Не та Роза

Тьма, которая казалась окончательной и вечной, вдруг начала истончаться. Это не был резкий свет, скорее медленное, вязкое прояснение, будто кто-то разбавлял черную тушь каплей молока.

Я всё еще не понимала, где я, но ощущения начали возвращаться, пробиваясь сквозь онемение. Мои ноги, которые еще недавно в агонии пинали прутья, теперь безжизненно болтались в воздухе, но я больше не чувствовала под спиной безжалостный, ледяной металл ворот. Вместо него было что-то иное - чье-то живое тепло, чьи-то руки, надежно удерживающие мое обмякшее тело. Однако левая рука всё еще странно зависала, а колени мерно покачивались в такт чьим-то шагам. Шаг - и легкий толчок, шаг - и едва уловимое подпрыгивание. Над кожей всё так же издевательски проносился холодный ветер, но теперь он не казался смертельным.

Самое главное - удавка исчезла. Горло больше не было зажато в тиски, оно было свободно, но каждый вдох отдавался внутри пульсирующей, жгучей болью, словно я наглоталась битого стекла. Спина и задняя часть шеи, там, где ткань футболки тянула меня вверх, горели огнем. По этой линии, от затылка до поясницы, разливался жар, смешанный с ритмичным биением крови в висках.

Сил не было совсем. Даже на то, чтобы просто осознать свое существование. Я чувствовала, что я... двигаюсь. Но не сама. Меня несли. Я была чьим-то грузом, хрупким и поломанным. В голове стоял гул, похожий на шум далекого океана, сквозь который прорывались голоса - нечеткие, размытые, будто миражи в пустыне. Они то приближались, то тонули в этом гуле.

«Так я умерла или нет?» - этот вопрос лениво плавал в моем сознании.

Мне одновременно хотелось двух невозможных вещей: распахнуть глаза, чтобы увидеть лицо своего спасителя (или своего палача), и в то же время - снова провалиться в ту бездонную черную яму, спрятаться во тьме, просто уснуть. Я чувствовала себя так, будто из меня выкачали всю жизнь до последней капли.

Собрав все остатки своей воли, накопив внутри себя силу размером с крохотную пылинку, я сделала невероятное усилие. Мои веки, тяжелые, словно отлитые из свинца, дрогнули. Я приоткрыла их совсем чуть-чуть - на двадцать пять процентов, не больше. Даже на половину не хватило сил.

Мир встретил меня ослепительным, враждебным сиянием. Какие-то лучи, яркие и резкие, впились в мои зрачки, мешая разглядеть хоть что-то. Всё плыло, как в мареве, дрожало и плавилось в этом нестерпимом свете. Я отчаянно пыталась сфокусировать взгляд на лице того, кто меня нес, пыталась понять - это человек? Или уже тот свет? Но контуры двоились, превращаясь в бесформенные пятна. Мои веки, лишенные опоры, снова поползли вниз под собственной тяжестью. Тьма вернулась, и я окончательно вырубилась.

Боже, как это смешно и жалко. Я не смогла удержать глаза открытыми даже на десять секунд. Какое позорище. «Вот я слабая, никчёмная кукла», - пронеслось в угасающем мозгу. А что, если это был тот самый «рыцарь», о котором я мечтала пять минут назад? А если это был какой-нибудь ангел-красавчик, спустившийся с небес, чтобы спасти непутевую дочь Виктора Монклер? А я... я просто закрыла глаза, так и не узнав правды. Вот же никчёмная! Настоящая катастрофа, а не героиня...

***

Сознание возвращалось ко мне неохотно, толчками, словно старый механизм, который долго пытались завести на морозе. Первое, что я почувствовала - это невыносимая, ритмичная пульсация в висках, будто внутри черепа кто-то методично бил в железный гонг. В ушах стоял тонкий, сверлящий писк, от которого хотелось зажмуриться до искр.

Я инстинктивно схватилась за голову, пытаясь унять эту бурю. Моя левая ладонь нащупала под собой какую-то ровную, прохладную поверхность - кажется, кушетку или кровать. Опираясь на нее, я начала медленно, сантиметр за сантиметром, приподнимать свое отяжелевшее туловище. Но стоило мне оторвать спину от опоры, как мир вокруг совершил безумный кувырок. Комната поплыла, потолок и пол поменялись местами, и я уже была готова позорно рухнуть в любую сторону, окончательно сдавшись этой тошнотворной качке.

В ту же секунду я услышала чей-то короткий, удивленный вдох - в нем слышалось неприкрытое беспокойство. И прежде чем я успела коснуться пола, чьи-то сильные, но удивительно нежные руки подхватили меня под спину, мягко возвращая равновесие и не давая упасть.

Я начала медленно открывать глаза. Свет - яркий, безжалостный, почти стерильный - мгновенно ударил по зрачкам, заставляя их сжаться от боли. Первые несколько секунд я видела лишь плывущие пятна и чей-то размытый силуэт, колеблющийся, как марево над раскаленным асфальтом. «Это он? Тот, кто нес меня?» - пронеслось в голове. Мои мысли всё еще путались: «Я умерла? А мертвые видят сны или это затянувшееся видение?».
Но зрение, наконец, решило смилостивиться надо мной. Туман начал рассеиваться, очертания стали четкими, и я замерла, забыв, как дышать.

Передо мной была девушка.
Стоп. Что?! Девушка? Не рыцарь из моих девичьих грез, не грозный отец и даже не Али.

- Очнулась наконец, - её голос прозвучал как тихая мелодия, в которой сквозила искренняя тревога. - Как ты себя чувствуешь? Голова сильно болит? А шея?

Я не отвечала. Я просто смотрела на нее, не в силах отвести взгляд. Не знаю, была ли она земным существом или ангелом, спустившимся в этот холодный мир, но её красота была ошеломляющей, почти нереальной.

Её лицо казалось высеченным из чистейшего фарфора - безупречно гладкая, матовая кожа, которая, казалось, светилась изнутри каким-то мягким лунным светом. На этом светлом полотне особенно ярко выделялись глаза - глубокие, темно-карие, цвета крепко заваренного кофе или дорогого темного янтаря. В них отражалось столько сочувствия, что мне на мгновение стало неловко за свой нелепый «побег». Прямой, идеально ровный нос придавал её лицу благородную строгость, а густые, но безупречно аккуратные темные брови подчеркивали выразительность взгляда.

Но ресницы... Боже, я никогда не видела таких ресниц. Они были неестественно длинными и густыми, отбрасывая на её фарфоровые щеки пушистые тени каждый раз, когда она моргала. Её губы, пухлые и нежно-розовые, сейчас были слегка приоткрыты в ожидании моего ответа, приоткрывая ровный ряд ослепительно белых зубов.

Венцом этой неземной красоты были волосы - копна непокорных, пружинистых кудрей, которые каскадом рассыпались по её плечам, обрамляя лицо диким и одновременно изящным нимбом. Она выглядела так, будто сошла с полотна какого-нибудь мастера эпохи Возрождения, решившего изобразить идеальную чистоту и милосердие.

Я смотрела на неё, широко открыв глаза, и всё, что я могла думать в этот момент, заглушая боль в шее и гул в голове: «Кто ты? И в каком из миров я сейчас нахожусь?». Она держала меня так бережно, словно я была сделана из тончайшего стекла, которое могло разбиться от одного неосторожного вздоха. И эта тишина между нами, наполненная её ожиданием и моим изумлением, казалась бесконечной.

В тот момент, когда я всматривалась в её лицо, откуда-то сверху, словно по воле невидимого режиссера, пробился косой, ослепительно-золотой луч света. Он мягко коснулся её кудрей, заставляя каждую прядь сиять, как нимб, и разлился по её фарфоровой коже теплым сиянием. Это было слишком красиво, чтобы быть правдой. В моей затуманенной голове окончательно утвердилась только одна мысль.

- Ты... ты ангел? - выдохнула я, почти не слыша собственного голоса.

Мой взгляд, застывший в немом благоговении, жадно изучал её черты, ожидая, что она вот-вот расправит крылья. Но выражение лица девушки изменилось: её брови взлетели вверх, а в карих глазах промелькнуло искреннее недоумение.

- Что? Ангел? - переспросила она, и её губы дрогнули в попытке сдержать улыбку.

- Да... - я запнулась, чувствуя, как реальность ускользает. - Я что... я правда умерла?

Это стало последней каплей. Девушка, всё еще бережно придерживая меня за спину, не выдержала и звонко рассмеялась. Этот смех не был обидным - он был чистым, как звон хрусталя, и таким живым, что я невольно вздрогнула. Она чуть повернула голову вправо, едва сдерживая новые порывы веселья, и покачала головой.

- Боже... - прошептала она, а затем, прокашлявшись, сорвалась на крик, адресованный куда-то в глубину помещения: - Эй! Ребята! Она очнулась! Слышите?

Её голос эхом отозвался в комнате, а она, снова прыснув от смеха, добавила:
- И... и еще она несет какой-то бред про смерть!

Она снова повернулась ко мне, и её лицо смягчилось. Улыбка стала по-сестрински милой и успокаивающей.

- А ты пока приляг. Да, да, приляг. Тебе нельзя сейчас сидеть.

Её руки, мягкие, но настойчивые, осторожно подтолкнули меня назад, помогая затылку коснуться прохладной поверхности. Я была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Моё тело, охваченное странной инерцией, послушно обмякло под её присмотром.

- Да-да, вот так, молодец, - приговаривала она, укладывая меня, как маленького ребенка.

Я всё еще пребывала в прострации, пытаясь осознать, где заканчивается мой предсмертный бред и начинается реальность. Но тут дверь распахнулась, и в комнату, едва ли не бегом, ворвались люди. Мой взгляд сфокусировался на первой фигуре. Дядя Осман? Продавец из того маленького магазинчика, мимо которого я столько раз проходила? Но... как? Что он делает в моем «посмертном» видении?

А затем за его спиной показался еще один силуэт. Высокий, с резкими чертами лица и тем самым взглядом, который я узнала бы из тысячи.

Али.

Что?! Сердце, которое только что едва билось, совершило безумный кульбит и заколотилось где-то в районе горла. Али здесь?! В моей комнате? Или в этом странном месте? Вспышка адреналина была такой мощной, что я, забыв о боли в шее и головокружении, резко подскочила на кушетке.

- Али?! - мой крик сорвался на хрип.

Увидев моё резкое движение, все присутствующие вздрогнули. В комнате поднялся переполох.

- Эй, нет-нет-нет! Не вставай! - заголосили они в унисон. - Ложись немедленно!

«Ангельская» девушка среагировала быстрее всех. Её нежность мгновенно испарилась, сменившись решительностью. Она буквально надавила мне на плечи, с силой отталкивая назад.

- Но... но... - я попыталась вырваться, дергаясь всем телом, чувствуя, как в груди закипает привычное упрямство Монклер.

- Да лежи ты, лежи! Чё ты такая непослушная, а?! - приказала она, нахмурившись так сурово, что я невольно замерла, ошеломленная её тоном.

Я недоуменно нахмурилась в ответ. Никто, кроме отца и учителей, не смел говорить со мной в таком тоне. Но прежде чем я успела высказать всё, что думаю о её манерах, раздался голос Али. Он был холодным и спокойным, как сталь.

- Это ты непослушная, - отрезал он, глядя прямо на девушку. - Не называй её больше так.

Я замерла, ловя каждое слово. Али сделал едва заметный жест рукой, указывая девушке, чтобы она отошла и освободила место рядом со мной. Она с раздраженным, шумным выдохом выпрямилась и отступила на шаг, всё еще метая в мою сторону искры из своих карих глаз.

Я смотрела на Али, не в силах отвести взор, и в это мгновение мир вокруг окончательно перестал существовать. Как только наши взгляды встретились - его глубокий, пронзительный и мой, полный смятения - я почувствовала, как по щекам разливается предательский, обжигающий жар. Сердце, которое еще десять минут назад едва теплилось в груди, вдруг пустилось в сумасшедший пляс, выстукивая чечетку о ребра. Он выглядел... иначе. В его глазах не было привычной отстраненности; там плескалось живое, неприкрытое беспокойство, от которого у меня подкашивались ноги, даже когда я лежала.

- Забияка, ты как? - его голос прозвучал непривычно мягко, окутывая меня теплом. - Горло всё ещё болит?

Он смотрел прямо мне в глаза, словно пытался прочесть в них всё то, что я не решалась произнести. У меня мгновенно перехватило дыхание, а в горле образовался тугой ком. Я лишь часто и мелко закивала, чувствуя себя так, будто действительно проглотила язык. Увидев мою реакцию, Али едва заметно, одобрительно улыбнулся - и эта улыбка была для меня дороже любого лекарства.

- Тогда это правда?.. - прошептала я, когда ко мне вернулся дар речи.

- Что правда? - он чуть склонил голову набок, не сводя с меня глаз.

- Что я умерла? - мой голос дрогнул.

- С чего ты это взяла? - искренне удивился он.

