по поводу тех денег. Я отказываюсь их принимать. Мне они не нужны, правда. Считай, что мы играли на интерес.
Рашид-Али усмехнулся, вытирая лицо краем футболки.
— Уважаю. Но знаешь, Али... рубиться вдвоем было весело, реально весело. Но я тут подумал: было бы куда круче, если бы мы выставили свои команды. И в баскетболе, и в футболе. Настоящий замес. У меня пацаны заряженные — и в школе, и в клубе, где я занимаюсь.
Я замер, застегивая сумку.
— Ты что, предлагаешь реванш? Масштабный?
— Люблю, когда мои мысли читают, — он снова потянулся, чтобы похлопать меня по плечу, видимо, на радостях от возникшей идеи.
— Эй, эй, руки назад, — я предостерегающе выставил ладонь, не давая ему нарушить мое личное пространство.
Рашид с нарочитой осторожностью отдернул руку, неловко прокашлялся и засунул ладони в карманы.
— Окей, окей, понял. Ну так что? Ты согласен? Уверяю тебя, это будет легендарно. Весь город будет гудеть.
Я задумался, глядя на пустые трибуны старого поля. Идея манила, азарт еще не до конца выветрился из крови, но голос разума твердил об осторожности.
— Ладно, допустим. Но где играть? У нас в городе нет свободных больших площадок, всё расписано на недели вперед. А играть по ночам на пустырях опасно — патрульные быстро нас учуют, проблем с законом мне только не хватало.
— Ну есть же школьный стадион! Он большущий, лучший в районе. Можем поговорить с директрисой, — Рашид загорелся идеей, его глаза азартно блеснули в свете фонаря.
— Не согласится, — я покачал формой. — У нас и так завал. Свободного времени ноль: конкурс на носу, дополнительные репетиции, подготовка костюмов, задания... Она нас на порог не пустит с такими просьбами.
— Да уговорим мы её! — Рашид не унимался, подступая ближе. — Сто лет у нас в школе нормальных соревнований не было, одни олимпиады по занудным предметам да танцы. Она сама заинтересована в «здоровом духе» учеников.
— А если она узнает, что мы на деньги играем? — я прищурился. — Нас не просто накажут. Нас могут директриса на государственных конкурсы потом втянуть, а это уже серьезно. Ты готов рискнуть будущим ради одного матча?
— Да не узнает она, обещаю! Мы всё обставим как благотворительный матч или просто дружескую встречу. Всё будет чисто. Боже, Али, какой же ты зануда... Давно ты стал таким правильным и скучным?
Я посмотрел на него — на этого парня, который жил моментом, не заботясь о последствиях, и чьи слова о «мармеладных волосах» Розы всё еще жгли мне память. Мой ответ созрел мгновенно, тяжелый и спокойный.
— Я стал таким ровно в тот момент, когда понял, что за каждое «весело» приходится платить двойную цену, Рашид. Моя «занудность» — это просто умение видеть на шаг дальше твоего носа. Но... — я закинул сумку на плечо и посмотрел на него в упор. — Если ты берешь на себя переговоры с директрисой и гарантируешь тишину по поводу ставок... я в деле. Собирай своих лучших людей. Посмотрим, чья команда чего стоит на самом деле.
Роза
Утро следующего дня началось с того, что нам с Софи пришлось буквально выковыривать Дефне из кокона одеял. Она выглядела как побитый щенок, чей мир схлопнулся до размеров пачки чипсов и бесконечных корейских дорам. Мы заставили её умыться, переодеться и, взяв под руки, повели в это здание, которое сегодня казалось мне логовом змей.
Но стоило нам переступить порог школы, как я почувствовала — что-то изменилось. Воздух был наэлектризован шепотками. Стоило мне пройти по коридору, как десятки глаз вонзались мне в спину, а когда я оборачивалась, ученики резко отворачивались, прикрывая рты ладонями.
— Роза, посмотри на это, — Софи с мрачным видом протянула мне свой телефон, когда мы заперлись в кабинете музыки перед уроком.
Моё сердце рухнуло куда-то в район туфель. На экране воспроизводилось видео. Качество было не лучшим, снято явно исподтишка, из-за кулис или с задних рядов актового зала. На записи была я, Али и Рашид-Али. Весь наш вчерашний «не совсем разговор», все эти хватания за локти, резкие жесты и напряженные взгляды были запечатлены с нескольких ракурсов.
Как выяснилось со слов Софи, нам просто сказочно, невероятно повезло. В тот самый момент, когда в зале закипали нешуточные страсти, нашу учительницу и парней-старшеклассников вызвала директриса. Ей срочно понадобилась мужская сила, чтобы перетащить какие-то тяжеленные стеллажи в её кабинет. Если бы она задержалась хоть на минуту... Боже, я даже думать не хочу о том, какое наказание последовало бы за такой «перформанс» на репетиции.
Но интернет-крысы не дремали. Видео уже разлетелись по школьным пабликам и чатам. Комментарии под постами напоминали извержение вулкана. «Смотрите, Рашид-Али бегает за ней, а она строит из себя недотрогу!», «Они точно поссорились, он пытается извиниться, а эта Роза задрала нос!», «Роман века или просто драма?».
И как вы думаете, в чью сторону полетели самые острые камни? Конечно, в мою! Девушки, для которых Рашид-Али был недосягаемым кумиром и «принцем», буквально захлебывались от ненависти. Меня называли и высокомерной, и коварной, и «той самой, Парижанкой». Боже, как мне хотелось в этот момент просто найти его и задушить собственными руками! Он и его длинный язык стали причиной этого хаоса.
