Не та Роза

                              Роза

Каждая минута в этой тесной, пахнущей хлоркой и холодным кафелем кабинке тянулась как бесконечный час. Я сидела, зажмурившись, и чувствовала, как низ живота скручивает тугой, пульсирующей петлей. Боль была такой навязчивой и тяжелой, что я боялась даже пошевелиться — казалось, стоит мне встать, и я просто рассыплюсь на части. Почти полчаса... Дефне, наверное, уже оборвала мне телефон, но у меня не было сил даже дотянуться до телефона.

Опираясь лбом о холодную дверь, я невольно провалилась в воспоминания. Перед глазами всплыл тот самый первый день, когда всё только началось. Мне было так страшно, но тогда, в той далекой и спокойной жизни, рядом была мама. Она сидела на краю моей кровати, гладила меня по волосам и тихим, успокаивающим голосом говорила, что бояться не стоит. Она предупреждала, что будет больно, но обещала: «Я всегда буду рядом, Розочка».

В первый год я почти не чувствовала этой боли, словно мамина защита оберегала меня даже на физическом уровне. Но время шло, я росла, и вместе со мной росла эта глухая, тянущая тяжесть. Раньше, когда становилось совсем невыносимо, я просто зарывалась лицом в мамины колени, вдыхала её родной, едва уловимый аромат жасмина и домашнего уюта, и всё проходило. В её объятиях любая беда казалась крошечной.

А сейчас... сейчас мне было некого обнять. Пустота вокруг ощущалась острее, чем спазмы в животе. Горячие слезы подступили к горлу, застилая глаза, но я резко выдохнула и заставила себя моргнуть. «Нет, Роза, только не здесь», — приказала я себе. Странно, но как только пришли мысли о маме, физическая боль начала медленно отступать, словно испугавшись её тени. Так было всегда: стоит вспомнить маму, и тело затихает, но вместо этого начинает ныть душа. Духовная боль — она ведь куда коварнее, её не заглушишь таблеткой.

Наконец я нашла в себе силы подняться. Ноги слегка подкашивались, но я упрямо вышла из уборной, поправляя одежду. И тут меня прошиб холодный пот: телефона в кармане не было.

— О Боже, класс! — вырвалось у меня. Я вспомнила, как оставила его на парте, когда я в спешке уходила.

Пришлось разворачиваться и идти обратно по пустому коридору. Я уже отчетливо представляла лицо Дефне — её брови будут сдвинуты к переносице, она начнет ворчать, размахивать руками и читать мне нотации о том, что я «вечно пропадаю в самый неподходящий момент». Моя милая, ворчливая Дефне. Я знала, что они с Софи не оставили меня голодной. Уверенность в том, что там, в шумной столовой, меня ждет порция еды и пара надежных рук, согревала лучше любого чая.

Я вошла в пустой класс, где еще витал слабый запах мела и утренней суеты. Мой телефон одиноко лежал на полированной поверхности парты, тускло поблескивая экраном. Схватив его, я почувствовала, как по пальцам пробежала дрожь — репетиция наверняка уже началась, и каждая секунда моего отсутствия подливала масла в огонь беспокойства Дефне. Я почти бегом направилась к выходу, стараясь не думать о ноющей боли в животе.

Коридор казался бесконечным. Длинная анфилада пустых кабинетов встречала меня тишиной и запахом пыльных штор. Но стоило мне миновать кабинет истории, как до моего слуха донесся странный звук. Сначала я подумала, что мне показалось, но нет — кто-то пел. Голос был негромким, но удивительно чистым, он мягко обволакивал пустое пространство коридора.

Я замедлила шаг, ведомая любопытством, и начала заглядывать в окна классов, мимо которых проходила. Голос становился отчетливее, глубже, обретая мелодичность арабской речи. Когда я поравнялась с кабинетом химии, я поняла: звук идет отсюда.

Я замерла у двери. В дальнем конце класса, на последней парте, виднелся силуэт. В этот момент мой телефон в кармане беспощадно завибрировал, обжигая бедро. Испугавшись, что этот резкий звук спугнет таинственного певца, я стремительно юркнула за угол коридора. Это была Дефне. Судя по настойчивости, она уже обыскала весь зал. Прижав трубку к уху, я быстро зашептала:
— Дефне, успокойся, всё нормально. Я уже в актовом зале, точнее, почти дошла до него. Я, просто, забыла телефон в классе на парте, поэтому пришлось возвращаться за ним. — я чуть приврала, чувствуя укол совести, и сказав на последок ответ к ее словам "хорошо", поспешно нажала «отбой».

Сердце колотилось. Я осторожно выглянула из-за угла и вновь заглянула в класс через стекло. Тот, кто был внутри, не ушел. Теперь, когда в коридоре воцарилась тишина, я отчетливо слышала каждое слово. Это был мягкий мужской голос, читающий что-то невероятно красивое на арабском.

Я прислушалась ловя незнакомые мне мотивы:

Мелодия лилась плавно, словно ручей, пробивающийся сквозь камни. Силуэт на парте лежал, положив голову на локоть и повернувшись лицом к окну, так что я видела только его спину. Он был весь в черном — черное худи, капюшон натянут на голову, а поверх капюшона надеты массивные наушники. Он казался абсолютно отрезанным от мира, погруженным в свою собственную молитву или раздумья.

Я пригляделась внимательнее, затаив дыхание. Эти широкие плечи, эта манера сидеть, чуть сутулясь... Я узнала его. Даже не видя лица, я была уверена на сто процентов.

Это был Али.

Суровый, молчаливый Али, который всегда казался «бесчувственным древом», И сейчас этот человек пел нечто настолько трогательное и духовное, что вся его напускная холодность рассыпалась в моих глазах, как карточный домик.