В этот момент в моей голове всё окончательно перемешалось. Я округлила глаза, и мои руки сами собой взлетели к лицу, закрывая рот. Ужасающая догадка пронзила сознание.

- Боже... - выдохнула я сквозь пальцы. - Ты что, тоже умер?!

- Что? - Али опешил, явно не ожидая такого поворота.

- Тогда почему я в раю? - я начала говорить быстро, захлебываясь словами. - Ну, было очевидно, что ты туда попадёшь, ты ведь хороший... Но я-то что тут делаю? И почему ты тоже так рано умер? Ты заслуживал жить гораздо дольше!

И тут меня прорвало. Слёзы, которые я сдерживала всё это время, хлынули из глаз нескончаемым потоком. Я разрыдалась - громко, навзрыд, не заботясь о том, как выгляжу со стороны.

- Но а где моя мама? - сквозь рыдания закричала я, хватая Али за край рукава. - Вы её, ты её видел? Ну, знаешь, у неё были такие длинные, волнистые волосы... и самая восхитительная улыбка на свете! Она была самой красивой матерью! Видел же, да? Она просто обязана была войти в рай! Если её тут нет, то это ошибка!

И вдруг, вопреки всей трагичности момента, по комнате прокатилась волна смеха. Девушка с кудрями, дядя Осман - все они начали смеяться над моими словами, не в силах сдержаться. Все, кроме Али. Его лицо оставалось серьезным, а взгляд стал еще более глубоким.

- Чего вы смеётесь? - я обвела их гневным взглядом, шмыгая носом. - Или... или это всё-таки ад?

- Да нет, нет, ты чего, - его голос был как якорь в моем шторме. - Это не ад, упаси Аллах. Но с чего ты взяла, что ты не была достойна войти в рай, а?

Я замерла, глядя на него сквозь пелену слёз, и почувствовала, как внутри всё сжалось от многолетней, глубоко запрятанной боли.

- А ну... п-потому... - я снова шмыгнула носом, пытаясь сглотнуть подступившую горечь. - Потому что меня никто не любит. Я как проклятая... я всегда только мешаю счастью других. Всем вокруг было бы лучше без меня.

Я опустила голову, пряча лицо, и мои плечи мелко дрожали от беззвучных всхлипов.

Дядя Осман подошел ближе, и я почувствовала на своем плече его тяжелую, мозолистую ладонь - она была по-отечески теплой и пахла специями и свежим хлебом, совсем как в его лавке. Этот запах был таким земным и родным, что на мгновение туман в моей голове рассеялся.

- О, нет-нет, доченька, - его голос дрогнул от искренней доброты. - Это совсем не так, слышишь? Никогда так не думай! Ты же самая добрая, самая светлая девушка из всех, кого я только видел в нашем районе.

- Правда? - я подняла на него заплаканные глаза, чувствуя себя маленькой потерянной девочкой, которой только что сказали, что мир не так уж и плох.

- Конечно правда! - в один голос воскликнули дядя Осман и та кудрявая девушка. Она даже кивнула так энергично, что её фарфоровое лицо озарилось широкой, подбадривающей улыбкой.

Но их слов мне было мало. Мой взгляд, словно по навигатору, медленно пополз в сторону, пока не наткнулся на Али. Я замерла, почти не дыша, ловя каждое движение его лица. Я ждала... нет, я буквально жаждала ответа именно от него. Мне нужно было, чтобы он подтвердил, что я не «проклятая».

- Да, - коротко бросил Али. Его голос был мягким, и в этом «да» веса было больше, чем во всех речах мира.

Уголки моих губ непроизвольно дрогнули, и я впервые за этот кошмарный вечер слабо, почти прозрачно улыбнулась. Но радость была недолгой, потому что Али продолжил, возвращая меня в суровую реальность:
- И ты не умерла.

- Упаси Аллах! - тут же вставили Осман и девушка, синхронно качая головами.

- Это не рай и не ад, забияка, - Али сделал шаг ближе, его взгляд стал еще более приземленным и трезвым. - Ты всё ещё на земле.

- В земле? - я растерянно моргнула, пытаясь переварить эту информацию.

- Ага, посмотри сама, - девушка махнула рукой вокруг себя.

Я с трудом заставила себя поднять взгляд выше колен Али и огляделась. Да... действительно. Это место не сияло золотом, здесь не пели херувимы и не пахло ладаном. Это была обычная, довольно скромная комната, пропахшая старым деревом, книжной пылью и чем-то лекарственным. Стены, оклеенные простыми обоями в мелкий цветочек, местами выцвели, а в углу стоял массивный старый шкаф, который явно помнил лучшие времена. На подоконнике теснились горшки с какими-то невзрачными, но живыми цветами, а над кроватью висела старая лампа, отбрасывающая на потолок неровные тени. Это было пристанище обычных людей - уютное, тесное и бесконечно далекое от небесных чертогов.

Осознание того, что я жива, пришло вместе со внезапным чувством стыда. Я лихорадочно начала оглядывать себя. Во что я одета? Где моя хлопковая пижама, где те натянутые нити судьбы?

Я опустила глаза и едва не вскрикнула. На мне не было моей одежды. Вместо неё на моем теле висела чья-то огромная, просто необъятная темно-серая футболка. Она была настолько велика, что её ворот сползал с одного плеча, открывая ключицу, а рукава доходили почти до локтей. Грубая ткань была пропитана чужим, но смутно знакомым ароматом - смесью чего-то терпкого, мужского и холодного ветра. Футболка закрывала меня почти до колен, превращая в нелепое привидение, утонувшее в чужом гардеробе.

Я застыла, чувствуя, как краска стыда заливает не только щеки, но и шею. Я жива. Я в какой-то комнате. И на мне... его одежда?

Я хотела было открыть рот, чтобы задать самый главный и самый пугающий вопрос - кто видел меня в том беспомощном состоянии? - но слова застряли в пересохшем горле. Растерянность, должно быть, была написана на моем лице такими крупными буквами, что кудрявая незнакомка тут же всё поняла.

- Не волнуйся, - мягко перебила она мои мысли, и в её голосе послышалась деликатность, которой мне так не хватало. - Одежда моя. И переодевала тебя я.

Я почувствовала, как невидимый узел, стягивавший грудную клетку, наконец-то ослаб. Облегчение было настолько мощным, что я едва не выдохнула его вслух.

- А-а... тогда... тогда хорошо. Спасибо тебе большое, - пробормотала я, чувствуя, как жар отступает от щек, оставляя лишь приятное тепло.

- Да не за что! - отмахнулась она с той же легкой грацией. - И кстати, у меня с собой другой сменной одежды просто не оказалось, только эта домашняя футболка, поэтому...

- Ничего, - поспешно перебила я, поправляя огромный ворот, который так и норовил сползти. - По крайней мере, у меня хоть что-то есть на теле. Это уже роскошь в моей ситуации.

- Да, это точно! - она рассмеялась, и этот звук окончательно развеял остатки моего «посмертного» бреда.

Вдруг она замолчала на секунду, её глаза округлились, словно она только что вспомнила о чем-то невероятно важном. Она хлопнула себя по лбу, заставив кудряшки забавно подпрыгнуть.

- Ой, точно! Вот же я забывчивая! Совсем манеры растеряла. - Она с живой улыбкой протянула мне свою изящную правую руку. - Меня зовут Ми-Стоун.

- Ми-Стоун? - переспросила я, пробуя это странное, почти холодное и твердое имя на вкус. Оно совершенно не вязалось с её мягкой, «фарфоровой» внешностью.

- О нет-нет, опять я всё перепутала! - она снова рассмеялась, забавно сморщив носик. - Меня зовут Мелек. А Ми-Стоун - это моё прозвище. Ну, знаешь, среди друзей я «каменная» Ми, а рядом с семьей - просто Мелек.

- А-а, понятно. Приятно познакомиться, Ми-Стоун, - я протянула свою ладонь, которая на фоне её руки казалась совсем бледной и слабой.

В тот момент, когда наши пальцы соприкоснулись, дядя Осман, который до этого стоял чуть в стороне, вдруг подошел и по-отечески приобнял девушку за плечо.

- Можешь звать её Мелек, - сказал он, и в его глазах заплясали добрые искорки. - Мне, честно говоря, не очень-то и нравится это её прозвище. Слишком уж оно... не наше.

Он громко рассмеялся, а Мелек картинно надула свои пухлые губы.

- Ты чего, пап?! Это же красиво! И стильно! Современная молодежь так и зовется, - пробурчала она, пытаясь высвободиться из его объятий, хотя было видно, что ей это очень приятно.

Услышанное мною слово - «папа» - ударило в голову посильнее любого удушья. Меня словно пробило мощным разрядом тока, заставив выпрямиться на кушетке.

- Ч-что?! Папа?! - я почти выкрикнула это, переводя ошарашенный взгляд с сияющего Османа на недовольную Мелек. - Это... это та самая Мими?

Я смотрела на дядю Османа, вспоминая тот грустный вечер в его лавке, когда он с такой тоской говорил о своем прошлом.

- Ага, та самая Мими, - заулыбался он во весь рот, и его лицо в этот миг разгладилось, скинув добрый десяток лет.

- Но... но как?! - я задыхалась от изумления, сердце снова пустилось вскачь. - Вы же говорили, что они... что вы потеряли их навсегда! Вы сказали, что семьи больше нет!

Осман на мгновение посерьезнел, его взгляд стал глубоким и благодарным. Он посмотрел куда-то в сторону Али, а затем снова на меня.

- Да, говорил. И я сам в это верил долгие годы, доченька. Но благодаря одному человеку, которого я встретил... По дозволению Аллаха, Самого Милостивого и Милосердного, этот человек не прошел мимо моей беды. Он помог мне найти мою семью, восстановить цепочку, которую я считал разорванной навсегда... Но...

- Но? - это слово сорвалось с моих губ прежде, чем я успела его обдумать. В груди всё сжалось от предчувствия чего-то непоправимого, той самой тени, что всегда следует за светом.

Мелек на мгновение отвела взгляд, и её фарфоровое лицо подернулось дымкой печали. Она горько, почти невесомо улыбнулась, и в этой улыбке было столько взрослой боли, что мне стало трудно дышать.

- Он нашел нас тогда, когда нашей мамы в этом мире уже не было... - тихо произнесла она.

Дядя Осман резко опустил голову. Я видела, как его плечи, обычно такие крепкие, вдруг поникли под грузом невидимой ноши.

- Мне очень жаль, доченька, - прохрипел он, и в его голосе послышались слезы. - Это всё из-за меня. Если бы тогда я... если бы только я поступил иначе...

Он замолчал, не в силах закончить фразу, захлебнувшись в собственном раскаянии. Но Мелек тут же оказалась рядом. Она мягко, почти невесомо коснулась его натруженной руки, поглаживая пальцы.

- Ну, папа, опять ты за своё? - ласково, но твердо сказала она. - Мы же уже обсуждали это тысячу раз. Вообще... вообще нет в этом твоей вины! Ты же не знал, что всё может так обернуться. Да, Али?

Она повернулась за поддержкой к Али. Он стоял чуть поодаль, прислонившись к дверному косяку, и его фигура казалась незыблемой скалой в этом океане семейных драм.

- Да, - спокойно ответил он, и его голос прозвучал как истина в последней инстанции. - Это всё же было предопределено Аллахом. Я думаю, это было испытанием для всех вас.

- Вот именно! - подхватила Мелек, с благодарностью глядя на него. - И теперь, папочка, не смей винить себя больше никогда. Слышишь? Никогда!

Осман поднял на неё взгляд, в котором смешались безграничная любовь и застарелая грусть. Он слабо улыбнулся и, притянув её к себе, нежно поцеловал в лоб.

- Хорошо, - вздохнул он. - Но при одном условии.

Мелек картинно закатила свои прекрасные глаза и театрально вздохнула:
- Охх, Боже... Ну и при каком же?

- Если ты, наконец, снимешь эти свои полуоткрытые одежды, - строго, по-отцовски произнес Осман. - Это вовсе не по шариату, доченька. Не пристало так ходить.

Мелек откинула голову назад и издала такой громкий вздох, что её кудряшки заплясали на плечах.
- Но, отец! Это же модно, это современно!

Дядя Осман уже открыл рот, чтобы высказать новую порцию возражений - я видела, как в нем просыпается тот самый упрямый старик из лавки. Я смотрела на них, и внутри меня всё трепетало: «Боже... мне до сих пор не верится, что они нашли друг друга! После стольких лет пустоты...».

И тут я заметила нечто странное. Али, стоя за спиной Мелек так, чтобы она его не видела, едва заметно, но решительно покачал головой, обращаясь к Осману. Это был тайный знак: «Молчи, не надо больше ничего говорить». И дядя Осман, поймав этот взгляд, мгновенно сдулся, смирившись.
- Ладно-ладно, моя Мими, - проворчал он, сдаваясь.

На лице Мелек тут же расцвела сияющая, победная улыбка. Она знала, как приручить этого большого медведя.

- А... а сейчас ночь или утро? - робко спросила я, пытаясь вернуть себя в реальность.