Мы с Софи негласно поклялись: Дефне не должна пострадать. Её хрупкое сердце и так было вдребезги, и если бы она узнала, что весь этот хейт крутится вокруг того, что Рашид-Али любит меня, это стало бы концом всего. Я весь день ходила как по минному полю, боясь, что Рашид-Али проговорился ей о подмененном письме. Я осторожно, издалека начала расспрашивать её, что именно он сказал ей при их последнем разговоре.
Оказалось, Рашид-Али, при всей его невыносимости, проявил каплю благородства. Он сказал ей, что письмо было ошибкой и что ему нравится другая, но — хвала небесам! — не назвал моё имя. Дефне была уверена, что это какая-то таинственная незнакомка из другой школы или параллельных классов.
Теперь школьные коридоры превратились в полосу препятствий. Дефне демонстративно избегала Рашида-Али, глядя сквозь него, как через пустое место, хотя её дрожащие губы выдавали её с головой. Рашид-Али тоже явно, не хотел встретиться с ней взглядами, но вместо этого он, кажется, поставил себе цель — поймать меня.
Каждый раз, когда я видела его в конце коридора, я резко разворачивалась и почти бегом устремлялась в противоположную сторону. Я буквально «делала ноги», стоило его тени показаться на горизонте. А Софи... Софи была моей верной охраной. Каждый раз, когда наши пути с ним пересекались, она одаривала его таким испепеляющим, ледяным взглядом и так выразительно закатывала глаза, что на её месте я бы уже превратилась в горстку пепла.
В дополнение ко всему этому безумию со слухами, моё внимание то и дело краем глаза цеплялось за Али. Он сегодня выглядел так, будто провёл ночь не в постели, а в эпицентре шторма. Даже с моего места, через несколько рядов парт, было заметно, какой он измотанный. Его обычно ясный, пугающе проницательный взгляд потух, глаза покраснели и припухли, а веки казались свинцовыми.
На всех трёх уроках накинув глубокий капюшон толстовки на самую голову, Али просто забаррикадировался на своей последней парте и провалился в какой-то тяжелый, беспамятный сон. Это было так на него не похоже, что по классу поползли новые шепотки. Учительница дважды окликала его, пытаясь вернуть к реальности, но он даже не шелохнулся — спал так крепко, словно выключился из этого мира.
Но размышлять об Али долго мне не дали — наступила перемена, а с ней пришла большая охота на ведьм.
Едва прозвенел звонок, как коридоры наполнились гулом, похожим на роение рассерженных ос. Мы с Софи тут же заняли круговую оборону вокруг Дефне. Это была настоящая спецоперация: мы буквально зажали её между собой, создавая «живой щит» из наших тел.
— Дефне, пойдём скорее в исскуство, сегодня учительница говорила, что будем рисовать натюрморт, твоих любимых булочек с корицей! — щебетала я неестественно высоким голосом, пытаясь заглушить смешки девчонок из параллельного класса, которые демонстративно тыкали пальцами в экраны телефонов, проходя мимо нас.
— Да, и вообще, нам нужно обсудить новый проект по биологии, — подхватила Софи, её голос звучал как металл. Она шла чуть впереди, испепеляя взглядом каждого, кто осмеливался задержать на нас взгляд дольше секунды. Когда какая-то рыжеволосая девица из «свиты» Рашида-Али открыла рот, чтобы что-то выкрикнуть в нашу сторону, Софи так выразительно закатила глаза и сделала такой шаг в её сторону, что та предпочла внезапно увлечься разглядыванием трещины на потолке.
Мы вели Дефне по коридору, стараясь максимально отвлекать её внимание.
— Смотри, какая странная птица за окном! — восклицала я, буквально поворачивая голову Дефне к стеклу, когда мимо нас проходила компания парней, вслух обсуждавших «страсти в актовом зале».
— Роза, это просто ворона, — недоуменно отзывалась Дефне, её голос всё ещё дрожал от пережитого вчера горя, и она, к счастью, была слишком погружена в свою личную драму с дорамой и разбитым сердцем, чтобы замечать косые взгляды.
В искуственной начался настоящий ад. Стоило нам войти, как гул голосов на мгновение стих, а затем возобновился с новой силой. Я видела, как по столам передают телефоны с тем самым видео.
— Ой, Софи, у меня, кажется, что-то в глазу! Посмотри скорее! — я заставила Дефне развернуться спиной к залу, якобы помогая Софи осмотреть моё веко. Мы стояли в нелепой позе, закрывая собой обзор для подруги, пока за нашими спинами проходила группа девушек, громко шептавших: «И как ей не стыдно было кричать на него?».
Я чувствовала, как по моей спине стекает холодный пот. Каждая секунда была борьбой. Мы с Софи работали как слаженный механизм: я забалтывала Дефне, рассказывая небылицы о планах на выходные, а Софи работала «вышибалой» на ментальном уровне, перехватывая любые попытки окружающих втянуть нас в скандал.
Когда кто-то из парней за соседней парты выкрикнул: «Эй, Роза, Рашид-Али просил передать...», Софи просто уронила на пол стеклянный кружку с соком, с оглушительным грохотом. В наступившей тишине она ледяным тоном произнесла:
— Руки дырявые сегодня. Дефне, отойди, не наступи на осколки.
Интерес к нам на мгновение угас, сменившись ворчанием уборщицы, и мы получили ещё несколько минут передышки. Это было изматывающе. Я чувствовала себя предательницей, скрывая правду, но глядя на бледную Дефне, я понимала — сейчас эта ложь была единственным лекарством, спасающим её от окончательного крушения.