«عباد الرحمن في صمت الليل»
Ибаду-р-Рахмани фи самти-л-лейл

(Рабы Милостивого в тишине ночи)

Его голос звучал совсем не так, как в жизни — в нем не было резкости, только чистота и какая-то скрытая печаль. Я стояла, прижавшись к холодной стене, и боялась даже шелохнуться. Али, который скрывает за наушниками и капюшоном такую красоту... Если бы Дефне это видела, она бы ни за что не поверила своим глазам.

«يناجون رباً في السماوات العلى»
Юнаджуна Раббан фи-с-самавати-ль-уля

(Взывают к Господу в высших небесах.)

Я смотрела на эти широкие, обтянутые черной тканью плечи, и во мне что-то дрогнуло. Всё моё недавнее недомогание, тяжесть внизу живота и даже спешка в актовый зал — всё это отошло на второй план, став незначительным и тусклым. В этот миг мне невыносимо, до боли в груди, захотелось просто оказаться рядом с ним. Зайти в этот кабинет, сесть на соседнюю парту и, не произнося ни единого слова, раствориться в этом глубоком, обволакивающем голосе.

«لهم صلاة في الأرض نور»
Ляхум салятун фи-ль-арди нурун

(Их молитва это свет на земле,)

«Почему ты здесь, Али?» — пронеслось в моей голове. Почему он прячется в кабинете химии, среди пробирок и запаха реактивов, пока все остальные суетятся на сцене? Может быть, его тоже грызет какая-то внутренняя тоска, о которой никто не догадывается? Или ему просто осточертела эта школьная фальшь, и он, так же как и я, искал убежища от внешнего мира? В этот момент я чувствовала с ним странное, почти мистическое родство. Я понимала его нежелание идти туда, к людям, так остро, словно его мысли были моими собственными.

«وفي الجنة قصر من ذهب»
Ва фи-ль-джаннати касрун мин захаб.

(А в Раю для них - дворец из золота. )

Я быстро выхватила телефон, пальцы едва попадали по буквам. Набрала Дефне: «Прости, чуть задержусь, не волнуйся». Телефон тут же завибрировал в ответ — я знала, что там посыпался град возмущенных стикеров и вопросительных знаков, но мне было всё равно. Я не стала открывать чат, просто засунула телефон глубоко в карман, отсекая связь с реальностью.

Я начала медленно, почти на цыпочках, красться по кабинету. Каждый мой шаг казался мне оглушительным, хотя подошвы мягко касались линолеума. Я уже почти дошла до середины класса, как вдруг тишину разорвал резкий звук — Али негромко, но отчетливо прокашлялся.

От испуга у меня едва не остановилось сердце. Я, не соображая, что делаю, мгновенно нырнула вниз, под ближайшую парту, сжавшись в комок. Металлическая ножка парты была ледяной, а я замерла, боясь даже дышать. Сердце колотилось о ребра так неистово, что, казалось, Али должен услышать этот грохот даже сквозь свои массивные наушники. «Глупая, глупая Роза! Что ты творишь?» — ругала я себя, вжимаясь в пол.

Но он не обернулся. Я услышала, как он слегка пошевелился, скрипнул стул, и через мгновение его голос зазвучал снова. На этот раз он сменил мотив. Это было что-то новое, еще более глубокое и торжественное. Мелодия лилась на арабском языке, и я, затаив дыхание под партой, пыталась разобрать слова.

Его голос выводил слова так нежно, с таким трепетом:

«أوه، إيماني الضعيف»
Ау, имани ад-да‘иф

(О, мой ослабший иман)

«أوه، النفس الذين هزموني»
Ау, ан-нафсу аллазина хазамуни

(О, победивший меня нафс)

  عندما كان إيماني قويا
(Когда мой иман был силен)

أوه، كم أتوق إلى الرب
(О, как же я тоскую по Господу)

  اللهم اغفر لي
  (О Аллах, прости меня)

اللهم اغفر لي
  (О Аллах, прости меня)

Я сидела в пыльной полутьме под партой, и мои глаза невольно наполнились слезами. Это было так красиво и так искренне, что вся моя недавняя грусть о маме и одиночестве вдруг превратилась в некое подобие покоя. Я всё еще не понимала до конца — поет он или просто читает нараспев, вкладывая душу в каждый звук, но одно я знала точно: за этой маской холодного безразличия Али скрывал океан чувств, в котором я была готова утонуть прямо сейчас.

«أوه، عيناي الحزينتان تحملان الدموع»
Ау, ‘айнайя аль-хазинатани тахмилан ад-думу‘

(О, мои печальные глаза, хранящие слезы)

Я сидела на корточках, вжавшись в холодный пол под тяжёлой деревянной партой, и боялась даже шелохнуться. Гравий реальности остался где-то там, за дверями кабинета химии, а здесь, в этой полутьме, разворачивалось нечто запредельное. Голос Али обволакивал меня, проникал сквозь поры кожи, заставляя каждую клеточку моего тела вибрировать в унисон с его мелодией.

Я четко слышала каждое слово, каждый гортанный звук арабской речи, но понимала, что никогда, даже если проживу тысячу лет, не смогу в точности повторить эту магию. Я не знала перевода, не понимала смысла фраз, но моё сердце переводило всё само. Я чувствовала, что это о чем-то бесконечно грустном, о чем-то безвозвратно потерянном, о тоске, которую не излечить земными словами. И всё же, несмотря на эту сквозящую печаль, я была готова сидеть здесь часами, днями, вечностью. Просто слушать. Что угодно, лишь бы этот голос не смолкал.

