Не та Роза

Уши уже буквально ныли, пульсируя от миллионов гудков ожидания, которые один за другим разбивались о глухое, равнодушное молчание на том конце провода. Я стояла в пустом коридоре, прижав ледяной корпус телефона к щеке, и чувствовала, как с каждым сигналом внутри закипает колючая, как иней, ярость. Отец всё не брал трубку.

Здесь, в коридоре, было чертовски холодно. Сквозняк пробирался под тонкую хлопковую пижаму, заставляя кожу покрываться мурашками, но я упрямо игнорировала дрожь. Если я сейчас сдамся и зайду в комнату, девочки могут проснуться. Софи и Дефне спят чутко, а я не собираюсь смыкать глаз, пока не узнаю, что же именно он имел в виду в том разговоре. Что скрывается за этой его вкрадчивой интонацией, за многоточиями, которые он расставляет в конце каждой фразы, словно ловушки?

На мгновение в голову закралась предательская мысль: «Может, всё-таки потихоньку проскользнуть внутрь и притащить худи? Согреться?». Но я тут же яростно отогнала её. Нет, нет и еще раз нет! Роза Монклер не идет на компромиссы с собой. Раз решила стоять здесь и ждать ответа — значит, буду стоять до конца, даже если превращусь в ледяную статую в этом темном пролете. Мое упрямство всегда было моим проклятием и моей главной силой.

На фитфиллионовый раз я, уже почти механически, нажала на «звонить». Сердце замерло. Пошёл один короткий, обнадеживающий гудок… но вслед за ним раздался резкий, противный длинный писк, от которого заложило ухо. А затем — этот монотонный, лишенный всяких эмоций женский голос:

— Абонент недоступен или отключён. Пожалуйста, перезвоните позже…

Я сжала телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. Вот же! Просто невероятно! Ему я просто надоела, мои звонки стали для него назойливым шумом, и он решил проблему самым простым и грубым способом — просто выключил телефон?

Гнев, горячий и неуправляемый, окончательно вытеснил холод. В голове пульсировала только одна мысль. Ну что ж, папа, раз ты не хочешь говорить по-хорошему и через экран… значит, придется лично проведать тебя. Ты думал, что выключенный телефон станет стеной между нами? Ошибка. Для меня нет закрытых дверей, особенно когда дело касается правды, которую ты так старательно прячешь за своими словами.

Я оттолкнулась от стены, чувствуя, как решимость наполняет каждую клеточку тела. Плевать на холод, плевать на поздний час. Я разузнаю всё, даже если мне придется перевернуть весь дом вверх дном.

— Ну, держись, — прошептала я в пустоту коридора.

«Где находится он сказал? В больнице?» — эта мысль пульсировала в висках, как набатный колокол. Что же, папочка, жди меня там. Надеюсь, ты готов к моему визиту так же серьезно, как к выбору своей «жёнушки».

Я выскользнула из крыла общежития, так и не захватив с собой верхнюю одежду. Ночной воздух вонзился в кожу тысячами ледяных игл, бесцеремонно пробираясь под тонкую ткань. Мои руки мгновенно покрылись пупырышками — кожа стала похожа на кожу курицы без перьев, жалкое и комичное зрелище, если бы мне не было так чертовски решительно всё равно. Зубы начали выбивать мелкую дробь, но я стиснула их так сильно, что челюсть заломило.

Фонарик на телефоне я включать не стала. Лишний свет сейчас был моим главным врагом. В коридорах царил вязкий, серый сумрак, в котором знакомые предметы превращались в причудливых чудовищ. Я шла почти на ощупь, то и дело едва не спотыкаясь о неровности пола или края ковров. Мой взгляд метался: я то смотрела под ноги, боясь выдать себя лишним шумом, то всматривалась в бесконечную даль коридора.
Впереди была самая сложная часть пути. Пост бабушки Нуртен. Она была как бессменный страж этих стен, и я знала, что сейчас она, скорее всего, прилипла к экрану, завороженно следя за очередными перипетиями своих бесконечных турецких сериалов. Громкие стенания героев из динамиков телевизора были моим единственным шансом.