- Уже утро, - Мелек взглянула на окно, где сквозь щели в шторах пробивался холодный рассветный свет. - Наверное, нам уже пора собираться в школу.

- Да, - подтвердил Али, сверившись с часами. - Если за полчаса не выйдем - опоздаем.
Паника мгновенно протрезвила меня.

- А тогда я быстренько переоденусь! - я попыталась вскочить, но тут же замерла, осознав нелепость своего положения. - Стойте... а мы вообще где?

- В моем доме, - просто ответил Осман.

- А-а... но как мы сюда попали? И нет, стойте-стойте! - я лихорадочно оглядела тесную, но уютную комнатку. - Это ваш магазинчик? Я не думала, что внутри него есть жилые комнаты.

- Да нет же, - рассмеялась Мелек, поправляя мою гигантскую футболку на плече. - Магазинчик остался позади. Мы тебя спасли, а ты бы точно померла там, на заборе, если бы А...

В этот момент Али вдруг громко и неестественно прокашлялся, прерывая её на полуслове. Мелек на секунду запнулась, бросила на него быстрый взгляд и тут же исправилась:
- А-а... ну... в общем, мы мимо тебя проходили. Да, проходили. Шли сюда все втроем и увидели тебя. Сперва мы до смерти испугались, думали - привидение, но потом... потом в руках тебя А...

Али снова прокашлялся, на этот раз еще громче и настойчивее. Я нахмурилась. Он что, заболел? Дядя Осман почему-то прикрыл рот ладонью, тихо и загадочно рассмеявшись.

Мелек, наконец, поняла маневр и быстро завершила предложение, стараясь не смотреть мне в глаза:
- И... потом всё. Ты просто потеряла сознание. Мы принесли тебя сюда. Не помнишь, что ли?

Я нахмурилась, пытаясь выудить из памяти хоть какие-то обрывки. Темнота, холодные шипы, удушье... и потом тепло. Чьи-то руки. Зависание. Шаги. Всё это казалось сном, но сейчас, глядя на Али, который подозрительно усердно изучал свои ботинки, я почувствовала, что правда гораздо сложнее, чем их сбивчивый рассказ.

- Помню, как висела... - прошептала я, касаясь своего горла, которое до сих пор жутко саднило. - А дальше - только свет. И, я действительно думала, что умерла... - прошептала я, и мой голос всё ещё звучал так, будто он принадлежал кому-то другому, хрупкому и надломленному.

- Упаси Аллах, - отрезал Али.
Наши взгляды снова встретились, и в этой тишине, затянувшейся на бесконечные пять секунд, я видела, как в его глазах борются усталость и какое-то странное, острое напряжение. Пять секунд - это слишком долго для простого взгляда, это целая вечность, когда ты чувствуешь, как между вами натягивается невидимая струна. На шестой секунде Али резко разорвал этот контакт. Он повернулся к дяде Осману, и его лицо мгновенно стало непроницаемой маской.

- Можете подбросить нас в школу? - спросил он, и его голос вернул комнате её обыденность. - На автобусе мы точно опоздаем, а времени в обрез.

- Да, конечно, сынок, - дядя Осман уже потянулся за ключами, висевшими на гвоздике у двери, но тут же замер. - А как же завтрак? Вы же маковой росинки во рту не держали!

Али уже развернулся к выходу, но слова старика заставили его затормозить.

- Ты ещё за всю ночь даже глаз не сомкнул, - добавил Осман, глядя на Али с отеческим укором.
Али опять - уже в какой раз за утро! - громко и настойчиво прокашлялся, словно пытался заглушить эти слова или вытолкнуть их из воздуха. Его скулы слегка заострились.

- Да-а, я очень голодная! - подхватила Мелек, потирая живот и переводя взгляд с отца на нас.

- Вот-вот, - оживился Осман, почувствовав поддержку. - Может, пропустите один урок? Ничего страшного не случится, зато поедите по-человечески.

- Нет! - хором выкрикнули мы с Али.

Это вышло так синхронно, так громко и неожиданно, что эхо нашего протеста ещё несколько мгновений дрожало под низким потолком. Дядя Осман и Мелек замерли, переглянувшись с плохо скрываемым удивлением. А мы с Али, словно испугавшись собственной слаженности, одновременно и чертовски неловко тоже прокашлялись, отводя глаза в разные стороны. В комнате стало так тесно от этого внезапного смущения, что мне захотелось немедленно открыть окно.

- А ты-то куда собралась, Роза? - Осман посмотрел на меня, и его брови сошлись на переносице.

- Я? - я растерянно моргнула. - Ну, я тоже в школу пойду. Куда же мне ещё...

- О нет-нет-нет! - старик замахал руками, загораживая проход. - Тебе нужно лечиться! Лучше вообще в больницу съездить. Мы тут тебе первую помощь оказали, но остальное - дело докторов. Ты должна полностью поправиться, прийти в себя. О какой учёбе может идти речь, когда у тебя следы на горле?!

- Боже, папа! - Мелек закатила глаза и всплеснула руками. - Ты что, теперь и ей собираешься часовую лекцию читать? Хочет она в школу или не хочет - это её дело. Она взрослая девочка.

Она повернулась ко мне, и в её карих глазах промелькнула искра солидарности.
- Ты как, сама-то? Хорошо себя чувствуешь? Дышать не сложно?

Я быстро и часто закивала, подтверждая свою «боеготовность», хотя внутри всё ещё немного подрагивало.

- Вот! Видишь? - победно воскликнула Мелек, поворачиваясь к отцу. - Она здорова как конь!

- Конь? - переспросила я, опешив от такого сравнения. В моей семье меня сравнивали с фарфоровой статуэткой, с редким цветком, но уж точно не с парнокопытным.

Мелек, не теряя времени, быстро схватила меня за локоть и буквально выдернула из-за стола, помогая встать. Её энергия была сбивающей с ног.
- Да-да, конь! - затараторила она, таща меня к выходу. - Я уверена, что сегодня ты будешь скакать так же активно, как породистый жеребец.

- Ага... - только и смогла выдавить я, послушно семеня за ней.

Одной рукой я судорожно пыталась удержать воротник её гигантской футболки, который то и дело предательски соскальзывал с плеч, обнажая кожу. Я чувствовала себя нелепо, странно, но в то же время удивительно живой.

Дядя Осман, признав своё поражение в этом споре, лишь тяжело вздохнул и сдался.
- Ладно, упрямые вы люди... Раз так, я сейчас сбегаю в магазинчик и достану вам оттуда что-то сытное в дорогу. Хоть перекусите в машине.

- А я пока сварю всем нам кофе, - подал голос Али. Его тон был уже более ровным, а в движениях появилась та привычная сосредоточенность, которая всегда меня в нём завораживала.

- Хорошо! Даже отлично! - Мелек довольно улыбнулась, и мы направились куда-то, оставляя позади ночные кошмары и холод железных ворот.

***

Мы сидели в салоне старой, пропахшей бензином и дорожной пылью машины дяди Османа. Внутри всё было пропитано атмосферой ушедшей эпохи: потёртая обивка сидений, дребезжащие панели и какой-то особый уют, который бывает только в вещах с большой историей. Но сейчас мне было не до ностальгии. На мне была одежда Мелек - та самая, которую её отец в спешке принёс из магазина.

- Тебе идеально подойдёт, вот увидишь! У нас же абсолютно одинаковые размеры! - уверяла меня Мелек, сияя энтузиазмом.

Я доверилась ей, и теперь... теперь я чувствовала себя кем угодно, но только не Розой Монклер. Мне пришлось примерить на себя стиль, который я бы назвала «Мятежный нуар». Это был дерзкий, на грани фола образ: ультракороткий топ-корсет, едва прикрывающий рёбра, и юбка с экстремально высокой посадкой, но угрожающе короткой длиной. Поверх этого Мелек заставила меня накинуть сетчатый лонгслив, который создавал иллюзию защищённости, но на деле лишь подчёркивал каждый изгиб. Но самой странной деталью были тонкие чёрные ленты, которые она повязала мне на шею крест-накрест, скрывая жуткие следы от забора, но при этом придавая образу какой-то роковой и слегка порочный вид.

Я чувствовала себя почти обнажённой. Каждый раз, когда я шевелилась, мне казалось, что ленты на шее затягиваются чуть туже, напоминая о ночном кошмаре. Мелек же сидела рядом и без умолку болтала, её энергия била через край. Глядя на её фарфоровое лицо, я ожидала увидеть тихую, кроткую девушку, а столкнулась с настоящим ураганом в юбке.

Внезапный стук в стекло заставил её замолчать. Она опустила стекло, и в проёме показался Али. В его руках были бумажные стаканчики, от которых поднимался ароматный пар.

- Возьми, - коротко бросил он, передавая кофе Мелек.

Затем он обошёл машину и сел на переднее сиденье, заняв место рядом с дядей Османом (которого пока не было в машине). Развернувшись ко мне, он протянул стакан и мне, и я ощутила тепло картона.

- Спасибо, - тихо сказала я.

Мелек сделала большой глоток и довольно зажмурилась.
- Ого, горяченькое! Спасибо за кофе, Аличик!

И тут она внезапно сделала лицо, полное притворного ужаса, - так нелепо, что это сразу бросилось в глаза.
- Ой! Я же совсем забыла! Мне нужно кое-что срочно спросить у папы. А вы пока, голубчики, посидите тут наедине, - она хитро подмигнула.

- Голубчики? - Али нахмурился, в его голосе проскользнуло раздражение. - Что ты несёшь?

- Да ладно тебе! - Мелек наклонилась к его уху и что-то очень быстро и тихо прошептала.

Я не смогла разобрать ни слова, но само это интимное движение, их близость... какое-то странное, колючее чувство обожгло мне кожу. Ревность? Глупости. Но я не выдержала и резко отвернулась к окну, делая вид, что рассматриваю пустынную утреннюю улицу. Послышался хлопок двери - Мелек вышла.

- Только скорее! - крикнул ей вслед Али.

- Хорошо! - донёсся её удаляющийся голос.

Мы остались одни.

Тишина в машине стала густой и вязкой.
- Пей, пока горячее, - нарушил молчание Али. - Холодное оно будет безвкусным.

Я фыркнула, игнорируя его тон, и, не удержавшись, язвительно спросила:
- «Аличик», значит? Вы, я вижу, давно знакомы. По виду у вас очень... тёплые отношения.

Али усмехнулся, и в этой усмешке не было издевки, скорее снисхождение.
- Тебе так интересно это узнать?

- Вовсе нет! - бросила я, вскинув подбородок. - Не говори, если не хочешь. Мне нисколечко не интересно.

- Мелек - дочь моей тёти, маминой старшей сестры, - спокойно начал он, глядя прямо перед собой. - Точнее, она удочерённая. Об этом знают все, даже сама Мелек.

- Что? Удочерённая?

- Да. У нас брато-сестринские отношения. У неё ещё и брат есть, если ты не в курсе. Всевышний не даровал моей тёте возможности стать матерью, и она взяла их из детдома, чтобы успеть почувствовать это счастье, пока не покинет мир. Она вырастила их как родных. Они попали туда после смерти их матери... я не знаю, как она умерла. И вот, по воле Аллаха, отец и дети нашли друг друга спустя пятнадцать лет.
Я слушала его, затаив дыхание. История дяди Османа обретала черты настоящего чуда.

- Помог им один архитектор-бизнесмен, - продолжал Али. - Он работает в крупной компании. Кажется, его зовут Виктор...

- Виктор?! - моё сердце пропустило удар. - Виктор Монклер?! Он тоже архитектор. И он... он мой...

- ...Отец, - закончили мы с Али одновременно.

Я замерла. Внутри всё перевернулось. Мой холодный, расчетливый отец... он сделал это? Он нашёл детей, которых старик считал потерянными навсегда? Значит, все те ночные звонки, его вечная занятость в последнее время - это было ради этого? И его странные слова об Изабелле... может, он действительно решил измениться? Решил творить добро в тишине?

Внезапно мне захотелось просто поверить ему. Оставить его в покое, перестать копаться в его тайнах, если они приводят к таким результатам. Наверное, стоит...

Я взяв себя в руки, спросила о практичном:
- Но как же тогда... С чьей фамилией они теперь будут ходить? Мелек и её брат... Проблемы с документами не возникнут? Ведь это столько юридических сложностей.

- Этого я не знаю, - глухо ответил Али, вглядываясь в лобовое стекло, по которому медленно сползали капли утренней росы.

- Понятно... - я на мгновение замолчала, пытаясь уложить в голове весь этот масштабный пазл. - Я искренне рада за них. То, что они нашли друг друга спустя столько лет... Это кажется чем-то нереальным, невозможным, почти как чудо из старой книги.

- Для Аллаха нет невозможного, - спокойно произнёс он, и в его голосе была такая непоколебимая уверенность, что спорить не хотелось.

Тишина снова начала заполнять салон, но моё любопытство, подгоняемое недавними странными жестами в доме, не давало мне покоя.