«البكاء في ظلام الليل»
Аль-букау фи залам аль-лейль

(Плачущие во тьме ночной)

Это было так прекрасно, что слова казались мне сейчас слишком тесными и неуклюжими, чтобы описать происходящее. В моей душе словно засияла радуга — яркая, невозможная, освещающая самые темные уголки моего сознания. Я невольно задалась вопросом: ну почему он во всём так хорош? Словно Бог наделил его всеми талантами сразу. Он умеет готовить так, что забываешь обо всем на свете, он блестяще учится, он красив той редкой, мужественной красотой, от которой перехватывает дыхание... Его атлетическое тело — и теперь еще этот голос. Такой манящий, спокойный, мягкий, почти убаюкивающий, но одновременно обладающий странной, первобытной силой, которая не дает тебе уснуть, а заставляет жадно ловить каждый вдох.

«رؤية الخلاص من الرب»
Ру’ят аль-халас мин ар-Рабб

(Ища спасения у Господа)

Но была в этом и какая-то загадка, которая не давала мне покоя. Почему его голос так преображается? Когда он поет или читает на арабском, он звучит как чистый шелк, как теплый ветер. Но стоит ему заговорить с кем-то в коридоре, как голос становится сухим, колючим, почти грубым. Он что, специально воздвигает эту стену между собой и миром? Неужели он бережет эту нежность только для тех моментов, когда остается наедине с собой и своим Богом?

«أوه، كم أفتقد تلك الأيام»
Ау, кам афтакъиду тилька аль-аййам

(О, как же я скучаю по тем дням)

Я продолжала слушать его и буквально таяла, растворяясь в этих звуках. Вся моя боль в животе, все переживания, пропущенной репетиции, о маме — всё это моментально испарилось, стерлось, стало неважным. Остался только этот голос и я, прячущаяся под партой. В какой-то момент мне стало по-настоящему страшно от собственной слабости. Я поймала себя на мысли, что если бы Али сейчас позвал меня за собой — на что-то опасное, страшное, гибельное — и сделал бы это с помощью своего голоса, я бы не смогла сопротивляться. Я бы пошла за ним с закрытыми глазами, полностью утратив над собой контроль.

Я зажмурилась, прижимая ладони к пылающим щекам. Его пение заполнило всё пространство класса, отражаясь от стеклянных шкафов с колбами, и мне казалось, что воздух вокруг нас наэлектризован. Я была всего в нескольких метрах от него, разделенная лишь пустотой кабинета и своей нерешительностью, и это близость пьянила меня сильнее любого аромата.

Внезапная мысль пронзила моё сознание, острая и дерзкая, как вспышка молнии: я должна это сохранить. Я должна забрать частичку этого момента с собой, чтобы потом, в тишине своей комнаты, пересматривать и переслушивать, доказывая самой себе, что это не было наваждением.

Дрожащими пальцами я осторожно выудила телефон из кармана. Экран показался мне ослепительно ярким в полумраке под партой, и я судорожно убавила яркость до минимума. Открыла камеру. Сначала я сделала несколько снимков. Раздался едва слышный цифровой щелчок — моё сердце в этот миг пропустило удар, но Али не шелохнулся. На фотографиях он выглядел невероятно: этот чёрный силуэт на фоне светлого окна, дымка пыли, танцующая в лучах солнца, и его склонённая голова. Настоящая, глубокая эстетика одиночества, запечатлённая в пикселях.

Но этого было мало. Я переключила режим на видео. Я поймала тот самый момент, когда он дошёл до припева — самого возвышенного, самого пронзительного фрагмента. Его голос в этот миг взмыл вверх, обретая невероятную чистоту.

«عندما كان إيماني قويا»
‘Индама кана имани кавийян

(Когда мой иман был силен)

«أوه، كم أتوق إلى الرب»
Ау, кам атавак иля ар-Рабб

(О, как же я тоскую по Господу)

«اللهم اغفر لي»
Аллахумма игфир ли

  (О Аллах, прости меня)

«اللهم اغفر لي»
Аллахумма игфир ли

  (О Аллах, прости меня)

Я снимала около полуминуты, затаив дыхание, боясь, что даже пульсация в моих венах отразится на записи. Наконец, я сохранила файл и спрятала телефон. Хватит. Теперь я хотела просто наслаждаться этой возможностью «вживую», без посредников и экранов.

Я слушала его ещё минуту, может, две... и в какой-то момент почувствовала, что реальность начинает расплываться. Мой контроль, который я так отчаянно удерживала, таял, как воск от огня. Веки стали невыносимо тяжёлыми, словно к ним привязали свинцовые грузики. Они закрывались сами собой. Я мотала головой, щипала себя за ладонь, сопротивлялась как могла, но голос Али действовал на меня как древнее заклинание. В конце концов, я сдалась. «Ну ладно, — подумала я, медленно погружаясь в темноту, — буду просто сидеть здесь, под защитой этой парты, с закрытыми глазами. Буду просто слушать. Главное — не уснуть... ни за что не засыпать...»

И вдруг мир изменился.

Тяжёлый запах химии и пыли исчез. Вместо него в легкие ворвался аромат свежескошенной травы и миллионов диких цветов. Я открыла глаза и ахнула: я стояла посреди бескрайнего поля, уходящего за горизонт. Небо над головой было пронзительно синим, а ветер ласково перебирал лепестки у моих ног. Неужели я сплю? Неужели я всё-таки проиграла этот бой со сном? Или, может быть, вся та школа, ворчание Дефне и боль были сном, а это — моя настоящая жизнь?

Но самое удивительное было то, что голос Али не исчез. Он продолжал звучать здесь, повсюду, он лился прямо из облаков, шелестел в траве, вибрировал в самом воздухе этого чудесного места. Я улыбнулась. Ну и ладно. Пусть всё подождёт — репетиция, мир, время. Я просто хочу отдохнуть в этой музыке.