Наступил час обеда — та самая большая перемена, которая для всей школы означала отдых и сплетни, а для меня превратилась в начало настоящей детективной охоты. Сидя за стулом в самом углу класса и делая вид, что увлеченно что-то записываю, я на самом деле сканировала зал. У меня была цель. Безумная, иррациональная, но единственная, которая заставляла моё сердце биться чаще: я должна была найти того парня из моего сна. Под
Проблема была в том, что память — вещь коварная. Я отчетливо, до дрожи в кончиках пальцев, помнила его губы — их изгиб, их тепло, то, как они прижимались к моей коже. Но стоило мне попытаться воссоздать в голове его лицо целиком, как черты расплывались, словно отражение в неспокойной воде. Я не могла просто подходить к каждому встречному и заглядывать в рот, изучая форму губ. Меня бы сочли сумасшедшей, а Рашид-Али точно решил бы, что я ищу повода для нового поцелуя. Это было слишком рискованно.
И тогда меня осенило. Спина. Я вспомнила его спину.
В ту призрачную ночь в моем воображении я изучила её до каждого миллиметра, до микроскопической детали. Я помнила разворот его плеч, ту самую ложбинку вдоль позвоночника и то, как напрягались его мышцы под моими руками. Ведь я же их поцарапала... В реальности, конечно, никаких следов от моих ногтей на живых парнях не будет, но я клянусь — я помню форму и объем этого тела так, будто обнимала его только секунду назад.
Я вытащила из сумки блокнот и начала лихорадочно делать расчеты, пока Дефне ковырялась в сумке, а Софи отгоняла взглядом любопытных среднеклассниц.
— Так, — шептала я себе под нос, прикрываясь ладонью. — В нашей школе примерно пятьсот парней. Если я буду проверять по десять спин в день, мне понадобится пятьдесят дней. Это почти два месяца! К тому времени я сама сойду с ума. А если увеличить до тридцати? Тридцать спин в день... Это значит, мне нужно обойти каждый класс, каждую раздевалку, каждый закоулок спортзала.
Я закусила губу, глядя на ровные ряды мужских спин в классе. Синие пиджаки, серые джемперы, широкие плечи спортсменов и узкие — отличников.
— Никто же не даст мне просто так потрогать свою спину, — удрученно подумала я. — Или обнять, чтобы почувствовать объем грудной клетки. Если я просто начну подходить сзади и прикладывать руки к лопаткам, меня исключат быстрее, чем я дойду до буквы «Б».
Я посчитала еще раз: если вычесть тех, кто явно не подходит по росту (тот парень был выше меня, но ненамного), останется около трехсот кандидатов. Если проверять по пятнадцать человек за перемену, то за пару недель я справлюсь. Но время! Время утекало сквозь пальцы, как песок. Конкурс, репетиции, скандальное видео, Али со своими красными глазами, Рашид-Али со своим преследованием... У меня физически не хватало часов в сутках, чтобы провести это «тактильное исследование».
Мой взгляд невольно упал на дальний столик, где сидел Али. Его спина сейчас была скрыта капюшоном и сутулостью спящего человека, но что-то в линии его плеч заставило мой карандаш замереть над блокнотом.
— Роза, ты что там рисуешь? — внезапно спросила Дефне, выныривая из своего оцепенения.
Я вздрогнула и захлопнула блокнот так быстро, что едва не прищемила пальцы.
— Ничего! Просто... наброски для костюмов. Нужно рассчитать объем ткани для мужских камзолов.
Софи подозрительно прищурилась, переводя взгляд с моего покрасневшего лица на блокнот, но, к счастью, промолчала. А я сидела, чувствуя, как внутри всё горит. Мой план был безумным. Но я знала: стоит мне один раз коснуться нужной спины, и я узнаю его из тысячи. Я узнаю его по тому, как всколыхнется моя душа.
До похода в столовую, пока Софи была занята воспитательной беседой с кем-то из младших классов, а Дефне уныло копалась в своей сумке, я поняла: мой час настал. План «Спина» официально вступил в фазу активного исполнения.
Я нырнула в самый длинный коридор западного крыла. Здесь всегда было столпотворение — старшеклассники подпирали стены, обсуждая игры и контрольные. Сотни мужских спин, выстроенных в неровные ряды, как экспонаты в музее, который я собиралась ограбить. Но как прикоснуться к ним ко всем и не прослыть городской сумасшедшей? Если я начну просто щупать их руками, через пять минут приедет санитарная машина.
Я глубоко вздохнула, поправила юбку и... приняла решение. Искусство требует жертв, а детективная работа — артистизма.
Я прикрыла глаза, представляя себя хрупкой балериной, потерявшей ориентацию в пространстве. Сделав глубокий вдох, я вытянула руки и начала кружиться. Раз, два, три — пируэт!
— Ой! — вскрикнула я, «случайно» врезаясь своей спиной в широкую лопатку какого-то десятиклассника.
Удар. Контакт. Мои рецепторы мгновенно передали сигнал в мозг: «Слишком костлявый. Не он».
Я не остановилась. Я продолжала вращаться, как заведенная юла, выделывая нелепые па среди ошеломленных парней. Мои волосы летали по воздуху, а я, зажмурившись для пущей убедительности, «влетала» спиной в каждого, кто попадался на пути.
— Ой, простите! Извините! Голова так закружилась, ох! — лепетала я, на самом деле работая спиной как высокоточным сканером.
Бам! «Слишком мягкий. Спортивная куртка скрадывает объем. Мимо».
Бум! «Этот слишком низкий, задела только его затылок. Фу, лак для волос!».