- Али... можно спросить?

Он бросил на меня короткий, ироничный взгляд, в котором промелькнула едва заметная тень усмешки.
- А говорила, что тебе совсем не интересно.

Я уже набрала в легкие воздуха, чтобы возмутиться и заявить, что я просто «поддерживаю светскую беседу», но Али, словно предугадав мой выпад, примирительно поднял руку.

- Ну ладно, задавай свой вопрос.

- Почему... почему ты отрицательно покачал головой, когда дядя Осман начал отчитывать Мелек за её одежду? - я выпалила это на одном дыхании, стараясь, чтобы голос звучал максимально непринужденно. - Мне просто... просто интересно, почему ты его остановил!

Али вздохнул, и его лицо на миг стало очень серьезным, почти суровым.

- Потому что... причина того, что она всё ещё не надевает хиджаб, несмотря на то, что она мусульманка с рождения, это болезнь. Сахарный диабет.

Я едва не поперхнулась собственной слюной от неожиданности. Слова застряли в горле.
- Д-диабет? У неё?! - мои глаза округлились. Глядя на эту весёлую, энергичную девушку, я меньше всего ожидала услышать о хроническом недуге.

- Да, - Али кивнул, и тень легла на его лоб. - Она болеет этим уже много лет.

- Но ей ведь, кажется, тоже семнадцать или восемнадцать? - я всё никак не могла состыковать образ «коня», о котором она говорила, с образом тяжелобольного человека.

- Да, восемнадцать. Она учится в нашей школе, в выпускном классе, просто в параллели с нами.

- Понятно... - выдохнула я, глядя в окно на прохожих. - Это тоже кажется каким-то нереальным. Впервые слышу, чтобы у такой юной и красивой девушки был диабет.

- И именно поэтому ей никто не смеет говорить строго, - продолжал Али, и его голос стал еще тише. - Если она сильно расстроится или обидится, у неё может случится приступ. Она перестает себя контролировать, может упасть в обморок и даже... проглотить язык. Это очень опасно.

- Боже... - я невольно коснулась своих лент на шее. - Но ты уверен, что приступ может быть именно из-за обиды?

Али просто пожал плечами, не давая четкого ответа. Он глубоко вздохнул, словно стряхивая с себя тяжесть этого разговора, и вдруг повернулся ко мне всем телом. Его взгляд скользнул по моему лицу и опустился ниже, на бумажный стаканчик, который я всё это время сжимала в руках, так и не сделав ни глотка.

- Тебе не понравился кофе? - спросил он, и в его голосе промелькнула какая-то странная, несвойственная ему мягкость.

- А? А-а... н-нет, - я запнулась, чувствуя, как внутри всё начинает предательски дрожать от одного его внимательного взгляда. - Я просто... я просто ещё не успела попробовать.

В этот момент Али медленно протянул руку. Время для меня словно замедлилось, превращаясь в густую смолу. Я замерла, забыв, как дышать, и в голове пронеслась безумная, пугающая мысль: «Он коснется моей руки...». Моё сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, отдаваясь пульсацией в самых кончиках пальцев.

Но его пальцы лишь осторожно коснулись бока картонного стакана. Короткое, почти невесомое прикосновение к неодушевленному предмету, но мне показалось, что по салону прошел электрический разряд. И с чего это я, глупая, вообще надеялась на большее?

- Он уже остыл, - произнёс Али, и его голос в тесноте салона прозвучал как приговор моему оцепенению.

- Ч-что? Остыл? - я глупо моргнула, глядя на стаканчик в своих руках, который всё это время служил мне единственным якорем в реальности.

- Да.

Он отвернулся, и я на секунду почувствовала себя брошенной, но Али лишь потянулся к подстаканнику рядом с собой. Он достал другой стакан и протянул его мне, прямо к самому лицу. От него исходил густой, плотный аромат, который мгновенно заполнил всё пространство между нами.

- Вот, возьми, этот горячий, - сказал он так просто, будто это не имело никакого значения.

- Но... ты же принёс их одновременно, - я растерянно перевела взгляд с одного стакана на другой. - Как он мог остаться горячим?

Али перебил меня, и в его интонации проскользнуло нечто такое, от чего у меня по спине пробежал холодок:
- Я не дал ему остыть. Руками согрел. Вот, сама потрогай.

Я медленно, почти опасаясь обжечься не столько о кофе, сколько о его словах, протянула руку. Мои пальцы коснулись картонного бока. Стаканчик действительно был обжигающе тёплым, почти горячим, сохранив в себе всё то тепло, которое Али так усердно удерживал своими ладонями, пока я витала в облаках.

- Да... горячий, - прошептала я и тут же отдёрнула руку, словно прикосновение длилось слишком долго.

- Можешь забрать его себе, - Али продолжал держать стакан, не отводя руки. - Я его не трогал, не волнуйся. Пей.

Я подняла на него взгляд, и в этот момент время окончательно остановилось. Мы смотрели друг другу в глаза, и это было похоже на столкновение двух стихий. Его взгляд был глубоким, тёмным и пугающе внимательным - он не просто смотрел на меня, он словно изучал каждую трещинку в моей броне, каждую каплю моего смятения.

«Было бы лучше, если бы ты его трогал... если бы оставил на нём свой след», - эта мысль пронеслась в моей голове против моей воли, наглая и непрошеная. Я тут же попыталась отогнать её, пристыженная собственной смелостью. У меня просто перехватило дыхание.

Мамочка... я что, влюбилась?

И в этот самый патетичный, самый романтичный момент моей жизни, когда моё сердце готово было выпрыгнуть из груди, я... икнула.

Громко. Нелепо. Оглушительно.

А затем ещё раз.

Я мгновенно оторвала взгляд и в ужасе закрыла рот обеими руками. Какой же позор! Какой невообразимый, сокрушительный провал! Почему именно сейчас, когда я должна была выглядеть загадочной и утончённой?

Али не выдержал. Он тихо, приглушённо рассмеялся - этот звук был таким искренним, что моё смущение достигло предела.

- На, попей, пройдёт, - сказал он, всё ещё улыбаясь, и пододвинул стакан ближе.

Я, не глядя на него, схватила кофе, икнув в третий раз.

- Спасибо, - выдавила я сквозь пальцы и сделала быстрый, жадный глоток.

В ту же секунду мои вкусовые рецепторы взорвались от неожиданности. Этот вкус... я узнала бы его из тысячи. Сладкая, тягучая нежность мёда, идеально сбалансированная горечью крепких зёрен.

Я резко повернулась к нему, забыв про икоту.
- Это...

- Медовый кофе, - спокойно закончил Али, поправляя воротник своей куртки. - Я пью такой. Что-то не так?

- А... А н-нет, ничего, просто... - я замолчала на полуслове и отвернулась к окну, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

«Сказал бы ты, что специально для меня его приготовил», - горько зашептал мой внутренний голос. - «Сказал бы, что помнишь, как это моё любимое. Ведь ты знал об этом, Али! Ты не мог не знать...»

Я сжала стаканчик покрепче, глядя на своё отражение в стекле машины. Нет, я точно обозналась. Я не могла влюбиться в этого невыносимого, скрытного и холодного человека. Это просто шок после ночных событий. Просто кофе. Просто утро.

Но почему тогда этот медовый привкус казался мне самым правильным на свете?

***

Вход в класс сегодня напоминал выход на арену к голодным львам. Едва я переступила порог, как воздух вокруг меня завибрировал от напряжения. Дефне и Софи материализовались передо мной мгновенно, словно ждали в засаде все утро. Их лица были живыми воплощениями вопросительных знаков, смешанных с плохо скрываемым подозрением.

- Роза! Ты где пропадала?! Мы чуть с ума не сошли! - Дефне набросилась на меня первая, её голос звенел на весь класс, привлекая ненужное внимание.

Я смотрела на них, и внутри меня всё сжималось. Как я могла сказать им правду? Как объяснить, что ещё несколько часов назад я висела на острых шипах ворот, прощаясь с жизнью и задыхаясь в собственной пижаме? Нет, о своей «почти смерти» я не пророню ни слова. Если бы Дефне узнала, что я была на волосок от гибели, её крик шока услышал бы весь Стамбул, а потом по району поползли бы такие слухи, от которых не отмоешься до конца выпуска. Мне не хотелось перегружать их своими кошмарами. В конце концов, я здесь. Живая. Дышу. Слава Богу.

Но Дефне не была бы собой, если бы не нашла повод для другого оглушительного визга. Её взгляд метнулся за мою спину, туда, где в дверях замер Али.

- Вы... вы пришли вместе?! - прокричала она, округлив глаза так, будто увидела привидение.

В классе мгновенно воцарилась тишина. Десятки пар глаз уставились на нас. Шок был коллективным, осязаемым, почти физическим. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но фамилия Хасани обязывала держать лицо даже под обстрелом.

- Боже, Дефне, не неси чепухи, - я выкрутилась с такой легкостью, которой сама от себя не ожидала, хотя внутри всё дрожало. - Мы просто столкнулись у ворот. Чистая случайность, не более того.

Я прошла к своей парте, стараясь игнорировать шепотки, но тут Софи, всегда более внимательная к деталям, прищурилась, изучая мой наряд.

- А это ещё что? - она указала на мой дерзкий «корсет» и ленты, обвивающие шею. - Роза, это... это на тебя не похоже. Откуда такой стиль?

Мне пришлось призвать на помощь все свои актерские способности. Каждый раз, когда я чувствовала, как лента на шее касается ссадин, оставленных забором, я заставляла себя улыбаться.

- О, это? - я небрежно поправила сетчатый рукав. - Просто нашла в глубине гардероба. Захотелось перемен, понимаете? Немного дерзости в эту серую неделю.

Уговорить девочек было чертовски сложно. Софи скептически выгибала бровь, а Дефне продолжала подозрительно оглядывать мои ленты, но я стояла на своём с упорством утопающего, цепляющегося за соломинку. В конце концов, под натиском моего напускного безразличия они отступили. Я выкрутилась. Очередная ложь легла в копилку этого бесконечного дня, но по крайней мере, я всё ещё была «той самой» Розой для всех остальных. Только медовый привкус на губах и саднящее горло напоминали мне о том, что всё в этом мире безвозвратно изменилось.

***,

Большая перемена обрушилась на школу шумным водопадом, но для меня этот шум казался приглушённым, словно я всё ещё находилась под толщей воды. Шея время от времени напоминала о себе резкой, горячей пульсацией - она возникала внезапно, заставляя меня вздрагивать, а ленты на горле казались раскалёнными углями. Но так же быстро боль отступала, оставляя лишь глухое онемение.

Мы втроём - я, Дефне и Софи - собирались направиться в сторону столовой, где уже витали ароматы свежей выпечки и кофе, когда Дефне вдруг резко затормозила. Её лицо приняло странное, сосредоточенно-испуганное выражение.

- Девочки, беда! - прошептала она, хватая нас за руки. - У меня утром «гости из Краснодара» нагрянули... И клянусь, я всё предусмотрела, надела прокладки, но, по-моему, они не выдержали напора. Я чувствую эту ужасную, неприятную влажность в штанах. Если я сейчас же что-то не сделаю, будет катастрофа!

Вместо столовой наш маршрут резко изменился. Дефне потащила нас вглубь коридора, туда, где я ещё ни разу не была.

- Идём в молельные комнаты, - скомандовала она. - Там я смогу спокойно и свободно переодеться, там никто не помешает.

Я в недоумении приподняла бровь, стараясь не отставать.
- Молельные комнаты? - переспросила я. - Это место специально для того, чтобы молиться? Они мусульманские?

- Ага, - кивнула Дефне, сворачивая в тихий, залитый мягким светом коридор. - У нас в школе их две: мужская и женская, по отдельности. Всё строго.

- Но зачем это нужно в школе? - я искренне не понимала. В моём мире религия была чем-то далёким, семейным или торжественным, но никак не повседневным. - Разве нельзя просто помолиться дома, вечером, когда все уроки закончатся?

Дефне посмотрела на меня так, будто я спросила, зачем людям нужно дышать.
- Да нет же, Роза! Мы ведь молимся не один раз в день, когда захочется, а пять раз. В строго определённое время. И если это время застаёт тебя на уроках или на перемене, школа даёт возможность выполнить свой долг. Здесь даже специальные омовельные уборные есть, чтобы очиститься перед молитвой.

- У нас условия для всех конфессий - просто люкс, - добавила Софи, толкая тяжёлую деревянную дверь.

Мы переступили порог, и я невольно замерла, поражённая контрастом. Шумный школьный коридор исчез, сменившись абсолютной, почти осязаемой тишиной.

Комната была просторной и удивительно светлой. Огромные окна, прикрытые ажурными, резными решётками в восточном стиле, пропускали мягкий, рассеянный свет, который ложился на пол причудливыми узорами. Весь пол был устлан мягким, ворсистым ковром глубокого изумрудного цвета - настолько пушистым, что мои шаги стали совершенно бесшумными. Вдоль стен стояли невысокие открытые стеллажи из светлого дерева, на которых аккуратно лежали чётки, свёрнутые коврики для молитв и книги в красивых переплётах.