Я зажмурилась от удовольствия и решила прилечь прямо на этот мягкий цветочный ковёр, чтобы полностью отдаться звукам его голоса. Я начала медленно опускаться назад, предвкушая, как мягкая трава примет моё уставшее тело...

Грохот.

Резкий, оглушительный звук удара разорвал тишину поля. Вместо мягких цветов в мою спину вонзилась жестокая, холодная боль. Я не упала на траву — я свалилась на твёрдый, безжалостный пол кабинета химии, неловко задев ножку парты.

Мираж рассыпался вдребезги. Я лежала на линолеуме, вскрикнув от неожиданности и боли, а моё сердце колотилось где-то в горле. В классе воцарилась мертвая тишина, и я в ужасе поняла: я выдала себя.

Резкий удар о линолеум выбил весь воздух из моих легких, мгновенно развеяв цветочные поля и аромат свободы. Реальность обрушилась на меня вместе с грохотом упавшей парты, которую я увлекла за собой в своем сонном падении. Моё тело, подстегиваемое диким, животным испугом, сработало быстрее разума: я подскочила с пола, суетично отряхивая одежду, пока в ушах всё еще стоял звон от собственного позора.

Конечно, Али это услышал. Такой грохот не заглушили бы никакие наушники в мире.

Я замерла, прижав ладони к груди, и увидела, как он в тот же миг вскочил со своего места. Его движения были резкими, почти военными. Одним слитным движением он сорвал с головы массивные наушники, а следом — капюшон, который до этого скрывал его от мира. Его волосы были слегка растрепаны, а во взгляде читалось такое ошеломление, что мне захотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть этого выражения лица. Он явно не ожидал увидеть здесь меня — съежившуюся, растрепанную Розу, которая, как последняя шпионка, подслушивала его в пустом классе.

Я зажмурилась, готовясь к удару. В моей голове уже пронеслись варианты его гнева: «Ты что тут забыла?», «Ты больная — следишь за мной?», или самое больное: «Как ты посмела подслушивать?». Я ждала его обычного холодного, колючего тона, ждала, что он выставит меня вон, презрительно сощурившись.

Но вместо этого я услышала быстрый топот его шагов. Али не стоял на месте — он буквально прибежал ко мне, преодолев расстояние между партами в несколько прыжков.

— Ты в порядке? — его голос прозвучал с такой неприкрытой тревогой, что я застыла в шоке, забыв, как дышать.

Я ошеломленно подняла на него глаза. Передо мной стоял не тот «сухой» и грубый Али, которого знала вся школа. Его брови были изломаны беспокойством, а в глазах метались искры испуга — за меня. Он внимательно осматривал меня, словно искал видимые повреждения.

— Не сильно упала? — спросил он во второй раз, когда я не ответила сразу.

— Н-нет... не сильно, — выдавила я, заикаясь. Мой голос казался мне чужим, тонким и дребезжащим.

Али сделал еще полшага вперед, его руки непроизвольно дернулись ко мне, но он остановил их на полпути.
— Ничего не подвернула? Не сломала? — вопросы сыпались из него один за другим, и в каждом слышалась та самая мягкость, которую я только что слышала в его пении.

— А... а... н-наверное, нет, — пролепетала я, чувствуя, как лицо заливает предательский румянец.

В этот момент между нами что-то изменилось. Али будто внезапно осознал, что он делает и как это выглядит со стороны. Он замолчал на полуслове, осознав, что выдал слишком много лишних эмоций, слишком много искреннего переживания за ту, кого обычно едва замечал.

Он резко отвел взгляд в сторону, изучая таблицу Менделеева на стене с таким видом, будто видел её впервые. Сделав широкий шаг назад, он физически восстановил ту дистанцию, которую сам же только что разрушил. Али натянуто прокашлялся — звук был сухим, привычным, словно он снова надевал свою невидимую броню.

— Ну и... и хорошо, — бросил он, стараясь вернуть голосу прежнюю холодность, но в уголках его губ всё еще металось едва заметное напряжение.

Я стояла перед ним, чувствуя, как бешено колотится сердце. Тишина в кабинете химии стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Я знала, что должна что-то сказать, как-то оправдаться, но магия его голоса и этот внезапный порыв заботы парализовали мою волю.

Пауза затянулась, становясь невыносимо звенящей. Али стоял, не глядя на меня, но я чувствовала, как в его голове крутятся шестеренки. И точно: он снова поднял на меня взгляд, и в нем проскользнуло подозрение, смешанное с недоумением.

— Но... что ты вообще тут делала? — спросил он, и в его голосе снова послышались те сухие, строгие нотки.

Мой мозг, и без того работавший на пределе после падения, окончательно дал сбой.
— Я? Тут, под партой? — выпалила я, и как только слова сорвались с губ, мне захотелось откусить себе язык. Роза, молодец! Браво! Сразу выдала себя с потрохами!

Я видела, как его брови поползли вверх, и в панике поспешила «исправиться», делая всё только хуже:
— Да нет! Я... я имела ввиду, что я не сидела и не слушала тебя под партой!

Тишина, последовавшая за этой фразой, была просто убийственной. Я буквально чувствовала, как позор стекает по моим щекам вместе с пунцовым румянцем. Я снова выдала себя. Дважды! Не выдержав, я замахнулась и легонько ударила себя кулаком по лбу. «Замолчи, просто замолчи!» — кричала я себе мысленно. Опустив руку, я замерла, осознавая глубину своего провала.