Парни в коридоре замирали, провожая меня недоуменными взглядами. Кто-то хихикал, кто-то испуганно прижимался к стене. Я выглядела как сломанная музыкальная шкатулка, которая сошла с ума и решила устроить кегельбан человеческими телами. Но мне было плевать. Я искала ту самую плотность, ту самую ширину плеч, которую мои пальцы царапали в полузабытьи сна.
Вылетев из коридора, я, не сбавляя темпа, «выкружилась» в школьный сад. Здесь было просторнее, и парни группами стояли у фонтана и под деревьями.
— Тра-ля-ля! — пропела я, изображая внезапный приступ вдохновения, и боком, изящно (как мне казалось) вписалась в спину капитана футбольной команды.
«Мышц много, но форма не та. Грубый. Нет».
Я кружилась по газону, задевая лопатками то одного, то другого. Со стороны это выглядело как странный ритуальный танец пьяной стрекозы. Я толкала их спиной, замирала на долю секунды, прислушиваясь к ощущениям своего позвоночника, и, разочарованно вздохнув, кружилась дальше.
— Эй, Роза, ты что, в балетную школу записалась? — крикнул кто-то из парней, когда я «отпружинила» от его спины.
— Репетиция! — выкрикнула я, едва не врезавшись в дерево.
Я проверила уже пятьдесят человек. Спины были разные: сутулые, прямые, узкие, чересчур широкие, пахнущие дезодорантом, старой кожей курток или школьным мелом. Но ни одна из них не отозвалась тем самым электрическим разрядом, который прошил меня во сне.
Я остановилась у края сада, тяжело дыша. Голова и правда начала кружиться по-настоящему. Моя юбка задралась, волосы превратились в гнездо, а парни вокруг смотрели на меня так, будто у меня выросла вторая голова.
— Так, — прошептала я, вытирая пот со лба. — Пятьдесят два человека — мимо. Осталось еще четыреста сорок восемь. Если я продолжу кружиться, меня стошнит раньше, чем я доберусь до столовой.
Я поправила одежду и, стараясь вернуть себе достоинство (которого после танца «пьяной юлы» осталось не так много), направилась к дверям столовой. Там, среди сотен обедающих, ждали новые спины. И где-то среди них — та единственная.
Мы вошли в столовую, и этот привычный гул голосов, звон вилок и запах запеканки показались мне невыносимо громкими. Мы с Софи буквально вели Дефне под руки, как раненого бойца. Она даже смотреть в сторону раздачи не хотела, её взгляд был прикован к собственным носкам туфель. Вся её былая жизнерадостность, та солнечная энергия, которая обычно заполняла любое пространство, выветрилась, оставив после себя лишь бледную, сухую оболочку. Казалось, вместе с тем злополучным письмом она потеряла не просто надежду, а сам смысл просыпаться по утрам.
Мы взяли подносы — сегодня давали что-то серое и неаппетитное, вполне под стать нашему настроению. Усадив Дефне на наше привычное место у окна, мы с Софи начали настоящий ритуал «оживления».
— Дефне, посмотри, какой сегодня сочный апельсин, — я осторожно переложила на её тарелку свои дольки, очищенные от косточек.
— И вот, возьми моё яблоко, оно сладкое, — добавила Софи, пододвигая к ней фрукты.
Раньше всё было наоборот: это Дефне всегда подкидывала нам лакомые кусочки из своей тарелки, смеясь и рассказывая очередную сплетню. Теперь же мы сидели в тягостной, ватной тишине. Дефне даже не подняла глаз на наши «подношения». Она просто смотрела в одну точку, механически ковыряя вилкой в рисе. Пять минут мы сидели так, словно на поминках собственного счастья.
И тут, разумеется, явился виновник торжества.
Рашид-Али подошел к нашему столику с подносом в руках. Его походка была такой легкой, будто он не разбил вчера сердце преданной ему девушки и не подставил меня под удар всей школы.
— Здорово, девчонки! — воскликнул он с такой обезоруживающей улыбкой, словно вчера мы все вместе пили чай, а не проклинали его в актовом зале.
Не дожидаясь приглашения — какой нахал! — он бесцеремонно отодвинул стул и приземлился прямо рядом со мной. Я почувствовала, как по моей коже пробежал мороз от этого вынужденного соседства. Его наглость не знала границ: он даже не спросил, занято ли место, не поинтересовался, хотим ли мы его видеть.
Дефне вздрогнула. Я видела, как её пальцы побелели, сжимая края подноса. Ни слова не говоря, она резко встала. Её стул со скрипом отъехал назад. Она подхватила свою еду и, ссутулившись, почти бегом направилась в самый дальний, темный угол столовой, лишь бы не дышать с ним одним воздухом.
Рашид-Али даже бровью не повел. Он проводил её равнодушным взглядом и тут же повернулся ко мне, подперев подбородок рукой.
— Ну, как настроение, Роза? — спросил он, глядя мне прямо в глаза с тем самым невыносимым блеском, который теперь вызывал у меня только ярость.
Софи не выдержала первой. Она так громко закатила глаза, что я почти услышала этот звук.
— Отстойно, — отрезала она, и в её голосе было столько яда, что хватило бы на целую змеиную ферму. — Идем, Роза. Почему-то аппетит пропал в одну секунду. Видимо, здесь внезапно испортился воздух.
Она схватила меня за руку и буквально выдернула из-за стола. Мы подхватили свои подносы и пошли прочь, оставляя Рашида-Али в полном одиночестве.
— Эй! Вы куда? — донеслось нам в спину его недоуменное восклицание, но мы даже не обернулись.