В воздухе витал едва уловимый аромат мускуса и чистоты. Здесь не было мебели в привычном понимании - ни парт, ни стульев. Только пространство, наполненное покоем. В одном углу стояла ширма, за которой, видимо, и предполагалось переодеваться или приводить себя в порядок. Стены были выкрашены в мягкий кремовый цвет, а под самым потолком шла золотистая вязь арабских букв, которая казалась живой в лучах полуденного солнца.

Это место не было похоже на школу. Оно казалось островком безопасности, где время замедляло свой бег. Я стояла посреди этого изумрудного ковра в своём дерзком наряде, с лентами на шее, и чувствовала себя здесь странно - как будто я принесла с собой слишком много мирского шума в место, предназначенное для тишины. Но в то же время этот покой манил меня, обещая укрыть от всех тревог этого сумасшедшего утра.

- Так красиво... - прошептала я, почти боясь нарушить эту хрустальную тишину своим голосом. - А где находится молельная комната парней?

Дефне, уже вовсю шурша пакетом с запасной одеждой за ширмой, отозвалась приглушённо:
- Не очень-то и далеко от нас. В правом углу, в самом конце коридора.

- А-а, - я неопределённо кивнула, хотя она меня не видела.

Пока Дефне возилась со своими штанами, я, подгоняемая любопытством, начала осматривать каждый сантиметр этого пространства. Однако моё исследование быстро прервалось: в комнате находились ещё несколько девушек в платках. Они замерли в молитвенных позах или тихо беседовали, но стоило мне пройти мимо, как их взгляды - острые, недоуменные, а порой и осуждающие - приклеивались к моему наряду. В этом царстве чистоты и скромности мой «Мятежный нуар» выглядел как вопиющий акт протеста. Короткий топ, сетка и эти ленты на шее... Я внезапно почувствовала себя почти голой. Мне стало настолько неловко, что я начала инстинктивно прикрывать обнажённую кожу бедер руками, пытаясь хоть как-то уменьшить масштаб своего «преступления» против здешнего дресс-кода.

Дефне тем временем вышла из-за ширмы, поправляя свой шарф перед зеркалом. Она завязывала его с такой тщательностью, будто собиралась на приём к королеве.

- Дефне, большая перемена вот-вот закончится, а мы ещё даже запаха еды не почувствовали! - проворчала я, нервно поглядывая на часы.

Наконец, она затянула последний узел.

- Всё? Теперь давайте скорее топать в столовую! - я уже развернулась к выходу, готовая бежать на запах выпечки.

- Хорошо, - затянула Дефне медовым голосом, - но сначала помогите мне вста-а-ть! - она демонстративно плюхнулась на изумрудный ковер, протягивая к нам руки.

Я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза и не издать стон раздражения. Ну что за ребёнок! Я подошла к ней справа, Софи - слева. Мы ухватили её за ладони.

- Раз, два... - начала Софи.
На «три» мы приготовились приложить всё усилие, чтобы вытянуть эту капризную девчонку вверх.

- Три!

Но вместо того чтобы Дефне поднялась, произошло нечто невообразимое. Она с силой дернула нас на себя. От неожиданности мои ноги подкосились, равновесие было потеряно в долю секунды. Мы с Софи буквально рухнули на ковёр, приземлившись на пятые точки. Удар был резким, и из-за неожиданности я почувствовала довольно ощутимую боль, пронзившую позвоночник.

- Ай! - вскрикнули мы в унисон, потирая ушибленные места.

А Дефне... эта нахалка просто зашлась в приступе хохота, глядя на наши ошарашенные лица. Она буквально наслаждалась нашей беспомощностью!

- Больно же! Ты чего творишь? - возмутилась я, чувствуя, как закипает праведный гнев.

Дефне не ответила. Она резко выпустила наши руки и, молниеносным движением достав что-то из-за спины, набросила это нам на головы. Всё произошло так быстро, что я видела лишь вспышку ткани.

- Вот и попались! - радостно воскликнула она, снова хватая нас за руки, чтобы мы не успели скинуть «подарки».

На моей голове лежал мягкий, шелковистый шарф. Софи, сообразив, к чему всё клонится, начала отчаянно протестовать:
- О нет, нет, нет! Я не буду это примерять! Даже не заставляй, Дефне, я это не надену!

- Что? - я потрогала ткань на макушке. - Дефне, ты притянула нас ради этого? Ты хочешь надеть на нас такие же платки, как у тебя?

- Ага! - она сияла, как медный таш. - Всего один раз! Ничего же не случится, мир не рухнет. Просто примерим, сфотографируемся все вместе и всё! Пожалуйста-а-а!

- Но столовая... - жалобно пискнула я.

- Столовая подождёт! Чё вы такими обжорками стали?
Мы с Софи переглянулись.

- Это ты нам говоришь про обжорок? - в один голос спросили мы.

Дефне рассмеялась, закатив глаза, и наконец помогла нам подняться с пола. Поняв, что от неё так просто не отделаться, Софи вздохнула, сдаваясь первой:
- Ну ладно, только один раз, ок?

- Да, один раз, оки-оки? - с надеждой добавила я.

- Оки-оки! - торжествующе подтвердила Дефне.

Мы невольно рассмеялись. В этой тихой комнате наше веселье казалось чем-то неуместным, но таким живым.

- Давай сперва мне завязывай, - скомандовала Софи, усаживаясь поудобнее.

- Ладушки! - Дефне принялась за дело с азартом профессионального стилиста.

Она встала позади Софи, бережно расправляя полотно нежно-песочного цвета. Сначала она аккуратно подобрала волосы Софи, собирая их в аккуратный пучок, чтобы ни одна прядь не выбилась наружу. Затем накинула шарф, примериваясь к пропорциям. Её пальцы порхали, как бабочки: она ловко подворачивала края ткани у лба Софи, формируя идеальную рамку для её лица. Дефне использовала маленькие булавочки, закрепляя складки так искусно, что они ложились мягкими, благородными волнами.

С каждым движением Дефне облик Софи менялся. Её скулы стали казаться выразительнее, а взгляд - глубже и спокойнее. Ткань окутала её голову и плечи, скрывая привычный современный образ и заменяя его чем-то древним и величественным. Софи сидела неподвижно, затаив дыхание, пока Дефне колдовала над финальным узлом, превращая обычный кусок ткани в изящное обрамление, которое преобразило её до неузнаваемости. Наконец, Дефне отступила на шаг, любуясь своей работой. Софи выглядела так, будто всегда носила этот платок - естественно, скромно и удивительно красиво.

- Всё? Увидела? А теперь развяжи, - Софи неловко поправила ткань у виска, пытаясь привыкнуть к новым ощущениям.

- Эй, ты чего?! - возмутилась Дефне, всплеснув руками. - Мы же договорились сфоткаться! Потерпи минутку, сейчас я Розе завяжу, сделаем кадр и сразу полетим в столовку.

- Хорошо-о-о, - растянула Софи, смиряясь со своей участью «песчаной красавицы».

Теперь наступила моя очередь. Я села на мягкий ковер, чувствуя, как внутри всё замерло в странном предвкушении. Дефне подошла ко мне с шарфом глубокого, насыщенного цвета - не то спелая вишня, не то благородный бордо. Ткань на ощупь была прохладной и невероятно нежной, почти невесомой.

Когда Дефне накинула платок мне на голову, я невольно вздрогнула. Ощущение было такое, будто меня окутало облако безопасности. Шёлк скользнул по моим волосам, а затем Дефне начала ловко заправлять их под специальную шапочку-боне, чтобы ни один локон не выбился наружу. Её пальцы действовали уверенно: она подтягивала края, формируя аккуратный изгиб над моим лбом.
Я чувствовала, как ткань мягко обнимает моё лицо, скрывая уши и шею. Это было странное, непривычное чувство - будто я внезапно оказалась в коконе, защищённая от всего мира. Моё лицо словно выделилось, стало центром внимания, освобождённым от обрамления волос. Когда Дефне закрепила последнюю невидимую булавку под подбородком и расправила складки на моих плечах, она замерла.

- Вау... - выдохнула она, и в её глазах вспыхнул искренний восторг. - Тебе очень идёт! Роза, ты будто ещё больше расцвела!

- Правда? - я нерешительно подняла взгляд на зеркало.

Из отражения на меня смотрела незнакомка. Глубокий цвет платка магическим образом подчеркнул бледность моей кожи, сделав её фарфоровой, почти светящейся. Но самое удивительное произошло с моими глазами - они стали казаться ярче, глубже, в них проявились золотистые искры, которых я раньше не замечала. Платок скрыл мои ленты на шее, скрыл дерзость моего наряда, оставив только чистоту черт лица. Я выглядела... одухотворённо. Величественно. Совсем не так, как та Роза, что висела ночью на воротах.

- Да! - подтвердила Дефне.

- А мне не подошло? - подала голос Софи, рассматривая себя в зеркале с явным сомнением. - Я что, вместо того чтобы расцвести, увяла? На бабушку Нуртен стала похожа?

- Да нет, ты чего?! - в один голос воскликнули мы.

- Ты тоже расцвела, моя дорогая, - Дефне приобняла её за плечо.

- Ага, - подхватила я, - тебе тоже очень идёт. Этот песочный цвет идеально подчёркивает твои глаза, они прямо сияют.

- Правда? - Софи наконец-то улыбнулась своему отражению.

- Да правда, правда!

- Давайте теперь сфоткаемся, мои ухтишки! - Дефне с энтузиазмом вытянула телефон вверх, ловя правильный угол света.

- Ухтишки? - переспросила я, пробуя на вкус это новое слово.

- Да, это «сёстры» на арабском, - пояснила Софи, поправляя складку на плече. - Так говорят покрытые девушки-мусульманки друг другу. Это символ близости и поддержки.

- А-а, понятно... - я улыбнулась. - Звучит очень мило.

- Ага, давайте все в кадр! - скомандовала Дефне.

Мы с Софи подошли к ней с обеих сторон. Дефне оказалась в центре - маленькая, энергичная, сияющая в своём привычном платке. Мы с Софи, «новоиспечённые сестры», прижались к ней, создавая единую композицию из тканей и улыбок.

- Какие же вы у меня красивые, Ма Ша Аллах! - прошептала Дефне, глядя на экран.

- Ма Ша Аллах? Что это значит? - я снова почувствовала себя первооткрывательницей в чужом, но таком притягательном мире.

- Потом объясним, смотри в камеру! - отмахнулась Софи.

- Девочки, улыбнитесь! - крикнула Дефне.

Я посмотрела в объектив, стараясь сохранить то ощущение покоя, что подарил мне платок. Шёлк-щелчок - и мгновение застыло. Мы сменили несколько поз: то смеялись, то делали серьёзные, «модельные» лица, то просто обнимались, глядя друг на друга.

- Теперь всё? - спросила Софи, когда вспышка погасла в последний раз.

- Да-да, сейчас, только посмотрю, как мы вышли... - Дефне лихорадочно листала галерею.

- Боже... - выдохнула Софи, когда мы склонились над экраном.

Честно говоря, мы вышли невероятно красиво. На фоне мягких ковров и резных решёток молельной комнаты, три девушки в платках выглядели так гармонично и стильно, будто мы были героинями профессиональной фотосессии для дорогого журнала. В этих кадрах не было ничего лишнего - только свет, искренность и какая-то особенная, тихая красота. Мы действительно выглядели так, будто только что сошли со страниц самой популярной соцсети, неся в мир не вызов, а умиротворение.

- О Аллах... - Дефне прижала ладонь к губам, не в силах оторвать взгляда от экрана телефона. - Мы тут выглядим как настоящие вип-ухтишки!

- Вип? - я вопросительно приподняла бровь, поправляя край своего бордового шёлка, который приятно холодил кожу.

- Это на её языке значит, что мы просто нереальные красотки, - пояснила Софи, хотя в её голосе тоже слышалось невольное восхищение собственным отражением.

- Именно! - Дефне закивала так активно, что её собственный платок едва не сполз. - Клянусь, мы как будто только что сошли со страниц Пинтереста. Эта эстетика, этот свет... Роза, ты просто обязана это признать!

- Ой, да брось ты, не преувеличивай, - я смущённо улыбнулась, хотя в глубине души чувствовала странный трепет. В этом платке я видела другую себя - более глубокую, защищённую, скрытую от чужих глаз не лентами и сеткой, а чем-то священным.

- Ничего я не преувеличиваю, правда! - Дефне уже лихорадочно что-то клацала в телефоне. - Вот сами посмотрите на эти кадры. Я их обязательно распечатаю. Не доверяю я этим мобильным галереям: сегодня они есть, а завтра память забита. Такие моменты должны храниться на бумаге.

- Да-да, распечатай, - бросила Софи. В её тоне сквозило привычное безразличие, и она уже потянулась к булавкам под подбородком, намереваясь освободиться от непривычного плена ткани.