Нужно было бежать. Спасаться. Исчезнуть с лица земли. Я резко развернулась и быстро зашагала к двери, но на полпути меня пронзило осознание: телефона в руках нет! Он выпал, когда я рухнула. Я резко развернулась на каблуках и почти бегом бросилась обратно к Али. Он даже не успел пошевелиться, как я спикировала к его ногам, схватила телефон с пола и, выпрямившись, выпалила первое, что пришло в голову:

— Я... я искала телефон! Да! Я искала его здесь, в химии, и поэтому...

Я не договорила. Мой голос сорвался на какой-то нелепый писк, и я поняла, что если останусь здесь еще хоть на секунду, то окончательно превращусь в посмешище мирового масштаба. Не дав ему вставить ни слова, я снова бросилась к выходу, почти не разбирая дороги. Мои мысли путались: «Бежать! Репетиция! Девочки! Позор! Какой же Али красивый, когда волнуется... Нет! Бежать!»

Я летела вперед, не глядя на дорогу, и мир вокруг превратился в размытое пятно. Дверь кабинета приближалась слишком быстро. Я не успела затормозить или хотя бы выставить руку.

Бам!

Звук удара моего лба о тяжелое дерево двери отозвался звоном в ушах. Я издала невольный стон боли, схватившись за ушибленное место. Позади послышался резкий звук — быстрые, тяжелые шаги. Али сорвался с места, чтобы снова прийти мне на помощь, услышав мой вскрик.

— Я в порядке! — почти выкрикнула я, выставив свободную руку назад, как щит. — Правда! Со мной всё хорошо!

Я даже не смела обернуться. Я чувствовала его присутствие всего в паре метров за спиной, чувствовала его недоумение и, возможно, едва скрываемую улыбку.
— Извиняюсь! — быстро выпалила я, всё еще прижимая ладонь ко лбу, а в другой сжимая телефон как спасательный круг.

Наконец, я нащупала ручку, дернула её на себя и буквально вылетела в коридор. Дверь захлопнулась за моей спиной, отсекая меня от Али, от запаха химии и от той магической музыки, которую я так беспардонно прервала.

Боже! Боже! Боже! Я неслась по пустому коридору, почти не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле, лицо полыхало огнем, а лоб предательски ныл. Позорище-то какое! Я не просто подслушивала его, я уснула, упала, дважды выдала себя и, в довершение всего, впечаталась лбом в дверь прямо у него на глазах!

Теперь он точно будет думать, что я сумасшедшая. Что я за ним слежу. А ведь я просто хотела послушать... всего лишь минутку его настоящего голоса.

Я бежала по коридору, едва не пересчитывая ступеньки собственным носом. В ушах всё еще стоял тот позорный грохот падения, а перед глазами — ошеломленное лицо Али. Казалось, за мной гонится не просто неловкость, а огромная злая собака, готовая вцепиться в пятки. Первым делом я нырнула в уборную, тяжело дыша и прижимая ладони к пылающим щекам. Зеркало встретило меня взъерошенным видом и красным пятном на лбу. «Хоть бы не шишка, хоть бы не шишка», — шептала я, судорожно приглаживая волосы ледяной водой. На вид пронесло, но пульсация под кожей намекала: завтра здесь может расцвести «украшение» всех цветов радуги.

Когда я, стараясь выглядеть максимально естественно, проскользнула в актовый зал, там царил привычный хаос. На сцене вовсю репетировали родственники Моретти — их голоса и движения заполняли пространство, и, к моему облегчению, на моё появление никто не обратил внимания. Я завертела головой, высматривая своих. Где же Дефне? Где Софи?

Наконец, в дверях показалась Софи. Она едва удерживала в руках целую гору пластиковых бутылок с водой, балансируя ими, как заправский жонглер. Я поспешила к ней, и когда она заметила меня, её лицо осветилось радостью. Она вскинула одну руку, чтобы поприветствовать меня, совершенно забыв о своем грузе. Бутылки начали предательски выскальзывать, и если бы я не метнулась вперед, перехватывая их буквально в сантиметре от пола, зал огласился бы канонадой глухих ударов.

— Поосторожней же! — выдохнула я, прижимая к себе спасенный пластик.

Софи виновато хихикнула, поправляя оставшиеся бутылки:
— Ой, Роза! Ты как раз вовремя, у меня уже руки начали отваливаться. Вид у тебя такой, будто ты марафон пробежала. Всё нормально?

Мы обе негромко рассмеялись, и это немного сняло моё напряжение.
— Нормально... просто торопилась, — уклонилась я от подробностей про кабинет химии. — А где Дефне? Ты её не видела?

Софи безразлично пожала плечами, оглядывая зал:
— Не знаю, честно. Наверное, вышла куда-то проветриться. Она в последнее время какая-то сама не своя.

Я понимающе кивнула. Мысли о Дефне кольнули беспокойством, но Софи тут же переключила моё внимание:
— Слушай, Роза, можешь помочь с раздачей?

— Бутылок? — уточнила я, перехватывая их поудобнее.

— Ага. Наша классная велела принести каждому по бутылке и раздать их, как только объявят перерыв. Одна я до вечера буду бегать.

— Да, конечно. Давай половину сюда, — я протянула руки, забирая увесистую часть груза. Софи благодарно улыбнулась, и мы вместе направились к сцене, где толпились уставшие ученики.

Как только классная руководительница заметила нас, она хлопнула в ладоши и зычно провозгласила:
— Так, перерыв! Всем отдыхать десять минут!

Зал выдохнул в едином порыве. Сцена мгновенно опустела, и к нам потянулись десятки рук. Мы первым делом поднесли воду учителям — они выглядели так, будто провели в пустыне неделю, — а затем принялись за учеников. Софи предусмотрительно отложила две бутылки (для себя и для Дефне), я тоже оставила одну себе, чувствуя, как пересохло в горле.