Мои пальцы всё еще дрожали от гнева. Я видела Дефне, которая сидела в углу, уткнувшись в пустую тарелку, и чувствовала, как во мне закипает желание вернуться и вылить остатки своего супа на эту безупречно уложенную голову Рашида-Али.
Тишина библиотеки после урока религии казалась мне оглушительной. Воздух здесь был пропитан запахом старой бумаги, типографской краски и чьей-то прилежной скуки, но для меня он был наполнен тяжестью невыученных формул. Физика. Слово, которое вызывало у меня нервную дрожь. Я искренне, всей душой ненавидела этот предмет с его холодными законами и бездушными векторами.
Мы с Али сидели за массивным круглым столом, друг напротив друга. Вокруг сновали ученики, шелестели страницы, кто-то шепотом спорил в проходах между стеллажами, но я была словно в вакууме. Мои мысли всё еще блуждали где-то в лабиринтах прошлого урока Ислама. Точнее, я пыталась вспомнить хоть слово из того, что говорила учительница пятнадцать минут назад, но в голове была лишь пустота, заполненная навязчивым образом из сна.
Мой безумный план со «спинами» не давал мне покоя. Взгляд невольно соскользнул на плечи Али. В груди шевельнулось опасное, жгучее любопытство: а что, если это он? Что, если под этим свитером скрывается именно тот рельеф, который я так отчаянно ищу? Я уже почти потянулась рукой через стол, но тут же встряхнула головой, отгоняя наваждение.
«Роза, приди в себя! Это невозможно! Сосредоточься на физике!» — приказала я себе, больно ущипнув под столом за колено.
Я подняла глаза на своего «наставника». Али сидел, ссутулившись, положив голову на локоть. Капюшон, в котором он прятался всё утро, наконец-то был спущен, открывая его взлохмаченные волосы. Глаза его были плотно закрыты, дыхание — глубоким и мерным. Он что, серьезно спит?
Весь сегодняшний день он напоминал тень самого себя. Эти красные, воспаленные глаза, эта непривычная для него вялость... Что с ним произошло? Неужели он не смыкал глаз всю ночь? В голове зароились вопросы: почему? Где он был? О чем думал? Но я тут же мысленно дала себе пощечину. «Кыш! Тебя это не касается! Это не твое дело, Роза Монклер!» — заклинала я себя, стараясь вернуть внимание к учебнику.
Но учебник был нем, а Али — единственный, кто мог перевести эти иероглифы на человеческий язык.
— Эй... Али! — прошептала я, но он не отреагировал.
Тогда я взяла карандаш. Сначала я осторожно, едва касаясь, ткнула тупым концом в его предплечье.
— Вставай, соня! Сколько бы ты ни устал, ты обещал помочь. Ты должен объяснять мне эти дурацкие законы термодинамики!
Он был словно каменное изваяние. Я начала действовать настойчивее, тыкая карандашом уже в плечо, чувствуя под тонкой тканью твердость его мышц. «Ну же, Али, не пугай меня», — пронеслось в мыслях.
И вот, он наконец пошевелился. Я замерла, задержав дыхание и не убирая карандаш. Он медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, провернул голову на сгибе руки, подставляя лицо тусклому свету библиотечных ламп.
Моё сердце пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой. Теперь я видела его лицо целиком, без преград и теней. Его черты в состоянии этого глубокого, почти болезненного сна казались мягче, без привычной маски суровости, но эта болезненная бледность и темные тени под глазами заставили меня невольно сжать пальцы на карандаше.
Мое сердце забилось где-то в самом горле, когда рука с карандашом окончательно оцепенела. Я замерла, боясь, что даже шорох моей ресницы может разрушить этот момент.
«А что, если это он?» — эта мысль ударила меня под дых. Мой взгляд, словно по собственной воле, скользнул к его губам. Это был идеальный шанс. Он спит, он не увидит моего безумного, почти фанатичного изучения его лица. Я подалась вперед, едва не касаясь грудью края стола, и впилась глазами в его рот. Я сравнивала их с тем призрачным образом из сна, перебирая в памяти каждую деталь, каждое ощущение...
Нет. Они были другими. Не те. Те, из сна, казались мне более... чужими? Но, признаться честно самой себе в эту секунду, губы Али были куда красивее. В них была какая-то строгая, благородная лепка, даже в состоянии покоя они казались выразительнее любого видения.
Но надежда умирает последней, а моя надежда была упрямой, как и я сама. «Может, я просто плохо разглядела их, пока он лежит? — лихорадочно соображала я. — Ракурс не тот, свет падает не так... Но спина! Спина не может врать».
Я поняла, что не успокоюсь, пока не получу доказательства. Действуя почти на инстинктах, я медленно встала, стараясь, чтобы стул не издал ни звука. Оглядевшись по сторонам, как заправский шпион — Софи нет, Дефне далеко, библиотекарьша занята книгами — я на цыпочках обошла стол. Достав телефон из кармана юбки, я затаила дыхание.
Щелк.
Я сфотографировала его со спины. Его плечи, даже в расслабленном состоянии, были широкими, а позвоночник прорисовывался под тканью ровной, сильной линией. Я смотрела на экран и уже представляла, как дома, закрывшись в комнате, загружу это фото в нейросеть. Я заставлю искусственный интеллект рассчитать каждый сантиметр, каждый изгиб его лопаток, смоделировать, как его спина будет выглядеть, когда он выпрямится в полный рост. Математика против магии сна — кто победит?
Но внезапно меня прошиб холодный пот. Если Али когда-нибудь — хоть на секунду! — увидит это фото в моей галерее, это будет конец. Это будет скандал похлеще того видео с Рашидом-Али. Он решит, что я одержима им, или, что еще хуже, решит, что я в него влюблена. Я поспешно спрятала телефон в карман, чувствуя, как он жжет мне бедро через ткань.