В комнате на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь мягким шорохом ковра. Дефне замерла, её пальцы застыли над экраном, а взгляд стал каким-то далёким и затуманенным, словно она смотрела не на нас, а сквозь нас, в какое-то только ей ведомое будущее.

- Вот бы вы по-настоящему надели хиджаб... - тихо, почти шёпотом произнесла она, и этот голос был лишён её обычной прыти. - И приняли ислам...
Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Софи замерла с рукой у шеи, её брови поползли вверх, а взгляд стал колючим и настороженным.

- Нам обязательно принимать его? - спросила Софи, и в её голосе прорезались холодные нотки. - Без этого ты что, перестанешь с нами дружить? Мы станем для тебя чужими?

- Нет, конечно! - Дефне вскинула голову, искренне испугавшись такой трактовки. - С чего ты это вообще взяла?! Я никогда вас не оставлю, вы же мои самые близкие! Просто... просто я так хочу, чтобы вы тоже когда-нибудь познали истину. Чтобы почувствовали то же самое спокойствие, которое чувствую я.

Она произнесла это с такой пронзительной грустью, что моё сердце болезненно сжалось. В её словах не было фанатизма, только чистая, детская надежда разделить самое дорогое с теми, кого любишь. Но в следующую секунду она, словно испугавшись собственной серьёзности, мгновенно оживилась. Лицо её озарилось лукавой, почти бесовской искрой.

- А не познаете - так вам крышка! - выкрикнула она, и прежде чем мы успели хоть что-то сообразить, она сорвалась с места.
Её фигура мелькнула в дверном проёме, и она буквально вылетела из молельной комнаты, оставив нас в полной растерянности.

- Эй! - первой очнулась я, вскакивая на ноги. - Ты куда?!

- Дефне! - Софи тоже рванулась вперёд, но та уже скрылась в глубине коридора. - А кто платки снимать будет?! Мы же сами эти узлы и булавки не распутаем! Вернись, паршивка!

Мы стояли посреди изумрудного ковра, две «вип-ухтишки» в шелках и булавочках, выкрикивая имя нашей неугомонной подруги в пустоту тихого зала. Дефне исчезла так же внезапно, как и затащила нас сюда, оставив меня наедине с моим новым отражением и медовым послевкусием утра, которое становилось всё более странным и запутанным. Ткань на моей голове всё ещё пахла её духами, а сердце колотилось где-то в горле, пульсируя в такт недавним словам об «истине», которую я, кажется, уже начала нащупывать в глазах Али.

***

Али

- Если бы не просьба тёти, я бы... - начал я, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение.

- ...в жизни не пошёл бы со мной! - Мелек перебила меня на полуслове, поддразнивая и копируя мою интонацию. - Да знаю я, знаю! Не ворчи, Али, ты сейчас точь-в-точь как те дедушки у мечети.

Я лишь молча закатил глаза, решив, что спорить бесполезно. Мы шли по знакомому маршруту к общежитию, откуда её должен был забрать отец. Уже почти неделю я трачу своё время на эти «сопровождения». Не то чтобы это было каждый день, но Мелек обладает уникальным талантом утомлять одним своим присутствием.

У меня нет родных братьев или сестёр - я единственный ребёнок в семье. Но по милости Всевышнего, родственников у меня предостаточно: двоюродных сестёр столько, что порой путаюсь в их именах, и трое двоюродных братьев. Мелек среди них - самая хитрая. Она мастерски бьёт по больному, зная моё слабое место: мою мать и её приёмную мать, мою тётю. За эти годы они стали друг другу настолько родными, что любая просьба тёти для меня превращается в негласный закон.

Больше всего меня злит несправедливость этой ситуации. У Мелек ведь есть брат. Родной, кровный брат! Казалось бы, это его прямая обязанность - провожать сестру, а заодно и познакомиться, наконец, со своим настоящим отцом. Но нет. Моя мама и тётя в один голос твердят, что я «надёжнее». Видите ли, со мной Мелек ничего не грозит, я - гарант её безопасности. А их «сыночка» то ли стесняется, то ли всё ещё копит обиду на дядю Османа и не готов к встрече. В итоге отдуваюсь я.

Было бы куда терпимее, если бы она умела просто молчать. Но Мелек и тишина - вещи несовместимые. Она - самая ворчливая и разговорчивая особа из всех, кого я знаю. К счастью, на этот раз она уезжает к отцу на целую неделю. Слава Аллаху, семь дней покоя.

Я тащил её пакет с вещами, который казался подозрительно лёгким.
- И этого хватит на неделю? - я скептически встряхнул сумку. - Ты что, почти ничего не взяла?

- Хватит, Али, не переживай, - она беспечно махнула рукой. - В магазине у отца ещё остались мои вещи, так что не пропаду.

- А-а, ну тогда ладно.

Мы почти достигли цели. За спиной остались школьные ворота, впереди замаячил сад, ведущий к корпусам общежития. Мелек, кажется, успела пересказать мне все новости мира, не переводя дыхания. Но внезапно воздух вокруг словно наэлектризовался.

Со стороны дороги, ведущей прямиком к дверям общежития, донеслись звуки. Это были шаги - быстрые, тяжёлые, рваные. Кто-то буквально бежал, и судя по звуку, этот «кто-то» двигался целенаправленно в нашу сторону.
Я мгновенно замер, инстинктивно перехватывая Мелек за локоть, заставляя её остановиться.

- Что случилось? - недоумённо спросила она, собираясь снова что-то затараторить.

Я приложил указательный палец к губам, призывая её к абсолютной тишине. Мелек замолчала, глядя на меня непонимающими, расширенными глазами. В её взгляде читалась растерянность, а я весь обратился в слух. Шаги приближались, становясь всё громче. В голове мелькнул вопрос: кто может так нестись здесь в это время?

Я чуть подался вперёд, закрывая Мелек собой и притягивая её ближе к своему плечу. В этот момент странная мысль кольнула сознание. Теперь, когда выяснилось, что она - дочь дяди Османа, а не кровная родственница моей тёти по линии моего отца... как мне теперь к ней относиться? Является ли она мне по-прежнему махрамом? Можно ли мне вот так запросто касаться её руки? Этот юридический и религиозный вопрос повис в воздухе, но сейчас было не до теологических споров.

Я внимательно, не мигая, смотрел на поворот дороги, ожидая появления неизвестного. Мышцы напряглись, готовые к любому развитию событий. Кто бы это ни был, он явно был на взводе.

Звук шагов приближался, становясь все тяжелее, все отчетливее, пока из-за угла, задыхаясь, не вылетел... дядя Осман. Его лицо было бледным, почти серым, а глаза расширены от непередаваемого ужаса.

- Папа?! - Мелек вскрикнула, бросаясь к нему навстречу.

Дядя Осман резко затормозил, едва не сбив нас с ног. Он тяжело оперся руками о колени, пытаясь вытолкнуть из легких воздух, который, казалось, застрял там комом. Его грудь ходила ходуном, а губы дрожали, не в силах сразу сложиться в слова.

- Что-то случилось? - я шагнул вперед, чувствуя, как холодный липкий страх начинает медленно ползти вверх по моему позвоночнику. Сердце сделало предупреждающий удар.

- Там... там... - выдавил старик, указывая дрожащей рукой в сторону общежития.

- Что там?! - Мелек уже трясла его за плечо, сгорая от нетерпения и тревоги.

- Там кого-то... повесили! На воротах! - Осман наконец выкрикнул это, и его голос сорвался на хрип. - Какая-то девушка висит... Глаза закрыты... Я так испугался... Я думаю, это самоубийство! О Аллах, это точно самоубийство!

Мир вокруг меня на секунду пошатнулся. «Девушка на воротах». Эти слова ударили в виски, как два тяжелых молота.

- В каких воротах? В общежитии?! - выкрикнул я, уже не дожидаясь ответа.

Мы сорвались с места одновременно. Подошвы кроссовок с силой вбивались в асфальт, легкие горели от холодного воздуха, но я не чувствовал боли. Дыхание сбилось в рваный ритм. Мелек, не привыкшая к таким нагрузкам, начала отставать.

- Вы... вы бегите! - крикнула она, хватаясь за бок и тяжело дыша. - Я... я вас догоню!

Я не оборачивался. Я бежал так, будто от этого зависела моя собственная жизнь, хотя в тот момент я еще не знал, насколько это было правдой. И вот, в конце аллеи, начали проступать очертания высоких чугунных ворот общежития. Темные, острые шпили врезались в серое небо, а на них... на них и вправду застыло что-то человеческое.
Мой разум отказывался принимать увиденное. Ноги подкосились, и я, споткнувшись о выступающий корень, на полном ходу рухнул на колени, продирая ладони об гравий. Но боли не было. Была только пустота. Я вскочил и, шатаясь, преодолел последние метры.

И в этот миг я клянусь - я бы предпочел ослепнуть. Я бы предпочел сам умереть здесь и сейчас, лишь бы не видеть ее... мою вечную забияку... в таком виде.

Она висела на этих проклятых железных прутьях, словно сломанная кукла, которую кто-то бездумно бросил на забор. Ткань ее одежды зацепилась за острые верхушки, удерживая тело в противоестественном, мучительном положении. Ее голова была бессильно откинута назад, обнажая беззащитное горло, которое сдавливал воротник, превращаясь в удавку. Лицо, всегда такое живое, пышущее упрямством и вызовом, теперь было смертельно бледным, почти прозрачным в свете ранних фонарей. Глаза были плотно закрыты, а губы, которые еще вчера дерзко отвечали мне, стали синеватыми.

Она казалась такой маленькой. Такой хрупкой под этой тяжелой, холодной сталью. Тонкие руки безжизненно свисали вниз, а ветер слегка колыхал подол её одежды, создавая жуткую иллюзию движения.

- О нет... нет, нет, нет... - прошептал я, чувствуя, как внутри меня что-то с грохотом рушится, оставляя лишь пепел. - Только не ты. Пожалуйста, забияка, только не ты.

Все молитвы, которые я знал, вмиг вылетели из головы, оставив лишь одно немое, отчаянное требование к небесам: «Дыши».

- Ты знаешь её? - голос дяди Османа прозвучал где-то издалека, глухо, словно через толщу воды.

Я медленно повернул к нему голову. Моё лицо, должно быть, было перекошено от той невыносимой боли, что рвала меня изнутри. В этот момент я не контролировал себя. Вся моя выдержка, всё хладнокровие, которое я взращивал годами, рассыпалось в прах перед этим чугунным забором.

- Д-да... - выдохнул я, и мой голос сорвался на хриплый крик. - Дядя, как?! Как она туда забралась?! Из-за чего это произошло?! Почему она там?!

Я почти кричал, вцепившись пальцами в ворот собственной куртки, не в силах отвести взгляда от её бледного лица.

- Чего ты на меня кричишь?! - вскинулся Осман, и в его голосе смешались обида и встречный испуг. - Откуда я знаю?! Сказал же тебе: шёл к вам, хотел встретить, и увидел её такую! Я сам едва богу душу не отдал от этого зрелища!

В этот момент к нам подбежала Мелек. Она замерла как вкопанная, и я услышал, как из её груди вырвался судорожный всхлип. Её глаза округлились, став огромными и полными застывшего ужаса, а руки сами собой взлетели к лицу, намертво зажимая рот.

- О Аллах... - прошептала она сквозь пальцы, и её голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. - Она... Она умерла?

Эти слова ударили меня под дых.

- Нет! Нет, нет, нет, нет! - я начал пятиться, качая головой, чувствуя, как рассудок ускользает от меня. - Она не может умереть! Слышите? Никогда! Не смейте, не смейте говорить о ней так! Пожалуйста... только не это слово... заберите его обратно! О Аллах, только не это...
Я чувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь мир сузился до этой точки - до острых прутьев и её безжизненных рук.

- Али... Ты... Ты в порядке? - Мелек осторожно сделала шаг ко мне, её голос внезапно стал мягким, баюкающим, полным тревоги за меня. - С тобой всё хорошо? Тише, тише... Хорошо, мы больше не будем говорить такое, слышишь? Никто не умер. Только успокойся... Прошу тебя, Али, приди в себя.

Только тогда, увидев застывший ужас и жалость в её глазах, я осознал, что всё это время кричал. Я проговаривал все свои потаённые страхи вслух, выплескивая их в холодный ночной воздух. Я, который всегда гордился своим спокойствием, теперь стоял перед ними полностью обнажённым в своём горе.

Дядя Осман и Мелек подошли ближе. Я почувствовал, как их руки легли мне на плечи - тяжёлая, мозолистая ладонь Османа и тонкие, дрожащие пальцы Мелек. Они пытались удержать меня, заземлить, не дать окончательно рухнуть в бездну отчаяния.

- Да, сынок, - тихо и с осторожностью произнёс Осман, заглядывая мне в лицо. - Возьми себя в руки. Ты нам сейчас нужен сильным. Давай сперва достанем её оттуда, спустим на землю, а потом уже будем делать выводы и разбираться, что случилось. Хорошо?