В руках у меня оставалось всего три бутылки. Я шагнула к рядам стульев, где сидели ребята.
— Мне тоже дай! — крикнула какая-то девушка из самого конца зала, замахав рукой.

— Сейчас, несу! — отозвалась я.

Я отдала ей предпоследнюю бутылку. Теперь у меня оставалось всего две: моя и еще одна свободная. И вдруг, в ту самую секунду, когда я собиралась сделать глоток, чья-то рука бесцеремонно и резко выхватила лишнюю бутылку прямо у меня из-под носа.

От такой наглости я опешила. Резко обернулась, уже готовая высказать всё, что думаю о таких манерах, но слова застряли в горле.

Передо мной стоял Рашид-Али.

Я застыла на месте, не зная, как реагировать на такую бесцеремонность. Рашид-Али стоял совсем рядом, и от него исходило какое-то странное, непривычное спокойствие.

— Привет, Роза, — негромко произнес он. Его голос звучал неожиданно мягко, почти бархатно, совсем не так, как он обычно разговаривает с другими.

— Привет, Рашид-Али, — ответила я, стараясь скрыть замешательство. Я всё еще крепко сжимала свою бутылку, а вторую он уже держал в руках.

Он перехватил мой взгляд, направленный на воду, и чуть заметно улыбнулся кончиками губ:
— Прости, что выхватил так резко. Просто в горле совсем пересохло после репетиции, а ты так уверенно шла к рядам, что я побоялся — последнюю заберут прямо у меня перед носом. Ты ведь не против?

Я моргнула, сбитая с толку его вежливостью.
— Ах, да... конечно. Бери, она всё равно была лишней.

— Спасибо, — он кивнул, но не спешил уходить.

И тут в моей памяти всплыл утренний момент. Кажется, еще вечность назад, до того как я застряла в уборной и до того как подслушала Али в кабинете химии, Рашид-Али обмолвился, что нам нужно обсудить что-то важное.

— Рашид-Али, — начала я, поправляя выбившуюся прядь волос, — ты ведь говорил, что хотел о чем-то поговорить на перерыве. Сейчас как раз есть время.

Он замер, и на его лице промелькнула тень замешательства, которая тут же сменилась каким-то решительным блеском в глазах.
— А-а, да. Хотел. Честно говоря, я весь день ждал этого момента.

— Ну и?.. О чем пойдет речь? — спросила я, чувствуя, как во мне просыпается любопытство.

Вместо того чтобы ответить сразу, Рашид-Али замолчал. Он посмотрел на меня так внимательно, так глубоко, что мне стало не по себе. В этом взгляде была какая-то необъяснимая нежность, почти обожание, которое совершенно не вязалось с его образом уверенного в себе парня. Я почувствовала, как к щекам снова подливает жар. Не понимая, что происходит, я вопросительно вскинула бровь и, издав короткий нервный смешок, спросила:
— Что? У меня что-то на лице?

Рашид-Али тряхнул головой, словно сбрасывая с себя какое-то наваждение, и тихо рассмеялся:
— Нет-нет, ничего такого... Просто... знаешь, здесь слишком шумно. Все бегают, кричат. Может, присядем в стороне? Там, у окна, свободные стулья.

— Хорошо, нет проблем, — согласилась я. Мне и самой хотелось присесть — ноги после всех утренних приключений всё еще были ватными.

Мы сделали всего несколько шагов в сторону рядов, как вдруг пространство между нами прорезала чья-то рука. Последняя бутылка воды, которую я несла для себя, была выхвачена с такой скоростью, что я даже не успела почувствовать сопротивление воздуха. Это произошло не со спины, а слева, прямо на ходу, преграждая нам путь.

Мы с Рашидом-Али одновременно повернули головы.

У окна, прислонившись плечом к стене и небрежно откручивая крышку «моей» бутылки, стоял Али. Капюшон был откинут, наушники висели на шее, а лицо снова напоминало непроницаемую маску из холодного гранита. Он даже не посмотрел на Рашида-Али, его взгляд — тяжелый, пристальный и какой-то колючий — был прикован исключительно ко мне.

В ту же секунду, как мой взгляд встретился с ледяным, пронзительным взором Али, мой мозг предательски услужлив вытащил из глубин памяти картину моего недавнего позора. Грохот падающей парты, мой нелепый вид на полу кабинета химии, гулкое «Бам!» лбом о дверь... Всё это вспыхнуло перед глазами ярким калейдоскопом унижения. Земля под ногами снова стала зыбкой, и я, потеряв равновесие от собственной неловкости, невольно пошатнулась назад.

Мир вокруг словно замедлился. Я увидела, как Али, отбросив свою маску безразличия, рванулся вперед с таким выражением лица, будто я падаю в пропасть. Но Рашид-Али, стоявший ближе, среагировал быстрее. Его руки перехватили мои плечи, удерживая меня, возвращая мне опору. Али замер в метре от нас, его пальцы, сжимавшие бутылку, побелели, а в глазах промелькнуло что-то острое, похожее на искру гнева или досады.

— Ты в порядке? — голос Рашида-Али звучал прямо над ухом, тревожно и заботливо.

— Д-да... — выдохнула я, чувствуя себя пойманной птицей.

Я смотрела на Али, и мне казалось, что он видит меня насквозь — видит мой страх, моё смущение и ту самую запись в телефоне, которая жгла мне карман. Жар стыда заливал шею. Больше я не могла выносить этого напряжения.
— Л-ладно, мне пора! — выпалила я, вырываясь из рук Рашида-Али.