Пора было возвращаться в реальность. Физика сама себя не выучит, а Али явно не собирался воскресать из мертвых по собственной воле. Я вернулась на свое место, выпрямилась, как струна, и подготовилась. Нужно было что-то радикальное.
Я набрала в легкие побольше воздуха, трижды мысленно сосчитала — раз, два... на три я выпалила на всю библиотеку, вкладывая в голос весь свой актерский талант и искренний ужас:
— Али! Директриса идет! Вставай!
Эффект был мгновенным и сокрушительным. Али, словно подброшенный невидимой пружиной, резко вскинул голову. Его глаза, всё еще красные и затуманенные сном, в панике метались по сторонам.
— А?! Где?! — вырвалось у него хриплым, спросонья голосом.
Вокруг воцарилась гробовая тишина, которая через секунду сменилась шорохом. Десятки учеников за соседними столами синхронно обернулись, вытягивая шеи в поисках сурового силуэта директрисы. Пожилая библиотекарьша в очках на пол-лица поднялась со своего места и грозно приложила палец к губам, призывая нас к порядку.
— Простите, извините... — пролепетала я, краснея до корней волос и вжимаясь в стул под прицелом десятков недовольных взглядов.
Когда шум утих, я медленно повернула голову к Али. Он сидел, тяжело дыша, и его взгляд постепенно обретал фокус, останавливаясь на моем лице. В этом взгляде сейчас было столько всего — от остатков испуга до зарождающегося осознания того, что я его только что нагло и беспармонно обманула.
Тишина библиотеки, на мгновение взорванная моим криком, снова сомкнулась над нами, но теперь она была другой — густой и неловкой. Я чувствовала на себе колючий взгляд Али, в котором медленно угасал испуг и разгоралось глухое раздражение человека, которого вырвали из спасительного забытья.
— Встал? — прошептала я, стараясь придать голосу максимально невинное и заботливое звучание, хотя внутри всё еще подпрыгивало от адреналина и вида его заспанного лица. — Прости, если напугала, но нам ведь правда нужно делать физику. Время поджимает, Али.
Он ничего не ответил сразу. Медленно, словно каждое движение стоило ему невероятных усилий, Али провел ладонями по лицу, с силой вытирая глаза. Его пальцы на мгновение задержались на переносице.
— Да-да... — хрипло отозвался он, и этот надлом в его голосе заставил меня на секунду забыть о своем коварном фото в кармане. — Давай начнём.
Он пододвинул к себе тяжелый учебник, перелистнул несколько страниц и, указав пальцем на длинный абзац с определениями, велел мне учить теорию. Сам же уткнулся в какие-то записи, замирая над ними. Следующие десять минут прошли в вязком молчании. Я честно пыталась вникнуть в текст, но буквы плясали перед глазами, складываясь то в очертания его плеч, то в те самые красные прожилки в его глазах. Тишина давила на барабанные перепонки, прерываясь лишь шелестом страниц где-то в глубине зала.
Я не выдержала. Физика была слишком холодной для этого странного, наэлектризованного дня.
— Али, — позвала я, едва слышно коснувшись пальцами края его тетради.
Он не поднял головы, лишь коротко бросил, не прерывая чтения:
— Что?
— Ты понял сегодняшнюю тему по религии? — я закусила губу, глядя на его профиль.
Али на секунду замер, прежде чем ответить.
— Да. А что?
— Просто... я вообще не помню, о чём учительница говорила, — призналась я, и это была чистая правда, хотя причина моей амнезии была куда более постыдной, чем простая невнимательность. — Ты можешь мне объяснить? Мне же всё равно нужно будет готовиться к зачёту по пройденному, а я одна... я ничего не смогу. И ты всё же в этой теме... ну, ты в этой религии как рыба в воде.
Я замолчала, ожидая, что он сейчас съязвит или отправит меня перечитывать конспекты. Али сделал паузу, глядя куда-то сквозь стол. Казалось, он взвешивает свои силы, которых у него сегодня явно был дефицит.
— Ладно, — наконец произнес он, и его взгляд на мгновение смягчился. — Но я сам сегодня, честно говоря, не очень-то был внимателен. Голова тяжелая. Но я могу попробовать объяснить то, что сам уловил, и те выводы, которые из этого сделал. Пойдёт?
Я почувствовала, как внутри разливается теплое облегчение. В этот момент он не казался мне тем грозным и закрытым Али, которого все боялись. Он был просто парнем, который, несмотря на чудовищную усталость, готов был тянуть меня за собой сквозь дебри знаний.
— Да, конечно! — я закивала так активно, что одна прядь волос упала мне на лицо. — Это было бы просто здорово.
Я пододвинулась чуть ближе, опираясь локтями о стол и приготовившись слушать. В библиотеке стало как будто уютнее. Свет ламп перестал казаться тусклым, а ненавистная физика на мгновение отступила в тень, давая место чему-то более важному и сокровенному.
Али закрыл учебник по физике. Этот жест был медленным, почти церемониальным, словно он отодвигал в сторону всё мирское и суетное. Он потер переносицу, и когда его рука опустилась, я увидела, что его взгляд, до этого затуманенный сном, стал глубоким, как ночное небо над степью. В библиотеке всё так же шелестели страницы, но для меня пространство вокруг Али вдруг начало вибрировать от странной, тихой силы.
— Темой было доверие к Создателю — Таваккуль, — начал он, и его голос, все еще немного хриплый, зазвучал удивительно мелодично. — Учительница говорила о том, что человек должен привязать своего верблюда, а потом уповать на Аллаха. Это база. Но знаешь, забияка... я сидел там, на задней ряду, и думал о том, что скрыто за этими словами.