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как в легкие врывается обжигающий холод. Его слова подействовали как ледяной душ. Он был прав. Каждая секунда промедления могла стоить ей жизни - если эта жизнь ещё теплилась в ней.

- Да... да, - я сглотнул тугой ком в горле, стараясь придать голосу твёрдость. - Она не умерла. Выводы потом. Сначала - она.

Мелек и дядя Осман быстро переглянулись - в их глазах всё ещё читалось беспокойство за моё состояние, но времени на лишние слова не осталось. Я рванулся к забору.

Мышцы напряглись, когда я начал быстро карабкаться по холодным прутьям. Металл обжигал ладони, но я не чувствовал этого. Единственное, что имело значение - добраться до неё. Я лез вверх, и в голове пульсировала только одна мысль, похожая на молитву: «Только живи, забияка. Пожалуйста, просто живи, и я прощу тебе все твои выходки. Только не уходи».

Я карабкался по металлу с какой-то яростной, животной силой. Пальцы соскальзывали с холодного, гладкого чугуна, ногти впивались в краску, но я не чувствовал боли. Каждый дюйм вверх приближал меня к ней, и каждый этот дюйм стоил мне части души. Перед глазами всё плыло, и только её бледная фигура была единственным четким пятном в этом кошмаре.

Я добрался до уровня её лица. Вот она, на расстоянии вытянутой руки. Моя забияка. Гордая, дерзкая Роза, которая сейчас выглядела как сломанный цветок, брошенный в грязь. Ужас сковал мои движения. Я замер, и моя рука зависла в воздухе всего в паре сантиметров от её плеча. В голове бился один единственный вопрос, ледяной и страшный: «А если я коснусь её, и она... холодная?». Если я дотронусь до её кожи, а там нет того огня, который всегда в ней горел? Этот страх парализовал меня сильнее, чем физическая усталость.

Я боролся с собой. Моё воспитание, моя вера, моё уважение к ней как к женщине - всё это кричало мне: «Не смей!». Но мой страх потерять её навсегда кричал громче. Я закрыл глаза на секунду, и в глубине моего сердца зазвучала безмолвная, отчаянная мольба: «О Аллах, я заблудился в этой темноте. Прошу Тебя, укажи мне прямой путь. Не дай мне совершить ошибку, дай мне силы спасти её и не позволь её душе покинуть этот мир сейчас. Веди меня, о Всемогущий...»

Внезапно в памяти вспыхнуло осознание: она ведь на грани! Каждая секунда моих раздумий - это удар её сердца, который может стать последним. К черту сомнения. Сейчас она не женщина и не мужчина, сейчас она - жизнь, которая гаснет у меня на руках.

Я решился. Дрожащими пальцами я коснулся её шеи, там, где воротник безжалостно впивался в кожу. Кожа была прохладной, но... живой. Я затаил дыхание. И вдруг под подушечками пальцев я почувствовал его. Слабый, едва уловимый, рваный, но неоспоримый удар. Пульс.

- Жива... - выдохнул я, и это слово вырвалось из меня вместе со всхлипом облегчения. - О Аллах, спасибо! Она жива!

Теперь нужно было действовать быстро. Я услышал этот треск ткани, и моё сердце сжалось. Я понимал, что сейчас, когда ткань поддаётся, её тело может стать беззащитным перед моим взором.

Я заставил себя действовать почти вслепую. Насколько это было возможно в такой критической ситуации, я опустил взор. Я не смотрел на неё как на объект, я видел только её безопасность. Я старался фокусировать взгляд только на тех местах, где мне нужно было отцепить ткань от шпилей, на её руках, на узле воротника. Я старался быть её щитом даже от самого себя.

Я обхватил её одной рукой за талию, прижимая к себе, чтобы она не рухнула вниз, когда ткань окончательно сдастся. Она была такой легкой, почти невесомой, словно в ней совсем не осталось сил держаться за этот мир. Другой рукой я аккуратно, стараясь не причинить лишней боли, освобождал её одежду от железных зубьев. Ткань рвалась с жалобным звуком, и я чувствовал, как её голова бессильно упала мне на плечо. Её волосы коснулись моей щеки, и я на мгновение зажмурился от этой пугающей интимности момента.

С неимоверным трудом, балансируя на узком выступе забора, я начал медленно спускаться, придерживая её тело так бережно, словно она была сделана из самого хрупкого хрусталя в мире. Я чувствовал каждое её слабое дыхание у себя на шее, и это было единственным, что давало мне силы не упасть вместе с ней. Мой взор был направлен только на землю, на мои ноги, на опору - я оберегал её честь так же яростно, как оберегал её жизнь.
Когда мои ноги наконец коснулись земли, я не отпустил её. Я опустился на колени прямо в пыль, всё ещё прижимая её к своей груди, боясь, что если я разомкну руки, она исчезнет.

- Али! Жива?! - крик дяди Османа вернул меня в реальность.
Я не мог ответить сразу. Я лишь прижал её крепче, пряча её лицо на своей груди, закрывая собой её порванную одежду от всего мира.

- Жива, - наконец выдавил я, и в этом слове была вся моя вера, вся моя боль и всё моё будущее. - Она дышит. Мы успели.

Я нес её на руках, и каждый шаг отзывался в моём теле глухим ударом сердца. Весь мой мир, выстроенный на строгих принципах и самообладании, сейчас дрожал. О Аллах, я впервые в жизни так близко коснулся женщины, которая не является мне махрамом. Мои пальцы, поддерживающие её сквозь ткань, казались мне раскалёнными углями. Моё сердце буквально готово было выпрыгнуть из груди - не от физической тяжести её тела, которое было почти невесомым, а от тяжести ответственности и той пугающей близости, которую я никогда себе не позволял.

Я чувствовал себя так, будто иду по тонкому канату над бездной: с одной стороны - осознание, что я поступил правильно, спасая жизнь, с другой - жгучая неловкость, пропитавшая каждую клеточку моего существа. Но стоило мне бросить взгляд на её бледное лицо, как все сомнения отступали. Самое важное - она жива. Альхамдулиллях. Хвала Всевышнему, Самому Милосердному и Милостивому Аллаху, Который позволил нам оказаться там вовремя.

Дом дяди Османа, хвала Аллаху, был совсем близко. Я нёс её, стараясь не тревожить её израненную шею, и осторожно уложил на кровать. Дальше всё было как в тумане. Под чутким руководством отца Мелек принялась за дело. Она оказала ей первую помощь, бережно обработала раны и переодела её в свою самую закрытую одежду, какая только нашлась под рукой. Дядя Осман, осмотрев её, подтвердил наши надежды: сознание она потеряла из-за сдавливания вен и нехватки кислорода. Царапины на затылке и вдоль позвоночника были неприятными, кровоточащими, но, по милости Всевышнего, не смертельными. Она поправится. Инша Аллах, она скоро поправится.

Часы на стене методично отсчитывали время. Уже три часа ночи, а она всё ещё не пришла в себя. Должно быть, глубокий обморок перешёл в тяжёлый, целительный сон. Я сидел на стуле рядом с её кроватью, и тишина комнаты давила на меня сильнее, чем шум ночного Стамбула. В моей голове по кругу метались вопросы, один страшнее другого. Как она там оказалась? Как можно было так нелепо и страшно зависнуть на этих шпилях? Было ли это делом чьих-то жестоких рук, или она сама...

Нет, мой разум отказывался верить в версию с самоубийством. Если бы человек действительно хотел свести счёты с жизнью, разве он выбрал бы такой публичный, такой мучительный и «ненадёжный» способ у ворот общежития? Неужели она хотела, чтобы все увидели её конец? Или же отчаяние в её жизни достигло такой глубины, что логика просто отключилась? Я смотрел на её неподвижную фигуру и чувствовал, как внутри закипает горечь. Сколько же боли должно быть в её душе, если она оказалась в этой ловушке?

В какой-то момент, поддавшись необъяснимому порыву, я потянулся рукой к её ладони, лежавшей поверх одеяла. Мне просто хотелось почувствовать тепло её кожи, убедиться ещё раз, что пульс бьётся. Но едва мои пальцы почти коснулись её, я резко отдёрнул руку, как от огня.
- Астагфируллах... - прошептал я, встряхивая головой.

Я закрыл лицо руками, пытаясь вернуть себе ясность мыслей. Нельзя. Не сейчас. Не так.

Спустя несколько минут в комнату тихо вошла Мелек. Она выглядела уставшей, но в глазах светилось сочувствие.

- Али, она всё равно проснётся только утром, - мягко сказала она. - Не переживай ты так, самая страшная опасность уже миновала. Тебе тоже нужно отдохнуть. Папа говорит, что ты можешь переночевать здесь, места хватит.

- Нет, спасибо, - я даже не повернул головы. - Мне совсем не хочется спать.

Мелек вздохнула и, вопреки ожиданиям, не ушла. Она присела на край соседнего стула, вглядываясь в полумрак комнаты.

- А ты чего не спишь? - спросил я, чтобы хоть как-то нарушить гнетущее молчание.

- Тоже не охота. Мысли всякие...

Мы замолчали. Я чувствовал на себе её изучающий взгляд. Мелек всегда была проницательной, иногда даже слишком.

- Она тебе нравится? - вдруг спросила она прямо, без обиняков.
Я замер. Вопрос застал меня врасплох, хотя я должен был его ожидать.

- Если ты об этом из-за того, что я нёс её на руках... - я попытался придать голосу холодность. - Просто не было другого выхода. Твой папа в его возрасте не смог бы тащить её, да и не должен был.

- Ты бы просто не позволил ему этого сделать, - Мелек усмехнулась, качнув головой.
Я тяжело вздохнул, не в силах больше спорить. Она видела меня насквозь.

- Она хорошенькая, я тебя понимаю, - продолжала Мелек, понизив голос. - Но попытка самоубийства... это за гранью. Она что, совсем тупоголовая? Зачем так пугать людей?

Гнев вспыхнул во мне мгновенно. Я не сдержался и несильно щелкнул её по лбу, прерывая эту неуместную тираду.

- Ты сама тупоголовая, - отрезал я. - Не говори о том, чего не знаешь. Ты не была в её шкуре и не видела, что ей пришлось пережить.

- Ладно-ладно, ваше Величество! - Мелек обиженно потерла лоб, хотя в её голосе слышалась легкая насмешка. Она поднялась с места, поправляя одежду. - Ладно, я пошла спать. А ты сиди тут всю ночь, как верный «охранник».

Бросив эту фразу, она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Я снова остался один на один с тихим дыханием спящей Розы. Охранник... Да, наверное, сейчас это была моя единственная роль. Я буду сидеть здесь до рассвета, оберегая её покой от теней прошлого и собственных вопросов, на которые пока нет ответов. Только бы она открыла глаза утром. Только бы она была прежней.

***

Утро вползало в кухню серыми, зябкими полосами, но здесь, среди аромата свежемолотых зерен, было по-особенному тепло. Я двигался машинально, стараясь занять руки, чтобы унять внутреннюю дрожь, которая так и не отпустила меня после бессонной ночи. Приготовление кофе стало для меня своего рода ритуалом, попыткой вернуть контроль над реальностью.

Сначала я занялся напитком для Мелек. Нужно было быть предельно осторожным: диабетический, с минимальным содержанием сахара, почти строгий, но достаточно крепкий, чтобы привести её в чувство. Следом я приготовил классический вариант для дяди Османа - крепкий, черный, как смоль, именно такой, какой любят люди его закалки.

А затем наступил момент для последних двух чашек. Я достал мед. Тягучее, золотистое золото медленно стекало с ложки, растворяясь в горячей кофейной гуще. Два медовых кофе. Один для меня, чтобы хоть как-то согреть онемевшую от усталости душу, и второй... второй для неё. Ее любимое.

Я ловил себя на мысли, что хочу, чтобы этот сладкий, обволакивающий вкус стал первым, что она почувствует в это утро, перекрывая горечь вчерашнего ужаса. Я аккуратно расставлял стаканы на подносе, стараясь, чтобы они не звякнули друг об друга.

В этот момент дверь скрипнула, и на кухню вошел дядя Осман. Он только что вернулся из магазина, принеся с собой запах утренней свежести и новых вещей. В руках у него были пакеты - та самая одежда Мелек, в которую они сейчас с забиякой переодевались наверху, готовясь к школе.

- Пришли? - коротко спросил я, не оборачиваясь, но по звуку шагов понимая, что он уже здесь.

- Да, - выдохнул он, ставя пакет с горячими, еще дышащими булочками на стол. - Смотрю, и твои кофе уже готовы. Аромат на весь дом, сынок.

Дядя Осман, все еще находясь под впечатлением от пережитого и явно нуждаясь в подзарядке, протянул руку к подносу. Его пальцы уже почти коснулись одного из медовых стаканов - того самого, что я предназначал Розе. Моя реакция была мгновенной, почти инстинктивной. Я быстро, едва не опрокинув остальные чашки, перехватил медовые стаканы, отодвигая их в сторону.
- Эм... - я замялся, чувствуя, как уши начинают гореть. - Дядя, ваш вон тот, в зеленом стакане. Он без сахара, как вы любите.