Я развернулась и бросилась прочь, почти теряя туфли на ходу. Споткнувшись о край ковра, я чудом удержалась на ногах и, как в тумане, добежала до группы учительниц, стоявших в центре зала. Я буквально ввинтилась в эту толпу взрослых, прячась за их спинами, как за крепостной стеной.

Минуты тянулись мучительно медленно. Пять минут я стояла, не дыша, прислушиваясь к гулу голосов и надеясь, что Али просто ушел. Мне нужно было убедиться, что путь свободен. Я осторожно поднялась на цыпочки, вытягивая шею, чтобы заглянуть поверх голов. Мои глаза лихорадочно искали его фигуру... и нашли.

Рашида-Али нигде не было, но Али... О Боже, он стоял всего в метре от толпы.  И в ту самую секунду, когда я высунула голову, наши взгляды столкнулись снова. Он смотрел прямо на меня — не мигая, тяжело, с каким-то пугающим спокойствием.

От ужаса я подскочила и мгновенно присела на корточки, скрываясь за юбками учительниц. Толпа вокруг зашевелилась. Я чувствовала на себе вопросительные взгляды учителей, которые смотрели вниз, на меня, недоумевая, что эта «примерная» ученица делает на полу в такой странной позе. Но мне было абсолютно всё равно на их мнение. Лишь бы он меня не видел. Лишь бы он исчез.

Дрожа от волнения, я решила проверить обстановку снизу. Осторожно, через лес чужих ног, я взглянула вперед. Моё сердце пропустило удар и, кажется, упало куда-то в пятки. Он стоял на том же месте. Неподвижный, как изваяние, он смотрел сверху вниз, прямо туда, где я пряталась, словно видел меня сквозь одежду и людей. Блин! Он был как призрак, как тень, от которой невозможно скрыться!

Паника окончательно взяла верх. Я вскочила, как ошпаренная, и, не разбирая дороги, бросилась вон из толпы, лишь бы подальше от этого невыносимого взгляда. Я бежала, зажмурившись от страха, чувствуя, как ветер свистит в ушах...

Хруст. Удар.

Я на всем скаку вписалась в кого-то мягкого, но непоколебимого. Отлетев назад, я едва не упала снова, но чьи-то цепкие руки подхватили меня. Я подняла голову и похолодела. Передо мной, поправляя очки и строго поджав губы, стояла наша классная руководительница.

Вот теперь я точно попалась... Капкан захлопнулся с глухим щелчком. Сердце, и без того работавшее на износ, подскочило к самому горлу, мешая сделать вдох. Я медленно, сантиметр за сантиметром, отступила назад, чувствуя себя пойманным на месте преступления воришкой. Мой взгляд, полный немого мольбы и отчаяния, замер на лице классной руководительницы. «Только не снова, — билось в моей голове, — только не наказание, как в тот злосчастный раз!»

— Боже! Да что тут происходит?! — её голос прозвучал как раскат грома в душный полдень, мгновенно разрезая гул голосов в зале.

Я поспешно опустила глаза, изучая носки своих туфель, но кожей чувствовала, как десятки пар глаз в актовом зале — любопытных, насмешливых, недоуменных — сфокусировались на мне. Толпа учителей и учеников, которая еще секунду назад была моим надежным укрытием, расступилась, словно море перед пророком, оставляя меня одну на этой импровизированной арене позора. Я была как на ладони.

— Мисс Монклер! — строго произнесла классная, поправляя очки, которые сползли на кончик носа от столкновения со мной. — Объяснитесь, почему вы бежите по залу, словно за вами гонятся все демоны ада?

В горле пересохло. Мозг лихорадочно искал оправдание, цепляясь за любые обрывки мыслей. Сказать правду? Сказать, что я прячусь от Али, который преследует меня своим невыносимым взглядом после того, как я видела его тайную душу в кабинете химии? Невозможно.

— П-простите... — выдавила я, чувствуя, как краснею до самых кончиков ушей. — Просто там... там был паук. Огромный, черный, страшный паук! Я так испугалась, что не соображала, куда бегу...

Ложь сорвалась с губ прежде, чем я успела её обдумать. Но эффект превзошел все мои ожидания. Стоило слову «паук» — да еще и «большой» — прозвучать в тишине зала, как среди девушек-учениц началась настоящая цепная реакция. По залу прокатилась волна испуганных вскриков, кто-то запрыгнул на стул, кто-то начал судорожно оглядываться по сторонам и отряхивать юбку.

— Тише! — рявкнула классная, стараясь перекричать начавшуюся панику. Она снова перевела на меня свой испытующий взгляд, полный скепсиса. — Господи, Роза, как можно так до смерти пугаться крошечного насекомого? Вы взрослая девушка!

«Крошечного?!» — чуть не вырвалось у меня. Мне хотелось закричать, что этот воображаемый паук был размером с добрый метр, а то и два, с мохнатыми лапами и глазами-бусинками, напоминающими... напоминающими пристальный взгляд Али! Но я вовремя прикусила язык, понимая, что если добавлю еще хоть одну деталь, моё вранье рассыплется в прах.

— Ладно, — классная махнула рукой, явно не желая тратить больше времени на мои истерики. — Идите на сцену! Перерыв окончен, слышите все?! Перерыв окончен! Живо по местам!

— Хорошо! Поняли! — зазвучал нестройный хор голосов.

Я стояла неподвижно, пока толпа снова пришла в движение. Но теперь это движение было направлено против меня. Я буквально кожей ощущала на себе колючие, злые взгляды. Девочки злились на меня за то, что я их напугала, мальчики — за то, что я прервала их законный отдых своим нелепым марафоном. Воздух в зале стал тяжелым от общего недовольства.