Он придвинул чистый лист бумаги и нарисовал одну единственную точку в центре.
— Таваккуль — это не бездействие. Это высшая форма активности души. Люди часто путают это с покорностью судьбе, но я выяснил для себя иное: это активное согласие с тем, что ты — не центр вселенной. Мы тратим столько сил на тревогу о завтрашнем дне, о том, как нас оценят, о том, что о нас скажут... Мы пытаемся контролировать шторм, забывая, что мы — лишь щепки в этом океане.
Али поднял на меня свои покрасневшие глаза, и в них промелькнула искра такой мудрости, которая никак не вязалась с его возрастом.
— Мое личное выяснение сегодня... оно в том, что истинное упование — это когда ты отдаешь всё, что у тебя есть, все свои старания, всю свою боль, а потом... отпускаешь результат. Это как прыжок со скалы в полной темноте с абсолютной уверенностью, что внизу тебя ждут руки Отца. Если ты искренне веришь, что Тот, Кто создал звезды, заботится и о биении твоего сердца, то страх исчезает. Остается только чистое действие. Ты делаешь шаг не потому, что уверен в успехе, а потому, что это — твой путь. А результат... результат уже написан в Книге, которая была завершена еще до твоего рождения. Это дает невероятную свободу, забияка. Свободу быть собой, не боясь проиграть. Ведь проигрыша не существует, если ты в руках Всевышнего. Каждое падение — это просто новый способ научить тебя летать.
Он замолчал, и тишина в библиотеке вдруг стала густой, как мед. Его слова не были просто пересказом урока; они были частью его самого, его ночных бдений и той усталости, что сквозила в каждом жесте.
Я слушала его, и во мне что-то медленно, со скрипом, поворачивалось. Я — христианка. Я выросла на других молитвах, в тени других храмов, под другими иконами. Но то, что он говорил сейчас... оно прошивало меня насквозь, минуя все догмы и различия в названиях.
Я смотрела на Али, и его лицо в полумраке библиотеки вдруг показалось мне ликом странника, который нашел колодец в пустыне и теперь милостиво дает мне испить. Каждое его слово о «прыжке в темноту» отзывалось во мне болезненным узнаванием. Разве не так я чувствую себя каждый раз, когда выхожу на сцену или думаю о завтрашнем дне? Разве не в этом поиске «рук, которые подхватят», проходит вся моя жизнь?
Осознание ударило меня, как холодная волна. Мы такие разные — по крови, по вере, по именам, которыми называем Бога. Но в эту секунду, глядя на его изможденное лицо, я почувствовала, что наши души стоят на одной и той же вершине, глядя в одну и ту же бездну. Его «Таваккуль» и мое «Да будет воля Твоя» сплелись в один тугой узел.
Я вдруг поняла, почему он так устал. Он не просто не спал — он боролся. Он искал этот покой внутри шторма, о котором рассказывал. И то, как он описывал доверие Создателю... это было так красиво и так страшно одновременно. Я почувствовала, как по моей спине пробежал холод, а глаза защипало от невыплаканных слез.
Боже, как же я была слепа, считая его просто холодным и высокомерным. За этим льдом скрывался пожар такой силы, что он выжигал его изнутри, оставляя лишь эти красные глаза и тихий, мудрый голос. Я — Роза, дочь Мадлен, воспитанная в традициях своей церкви, вдруг почувствовала, что истина не имеет границ и паспортов. Она пахнет так же, как и его слова — чистотой, вечностью и легким ароматом роз, который, казалось, снова заполнил пространство между нами.
Я смотрела на него и видела не просто сокурсника или наставника по физике. Я видела человека, который верит так сильно, что это причиняет боль. И в этот момент мне захотелось не просто «проверить его спину» или изучить губы. Мне захотелось коснуться самой его сути, чтобы понять, как можно быть таким твердым и таким хрупким одновременно.
Темнота в комнате была густой и мягкой, как бархат, но она не приносила мне покоя. Я лежала на втором ярусе кровати, вжимаясь лицом в холодный бок своего плюшевого пингвиненка. Он — мой единственный немой свидетель, единственный, кто знает, сколько слез впиталось в его синтетический мех за эти бесконечные дни.
Сегодняшняя репетиция прошла без Рашида-Али, и я вознесла за это безмолвную благодарность небу. Вместо вальса и удушающего запаха его запаха была работа с «мачехой» и «сводными сестрами». Я кривлялась, изображала Золушку, старалась попадать в такт, и, кажется, у меня получалось. Маска актрисы сидела плотно, скрывая всё, что клокотало внутри. Но сейчас, в тишине спальни, маска сползла, обнажив зияющую пустоту.
Я до боли, до физической ломоты в костях скучаю по Луи. Не так, как раньше, когда я думала, что это любовь на всю жизнь, нет. Теперь это другая тоска — чистая, глубокая, по человеку, который был моей опорой. Я скучаю по другу, с которым можно было молчать часами. И тетя Изабелла...
Боже, это слово «инсульт» звучит как смертный приговор, как удар бича. До сих пор не могу осознать, что женщина, которая была воплощением жизни и тепла, сейчас лежит неподвижно, а её жизнь висит на тончайшей нити, которая может оборваться в любую секунду. Как я могу быть здесь? Как я могу учить физику, обсуждать Таваккуль в библиотеке, кружиться балериной в коридоре, когда там, далеко, рушится мир людей, которых я люблю? Я чувствую себя предательницей. Моя жизнь продолжается, а её — застыла на краю бездны. Мне нужно быть там. Поддержать Луи, держать тетю Изабеллу за руку, просто дышать с ними одним воздухом.