Я затаила дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Встав на самые кончики пальцев ног — балетная привычка, которая сейчас могла спасти мою жизнь — я буквально поплыла вдоль стены мимо её каморки. Из-за двери доносился надрывный голос актера:
«Sevdam, affet beni!» (Любовь моя, прости меня!).

— Тебе бы тоже стоило попросить прощения, папа, — одними губами прошептала я, миновав «опасную зону».

Каждый шаг казался вечностью. Наконец, впереди забрезжил тусклый свет от стеклянных вставок входной двери. В фильмах про побеги в такие моменты двери всегда оказываются заперты наглухо, и героине приходится ждать своего «рыцаря», который возникнет из темноты с ключами или ломом. Но я знала: в моей истории рыцари либо слишком заняты суровостю, либо вообще существуют только на бумаге. Мне некогда было ждать спасения со стороны.

Я осторожно, стараясь не дышать, протянула руку к массивной металлической ручке. Она была ледяной, под стать моему настроению. Надавила… и почувствовала благословенное сопротивление, сменившееся легким щелчком. Открыто.

Слава Богу. Мой побег продолжался без посторонней помощи. Тяжелая дверь поддалась, впуская внутрь поток еще более холодного, но такого желанного ночного ветра. Я сделала шаг в темноту, оставляя за спиной душный уют общежития и навязчивые мысли о сериалах Нуртен. Больница ждала меня, а вместе с ней — и правда, которую я собиралась вырвать у отца лично.

Побег шел слишком гладко, и это пугало. В моем мире за каждую крупицу удачи приходится платить тройную цену, и Небеса, видимо, уже готовили мне счет за ту незапертую дверь. Я стояла перед массивными коваными воротами общежития, которые в ночи казались челюстями гигантского зверя. По доброте жизни — а точнее, по её ироничному закону — если одна дверь открывается сама собой, то следующая обязательно будет заперта на все засовы.

Минус тебе, Роза. Ворота закрыты. Классно.

Я окинула взглядом черные металлические прутья. Слава Богу, на верхушку еще не додумались приварить шипы или пустить ток, иначе мой путь закончился бы, не успев начаться. Хотя эти декоративные острия на лицевой стороне ворот тоже не внушали доверия.

— Ну что ж, тряхнем стариной, — прошептала я, стараясь унять дрожь.

Холодный металл обжег ладони, когда я ухватилась за перекладину. Я подтянулась, чувствуя, как мышцы протестуют против такого «фитнеса» среди ночи. Даже штаны мешали, но я упрямо лезла выше, цепляясь носками кроссовок за выступы ковки. Ветер наверху был еще злее; он рвал мою тонкую одежду, словно пытаясь столкнуть меня назад, в безопасность сонного здания.

Добравшись до самого верха, я на секунду замерла, балансируя на узком гребне. Внизу расстилалась свобода — темная, пугающая, пахнущая сырой землей и хвоей. До земли оставалось всего ничего, какой-то метр два, может, чуть больше. В голове промелькнула мысль: «Просто прыгай, Роза, это же так просто».

Я сгруппировалась и оттолкнулась, готовясь к мягкому приземлению. Но в ту же секунду мир резко дернулся. Вместо того чтобы ощутить подошвами твердую почву, я почувствовала резкий рывок в районе спины и плеча.
Ужасающий звук рвущейся ткани — хр-р-р-рч — прорезал ночную тишину.

Я не упала. Я зависла.
Острые декоративные шипы на лицевой стороне ворот, мимо которых я так неосторожно пролетала, впились в мою одежду, словно когти хищника. Я дернулась, но стало только хуже — ткань натянулась, впиваясь мне в кожу. Мои ноги болтались в жалких восемьдесят сантиметрах от земли, но я была беспомощна. Я висела на этих воротах, как сломанная кукла, выставленная на позор всему миру, и ледяной ветер издевательски трепал подол моего несостоявшегося триумфа.

— Черт… черт, черт! — зашипела я, пытаясь дотянуться рукой до места зацепа, но руки не слушались от холода.