Осман на секунду замер, удивленно вскинув брови, но спорить не стал. Он взял свой кофе, сделал долгий, вдумчивый глоток и прикрыл глаза от удовольствия.
- Ммм, - одобрительно промычал он, и на его лице впервые за утро проступила слабая улыбка. - Ты во всем хорош, сынок. За что ни возьмешься - всё у тебя получается на совесть.

Он подошел ближе и крепко похлопал меня по плечу. Эта тяжелая, мозолистая ладонь словно передала мне часть его спокойствия.

- Спасибо, - тихо ответил я, глядя на два одинаковых стакана с медовым кофе.

Я чувствовал на себе его проницательный взгляд, но продолжал упорно изучать пенку на напитке. Сейчас, когда забияка была в безопасности и даже собиралась в школу, страх начал сменяться странным, щемящим ожиданием. Я ждал, когда встретятся наши взгляды. Ждал, когда смогу передать ей это тепло, спрятанное в бумажном стаканчике. Поднос был готов, булочки ждали на столе, и в этой тихой утренней кухне мы с дядей Османом стояли как два часовых, охраняющих хрупкое равновесие наступившего дня.

Я поднял поднос, стараясь удержать равновесие - и физическое, и душевное. Стаканчики чуть дрожали, испуская ароматный пар, и я уже готов был шагнуть за порог кухни, чтобы покончить с этой томительной неопределенностью. Но голос дяди Османа, внезапно ставший тяжелым и серьезным, заставил меня замереть на месте.

- Подожди, Али, - произнес он, и в его тоне было нечто такое, что не допускало возражений.

Я обернулся, чувствуя, как внутри нарастает легкое беспокойство.

- Что-то не так с кофе? - спросил я, бросив взгляд на зеленоватый стакан в его руке.

- С ними всё в порядке, - дядя Осман жестом указал на свободный стул. - Ты сам на минутку присядь. Словцо есть. Важное.

Я осторожно поставил поднос обратно на столешницу. Медовый аромат кофе продолжал щекотать ноздри, напоминая о Розе, ждавшей на улице, но я подчинился и присел напротив старика. Кухня, еще недавно казавшаяся уютной, вдруг наполнилась густым, почти осязаемым напряжением.

- Ты сам только что видел, - начал он, глядя куда-то сквозь меня, - как моя Мими капризничала из-за одежды. Опять эти споры, опять это упрямство.

Я молча кивнул. Я видел это не раз: Мелек всегда выбирала вещи на грани, проверяя границы терпения отца и приличий.

- И ты сам прекрасно знаешь, - продолжал он, и его голос дрогнул от скрытой горечи, - в кого я превращусь в глазах Всевышнего, если она продолжит так одеваться. Если я буду смотреть на это сквозь пальцы.

- Да, - ответил я прямо, без прикрас, как и подобает мужчине. - В даюса. В того, кто лишен ревности к чести своих женщин. И в Судный день она, не дай Аллах, может потянуть вас за собой в огонь ада.

Слова прозвучали резко, как удар бича, но дядя Осман лишь прикрыл глаза, принимая эту горькую истину.

- Вот именно! - воскликнул он, подавшись вперед. - И поэтому, сынок, я прошу тебя... Пожалуйста, учи ее. Объясняй ей всё терпеливо, чтобы она наконец поняла суть. Мне кажется... нет, я уверен, что она тебя слушается лучше, чем меня. Твои слова для нее имеют другой вес. И тогда, дай Бог, она наконец всё осознает и примет верный путь.

- Иншаллах, - машинально отозвался я, хотя внутри меня боролись противоречивые чувства. Учить Мелек - это всё равно что пытаться приручить степной ветер.

- Иншаллах! - горячо подхватил Осман. - Так что скажешь? Ты согласен, сынок? Станешь её наставником в этом деле?

Я замолчал, глядя на стаканчики. Ответственность давила на плечи. Я вспомнил о её болезни, о той тонкой грани, на которой она балансировала.

- Я попробую, - произнес я после долгой паузы. - Но... а если у неё хоть один раз случится приступ после моих слов? Если она примет мои наставления слишком близко к сердцу и её состояние ухудшится? Я не прощу себе этого.

Дядя Осман быстро перебил меня, не дав закончить мысль:
- Так ты помягче объяснять будешь! Не как учитель в медресе, а как брат. С мудростью, с лаской, Али. Найди ключ к её сердцу.
Я снова сделал паузу. Мысль о том, чтобы взять на себя руководство над этой строптивой девушкой, казалась мне изнурительной, но долг перед дядей и, прежде всего, перед Всевышним, перевесил.

- Ну ладно, - наконец сказал я, выпрямляя спину. - Ради Аллаха я сделаю это. Попробую обучить её всему, что знаю сам.

Дядя Осман буквально преобразился. Его лицо, изборожденное морщинами тревоги, вдруг «поплыло» в широкой, по-детски радостной улыбке. Он выглядел так, будто с его души сняли стопудовый камень.

- Пусть благословит тебя Аллах и простит все твои грехи, мой сынок! - воскликнул он, и в его голосе слышалась искренняя, глубокая благодарность.

- Аминь, - тихо ответил я.
Я снова взял поднос. Теперь медовый кофе для Розы казался мне еще более важным - маленьким символом тепла перед долгим и непростым разговором, который мне предстояло начать. Но прежде всего - Мелек. Теперь я был не просто её защитником, но и тем, кто должен был привести её душу к покою. По крайней мере, я пообещал попытаться.

***

- Ой, я должна кое-что у папы спросить, а вы пока, голубчики, посидите наедине, - заявила она с таким наигранным пафосом, что мне захотелось немедленно высадить её прямо здесь.

- Голубчики? - я почувствовал, как мои брови поползли вверх, а челюсть невольно сжалась. - Что ты несешь?

Но она не слушала. В её глазах плясали те самые бесята, которые обычно предвещали бурю или, как минимум, головную боль. Она проигнорировала мой недовольный тон и, прежде чем я успел возразить, резко подалась в мою сторону.

- Да ладно тебе, - бросила она, и в её голосе проскользнула та самая фамильярность, которая теперь, после откровений дяди Османа, ощущалась совсем иначе.

Она наклонилась к самому моему уху. Я почувствовал тепло её дыхания и легкий аромат её духов, смешанный с запахом больничной чистоты, который всё еще преследовал нас с ночи. Я невольно напрягся, ожидая какой-то очередной просьбы или колкости, но то, что она прошептала, заставило меня не просто нахмуриться, а буквально остолбенеть.

- Газуй, Али! - выдохнула она прямо мне в ухо. - Шанс один на миллион, не будь бревном!

Я замер, чувствуя, как лицо заливает краска - то ли от гнева, то ли от невозможной наглости её слов. Она имела в виду не педаль газа в этой развалюхе, и мы оба это прекрасно понимали. Это было прямое посягательство на мои границы, на ту дистанцию, которую я так отчаянно пытался сохранить между собой и Розой.

Мелек отстранилась и хитро, почти победно подмигнула мне, глядя прямо в глаза. В этом её взгляде было всё: и знание того, что она безнаказанна, и насмешка над моим напускным хладнокровием, и какая-то странная девичья солидарность с той, кто сидела на заднем сиденье.

- Вот же... нормальная, - пробормотал я сквозь зубы, не зная, смеяться мне над её выходкой или окончательно выйти из себя.

Она, не дожидаясь моей реакции, легко выскочила из машины, хлопнув дверью так, что весь кузов содрогнулся.

***

Забияка почему-то странно замолчала. Раньше её молчание было вызовом, искрой перед пожаром, но сейчас оно казалось иным. Я косо взглянул в зеркало заднего вида: она смотрела в окно, и в её профиле сквозило что-то хрупкое, чего я никогда не замечал за этой колючей броней.

Я не понимал, почему она так резко затихла. Я хотел что-то сказать - не «газовать», как советовала эта сумасбродка Мелек, а просто произнести хоть слово, чтобы разрушить этот вакуум. Но слова застревали в горле, казались лишними и неуклюжими.
Прошла, наверное, целая вечность, уместившаяся в одну минуту, прежде чем дверь снова распахнулась. В салон ворвался свежий утренний воздух и шум голосов - вернулись дядя Осман и Мелек. Машина сразу наполнилась жизнью, запахами и суетой, вытесняя ту странную магию уединения.

Дядя Осман, всё еще тяжело дыша после своих хлопот, начал раздавать нам пухлые булочки, которые он принес из магазина.

- Вот, ешьте, - пробасил он, протягивая сверток. - Они уже не горячие, остыли на этом ветру, но чтобы собрать силы перед уроками - в самый раз.

Я взял свою булочку, чувствуя её мягкость. Она действительно была едва теплой, но в этом простом жесте старика было столько заботы, что вкус теста казался лучше любого деликатеса. Мелек уже вовсю жевала, что-то весело комментируя, а Забияка... я видел, как её тонкие пальцы коснулись своей порции.

Дядя Осман сел за руль, ключ повернулся в замке зажигания, и старый двигатель отозвался привычным, надрывным кашлем, прежде чем мерно заурчать. Машина вздрогнула и медленно двинулась с места, выезжая на главную дорогу.

Мы направились в школу. Я смотрел вперед, на серую ленту асфальта, но краем глаза всё равно ловил отражение Розы в зеркале.

***

Завершив дневной намаз, я ощутил ту благословенную прохладу в душе, которая всегда приходит после смиренного поклона Всевышнему. Вторая молитва за день дала мне сил, но тело требовало своего - желудок напоминал о себе настойчивым урчанием. Я направился в сторону столовой, прикидывая в уме расписание: впереди ждала изматывающая репетиция и дополнительные занятия, на которых нельзя было позволить себе слабость.

Коридор, ведущий мимо женской молельной комнаты, всегда был для меня зоной, которую хотелось миновать как можно быстрее. Это территория тишины и чужого таинства, куда мужскому взору вход заказан. Я прибавил шагу, чеканя шаги по кафелю, но внезапно... знакомый голос. Резкий, чуть насмешливый и такой живой, что я замер на месте, словно наткнулся на невидимую стену.

Голос забияки.

Клянусь, я просто хотел убедиться. Всего один мимолетный взгляд, чтобы подтвердить догадку и тут же уйти, не нарушая границ. Я сделал несколько осторожных шагов назад, чувствуя себя почти преступником, и заглянул в полуоткрытую дверь, где свет из окна падал мягким золотистым ковром.

Там были они: Дефне - жертва любви Рашида-Али, Софи - чьё воспитание явно требовало серьезного вмешательства, и... Роза.

Мир вокруг меня перестал существовать. Звуки школьного коридора, звонки, топот ног - всё утонуло в вакууме. В центре этой залитой солнцем комнаты стояла она. Но это была не та Роза, которую я привык видеть в колючих, дерзких нарядах. На её голове был хиджаб.

С чего вдруг? Зачем? Вопросы роились в голове, но тут же рассыпались в прах. Ткань глубокого, благородного цвета вишни мягко обнимала её лицо, скрывая те самые бунтарские пряди волос, которые всегда казались мне знаменем её непокорности. Но без них... без них она вдруг стала другой. Острые скулы смягчились, подбородок приобрел благородные очертания, а всё внимание, весь свет этого мира сосредоточился на её лице.

Она смеялась над чем-то, что говорила Дефне, и в этом смехе было столько чистоты, что у меня перехватило дыхание. Воздух застрял в легких, став густым и горячим. Я почувствовал, как мои зрачки расширились, пытаясь вобрать в себя каждую деталь этого преображения.

В хиджабе она не просто стала красивее - она словно расцвела под защитой этой ткани. Это было как увидеть редкий, прекрасный цветок, который наконец-то укрыли от палящего солнца и пыли дорог. Её глаза... О Аллах, её глаза в обрамлении шелка сияли ярче любых драгоценных камней. Они казались огромными, бездонными озерами, в которых я тонул без права на спасение.

Сердце, которое я так долго и упорно учил быть холодным и расчетливым, вдруг предательски сорвалось с ритма. Оно забилось о ребра так сильно, что мне показалось - этот стук слышен на всю школу. По коже пробежала волна мурашек, холодный пот выступил на лбу, а кончики пальцев задрожали. Я смотрел на неё и не понимал, что со мной происходит. Почему это простое сочетание ткани и её улыбки вызывает во мне такой сокрушительный шторм? Почему мне хочется закрыть её собой от всех взглядов мира и в то же время не отводить глаз самому ни на секунду?

Она выглядела так естественно, так правильно, будто этот платок всегда был частью её души, просто скрытой до этого момента. Величественная, недосягаемая и в то же время такая близкая в своем мимолетном веселье.

Я стоял в тени коридора, не в силах пошевелиться, ощущая, как рушится моя внутренняя крепость. Весь мой контроль, всё моё хладнокровие - всё это оказалось лишь карточным домиком перед лицом этой новой, сияющей Розы.

О Аллах... кажется, я влюбился...