Я посмотрела вниз. Софи и Дефне уже спали, их мерное дыхание наполняло комнату уютным домашним звуком, который сейчас казался мне чужим. Я действовала как во сне. Осторожно, стараясь не скрипнуть ни одной ступенькой лестницы, я спустилась на пол. Босые ноги коснулись холодного линолеума, и этот холод придал мне решимости.
Я вышла в темный коридор общежития. Здесь пахло хлоркой и пылью, а тусклый свет аварийной лампы рисовал на стенах длинные, зловещие тени. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Я сделала глубокий, судорожный вдох, чувствуя, как легкие наполняются тяжелым ночным воздухом. Мои пальцы дрожали, когда я разблокировала телефон. Я знала, что шансы уговорить отца стремятся к нулю. Вероятность того, что он согласится сорвать меня с учебы и увезти туда, в этот эпицентр горя, не составляла и пятидесяти процентов. Но я не могла не попытаться.
Я нашла в контактах «Папа» и нажала на кнопку вызова. Смартфон прильнул к моему уху, и я услышала первый, бесконечно долгий гудок.
— Пожалуйста, папа... — прошептала я в пустоту коридора. — Пожалуйста, услышь меня.
Этот звук гудков казался мне ударами пульса. Я закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладной стене, и приготовилась к самому сложному разговору в моей жизни. Я должна была найти такие слова, которые пробили бы его броню рациональности. Я должна была убедить его, что моё место сейчас не за партой, а рядом с теми, чье сердце разрывается на части.
Холод коридорных стен просачивался сквозь тонкую ткань моей пижамы, но внутри меня жгло невидимое пламя. Я прижала телефон к уху так сильно, что край корпуса больно впился в кожу. Каждый гудок отдавался в моем затылке тяжелым, монотонным ударом молота. Один, два, три... На пятом я почти отчаялась, решив, что он спит или намеренно игнорирует мой звонок. Но на мучительном шестом гудке в трубке что-то щелкнуло.
— Алло, — прозвучал его голос. Глубокий, ровный, пугающе спокойный.
Мое сердце совершило кульбит и застряло где-то в горле. После того кошмара с лестницей, после всех этих криков, Селин и ледяного молчания отца, каждый разговор с ним превратился в минное поле. Раньше мы были близки, а теперь между нами разверзлась пропасть, заполненная неловкостью и взаимными обидами. Я чувствовала себя чужой, пытаясь подобрать слова к человеку, который когда-то был моим миром.
— Алло? Здравствуй, папа... — мой голос дрогнул, но я заставила себя продолжать. — Это я, Роза. Как ты? Как Селин? А братья как, всё ли у них в порядке?
Я старалась звучать мягко, по-дочернему заботливо, хотя упоминание Селин отозвалось в груди тупой, ноющей болью.
— Да, Альхамдулиллах в любом положении, — ответил он с той самой интонацией, которая всегда означала, что разговор будет коротким. — Всё хорошо. А сама как? Почему так поздно звонишь? Что-то случилось? В школе проблемы?
— Я тоже нормально, — быстро вставила я, боясь, что он повесит трубку. — Просто я ждала, когда ты освободишься. Ты же обычно в это время в офисе бываешь, занят делами...
— Нет, я сейчас в больнице, с Селин, — отрезал он. — Завтра её уже выписывают домой.
Ревность — острая, колючая, несправедливая — мгновенно обожгла мне кожу. Он там, рядом с ней, ловит каждое её желание, окружает заботой, в то время как я здесь, одна в темноте коридора, пытаюсь выпросить каплю его внимания. Но я проглотила этот ком обиды. Сейчас было не время для личных счетов.
— А-а... это хорошо, — выдавила я из себя подобие радости. — И, отец... я на самом деле хотела у тебя кое-что спросить. Очень важное.
В трубке послышался его сухой, короткий смешок.
— Так и знал. Было подозрительно, что ты вдруг начала так вежливо спрашивать обо всех сразу. И что же ты хотела? Деньги? Они что, уже закончились?
— Нет, папа, не деньги, — я заговорила быстрее, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Просто я слышала, что ты собираешься в Париж. Проведать тетю Изабеллу. И... я бы тоже очень хотела поехать с тобой. Пожалуйста, пап. Я так сильно скучаю по ним, я места себе не нахожу от волнения. Луи и тетя Изабелла сделали для нас так много... Они были рядом, когда нам было плохо. А теперь они остались совсем одни в самые черные дни своей жизни. Мы просто обязаны, понимаешь, обязаны быть там! Пожалуйста, отец, возьми меня с собой. Хотя бы на пару дней.
Я затаила дыхание. Мне казалось, что через тысячи километров я слышу, как он хмурится. В моей голове уже рисовались картины парижских госпиталей, бледного лица Луи и того, как я обнимаю его, давая понять, что он не один.
— Мне приятно слышать такие слова от тебя в адрес Изабеллы и Луи, Роза, — произнес отец после долгой, невыносимой паузы. Его голос стал странно тихим, почти бесцветным. — Это достойно. Но... в этой поездке уже нет нужды. Не переживай больше об этом.
— Что? Как это — нет нужды? Папа, но как же... — я задохнулась от непонимания. — Ведь ей же плохо, ведь Луи...
Я не успела договорить. В трубке раздался короткий, безжалостный писк. Связь оборвалась. Папа просто бросил трубку, оставив меня стоять в пустом, гулком коридоре с пульсирующим телефоном в руке.