Это было не просто фиаско. Это был капкан. Я застряла между своим прошлым в общежитии и призрачным будущим в больнице, и сейчас, в этой нелепой позе, я чувствовала себя самой глупой Монклер за всю историю рода. Что, если кто-то выйдет? Что, если Нуртен решит проветрить каморку?

Я висела, глядя на темную дорогу под ногами, и в голове билась только одна мысль: только бы не пришел никакой «рыцарь». Только бы не сейчас.

Ой. Беда — это слишком мягкое слово для того кошмара, в который превратилась моя жизнь за считанные секунды. В этот момент я почувствовала себя не просто глупой девчонкой, а какой-то позорно пойманной преступницей, которую привязали за шею и оставили медленно задыхаться в назидание остальным. Словно невидимый кукловод натянул нити, и теперь я, беспомощная марионетка, болтаюсь на холодном ветру, ожидая конца.

Ткань пижамы, зацепившаяся за коварные шипы, безжалостно натянулась вверх. Я почувствовала, как ледяной ночной воздух жадно лизнул мою открывшуюся кожу — живот и спина оказались обнажены перед этой темнотой. Я судорожно прижала руки к телу, пытаясь прикрыться, защититься от этого унизительного холода, но ситуация становилась катастрофической. Горловина футболки, натянутая весом моего собственного тела, превратилась в удавку. Она впилась в горло, сдавливая гортань и безжалостно перекрывая доступ к драгоценному воздуху.

— Кх-кх... — я зашлась в сухом, надрывном кашле, который отозвался болью в груди.

Паника, настоящая, первобытная паника затопила сознание. Я судорожно хваталась пальцами за воротник, пытаясь оттянуть его, дать себе хоть один глоток кислорода, но всё было напрасно. Ткань сидела намертво. Я попыталась рвануться вперед, вырвать одежду из зубов этих проклятых шипов, но гравитация была против меня — я лишь сильнее затягивала петлю на собственной шее.

Неужели это всё? Неужели я — Роза Монклер, умрет вот так — нелепо повиснув на заборе общежития, как тряпичная кукла? Здесь, в темноте, среди запаха мокрого асфальта и безразличных звезд?

«Н-надо позвать на помощь... Срочно!!!» — эта мысль билась в мозгу, как пойманная птица.
Я широко открыла рот, пытаясь вытолкнуть из себя крик, призыв, хоть какой-то звук, который услышала бы бабушка Нуртен за своими сериалами. Но из горла вырывался лишь сиплый, едва слышный хрип. Голоса не было. Воздуха не хватало даже на вдох, не то что на крик. Перед глазами начали плясать темные пятна, а в ушах зашумело, заглушая свист ветра.

В последней отчаянной попытке спастись, я начала неистово махать ногами. С теми крохами сил, что еще оставались в моем слабеющем теле, я начала пинать металлические прутья ворот. Бам! Бам! Бам!

Гулкие удары разносились в тишине двора, как погребальный звон. Я колотила по металлу, надеясь, что этот грохот станет моим голосом, моим последним шансом быть замеченной, прежде чем тьма окончательно сомкнется над моей головой. Каждое движение отдавалось новой вспышкой удушья, но я продолжала биться, потому что сдаться — значило умереть прямо здесь, на глазах у молчаливого железа.

Всего пять минут назад моей единственной целью было стать невидимее тени, проскользнуть мимо самого мелкого насекомого и не потревожить ни единого сна в этом здании. Но как же быстро меняются приоритеты, когда на кону стоит сама жизнь. Сейчас мне было плевать на скрытность. Я была готова на всё: на бесконечные нотации бабушки Нуртен, на самое суровое исключение из школы, на ледяной гнев отца, который заставит меня запереться в комнате на годы. Плевать. Просто... просто я должна выжить. Выжить!!!

Но металл ворот оставался безучастным к моей яростной борьбе. Каждый удар моих ног о прутья отдавался в голове тупой болью, но шум казался слишком тихим в этой вязкой ночной тишине. Силы, которые я так бережно копила для своего «великого расследования», вытекали из меня, как вода сквозь пальцы. Перед глазами всё поплыло, превращаясь в причудливый калейдоскоп из черных ветвей деревьев и тусклых звезд.

Никто не выходил. Ни один свет не зажегся в окнах общежития. Мой отчаянный стук, мой грохот по железу — всё это было лишь пустым звуком. В этот момент пришло страшное, леденящее осознание: я никому не интересна. В этом огромном мире, в этой элитной школе, в этой холодной семье я — лишь строчка в списке, которую легко вычеркнуть. Из глаз хлынули слезы. Они были такими горячими, что казались обжигающими, почти кровавыми на фоне ледяного ветра. Они стекали по вискам, затекая в уши, смешиваясь с потом и отчаянием.

И тогда я сдалась.

Тот стержень внутри меня, который всегда заставлял Розу Монклер держать голову высоко, просто переломился. Мои руки, до побелевших костяшек судорожно цеплявшиеся за воротник футболки в жалкой попытке создать щель для воздуха, обессиленно соскользнули вниз. Они повисли плетьми, тяжелые и чужие. Ноги, которыми я только что колотила по воротам, тоже замерли, вытянувшись и обмякнув, как у безжизненного тела.

Я больше не боролась с гравитацией. Я просто позволила ей медленно затягивать узел. Воздух входил в легкие по миллиметру, со свистом и хрипом, но этого было мало, слишком мало. Сознание угасало, как догорающая свеча на ветру. И в этот последний миг, когда тьма уже начала смыкаться у самых зрачков, с моих пересохших, молящих губ сорвался звук. Это не был крик — это был глухой, бесконечно разочарованный и беспомощный стон, облеченный в слова, которых я, никогда раньше не произносила и даже не знала:

— А-Аллах... п-помоги...

Мир вокруг меня начал стремительно тускнеть, пока окончательно не превратился в сплошное черное полотно. Звуки ветра, лязг металла, шум собственной крови в ушах — всё это вдруг отдалилось, словно я погружалась под воду, в глубокую, безмятежную пучину. Боль в горле притупилась, сменившись странным, обволакивающим онемением. Веки стали непосильно тяжелыми, и я позволила им опуститься.

И у меня закрылись глаза... и... наверное, я умерла.

Странно, но страх исчез. На его место пришло какое-то пугающее, но долгожданное облегчение. Ну и ладно. Пусть всё закончится именно так. Если цена моей свободы от этого вечного холода и лжи — вот эта нелепая смерть на кованых воротах, то я готова её заплатить. Ведь там — в небе, за чертой этой бесконечной ночи — меня будет встречать мама.

Я почти видела её силуэт, сотканный из мягкого, теплого света, такого непохожего на бездушные люстры нашего особняка. Она протягивала ко мне руки, и в этом жесте было столько покоя, сколько я не знала за все годы после её ухода. Наконец-то закончатся все эти изматывающие переживания, вечные тревоги, ожидание удара в спину и попытки соответствовать чужим ожиданиям. Хотя бы там, в этой безмолвной вышине, я буду по-настоящему счастлива. Не той фальшивой радостью, которую я демонстрировала на приемах отца, а истинной, тихой и глубокой.

И потом никто... клянусь, никто и никогда больше не сможет разлучить меня с ней. С мамой. С единственным человеком в этом огромном, жестоком мире, который действительно меня любил. Не за успехи в школе, не за статус «дочери Виктора Монклер», не за послушание или красоту, а просто так. По-настоящему.

Я чувствовала, как моё тело становится невесомым, как будто нити, державшие меня на земле, одна за другой обрывались. Узел на шее больше не казался петлей — он казался последним препятствием перед прыжком в вечность. Я сделала свой выбор. Я перестала бороться. В этой густой темноте, перед тем как окончательно потерять себя, я в последний раз улыбнулась одними мыслями, чувствуя, как ко мне возвращается тепло маминых рук.

Мир исчез. Остались только мы. Только правда. И только бесконечный, никем не нарушаемый покой.