Я стояла на подмостках, чувствуя себя до нелепости хрупкой в этом сценическом образе. На мне было платье для репетиции Золушки — юбка из сарафана шуршала при каждом движении, а туфли на небольшом каблуке, выданные специально для репетиции бала, заставляли держать спину неестественно прямо. Свет софитов слепил, выхватывая из темноты зала лица учителей и учеников.

Классная руководительница, всё еще разгоряченная моим недавним «паучьим» марафоном, властно взмахнула рукой:
— Сцена бала! Принц, на выход! Живее, времени в обрез!

На сцену вышел Рашид-Али. В своем камзоле, с безупречной осанкой, он выглядел так, будто сошел со страниц старинного романа. Зазвучала музыка — торжественные, тягучие звуки вальса заполнили зал. Мы сошлись в центре сцены, и я начала играть свою роль, стараясь унять дрожь в коленях. Мы кружились, и юбка моего платья взлетала, задевая его колени.

В какой-то момент, когда мы оказались в тесном повороте, Рашид-Али наклонился к самому моему уху. Его шепот был настолько тихим, что утонул в музыке для всех, кроме меня.
— Роза, с тобой точно всё хорошо? — спросил он, и я кожей почувствовала его искреннее беспокойство.

Я поняла: он всё еще прокручивал в голове тот момент, когда я, пошатнувшись, едва не упала и сбежала от них в толпу.
— Ты про то, что я убежала? — так же тихо отозвалась я, стараясь не сбиться с ритма. — Да, я же сказала... там был паук. Просто огромный паук, я потеряла голову.

На мгновение мой взгляд соскользнул с лица Рашида-Али и вонзился в тень за кулисами. Там, в своей роли «стража», неподвижно стоял Али. Он не танцевал, не участвовал в суете, он просто был там — темная, молчаливая фигура, чей взор прожигал меня насквозь даже на расстоянии.

— Смотрите только друг на друга! — зычно крикнула классная из первого ряда. — Роза, глаза на принца! Где твоё обожание?

Я была вынуждена подчиниться и снова посмотрела на Рашида-Али. И тут меня прошиб холодный пот. В его взгляде было... что? Нежность? Его глаза, обычно такие уверенные и твердые, сейчас казались непривычно мягкими, подернутыми какой-то странной дымкой. «Наверное, он просто слишком сильно вжился в роль», — подумала я, отчаянно цепляясь за эту мысль. «Или это просто дружеское волнение? Ну конечно, он ведь мой друг, он просто переживает, что я совсем расклеилась из-за этого "паука"». Его лицо было совсем близко — я видела каждую черточку, каждую попытку скрыть за актерской игрой что-то более глубокое. Но для меня он оставался всё тем же старым добрым Рашидом, надежным плечом и верным товарищем. Ничего больше.

И тут всё изменилось.

Внезапно рука Рашида-Али, лежавшая на моей талии, напряглась. Резким, уверенным движением он притянул меня к себе вплотную. Расстояние между нами исчезло, я почувствовала тепло его тела и запах парфюма. От неожиданности я вздрогнула, мои пальцы на его плече судорожно сжались. Я вопросительно, почти испуганно взглянула на него, стараясь всем своим видом прокричать: «Что ты делаешь? На нас все смотрят! Какая бы страсть ни была прописана в сценарии, со стороны это выглядит слишком... слишком по-настоящему! Ослабь хватку, Рашид, иначе мой мозг начнет выдумывать про тебя такое, что разрушит нашу дружбу навсегда!»

Но он не ответил на мой безмолвный призыв. Рашид-Али ни на миг не оторвал от меня взгляда. Он играл влюбленного принца так самозабвенно, с такой пугающей искренностью, что на долю секунды я действительно поверила: это не репетиция. Это не сцена из сказки.

Его губы шевельнулись, и слова, сказанные в полумраке сцены, прозвучали тише шелеста атласа, но ударили меня сильнее, чем если бы он закричал на весь зал:
— Я люблю тебя, колючка.

                              Луи

Тишина в этом доме теперь была другой. Раньше она была уютной, пахнущей маминой выпечкой и лимонным освежителем, а теперь она стала колючей, пыльной и совершенно чужой. Я сидел в единственном оставшемся кресле — старом, с потертыми подлокотниками, которое новые хозяева еще не успели выбросить. Это дом, который перестал быть нашим. Мы продали его стены, продали окна, через которые я смотрел на закаты, продали саму память о том, что когда-то были счастливы.

Я пришел забрать последнее. Несколько коробок, в которых уместилась вся наша жизнь. Самые нужные вещи... хотя что теперь действительно нужно? Несколько смен одежды для мамы, её любимая шаль и пара фотографий в треснувших рамках.

Внутри меня всё выжжено дотла. Самое безумное, самое страшное, что грызет меня по ночам — это осознание собственной слепоты. Как я мог? Как я, её единственный сын, эти чертовы полгода не замечал, что в её теле зреет катастрофа? Инсульт... Это слово звучит как приговор, как удар хлыстом. Но что я? Даже она сама, кажется, не знала. Или, что еще страшнее, она знала всё, но молчала. Врала мне в лицо, улыбалась через силу, подкладывала лучший кусок на тарелку — и всё для того, чтобы я не чувствовал на себе вину. Чтобы я продолжал ходить в свою «чертову школу», будто мир не рушится.

Всё изменилось в тот день, когда дом опустел. Зейн, Давид, Эмиль... и Роза. Моя Роза. Когда они ушли, в доме воцарилась тишина, которая через две недели превратилась в кошмар. Я помню тот день до мельчайших деталей. Я вернулся из школы, бросил рюкзак в прихожей и зашел на кухню, ожидая услышать звук закипающего чайника.

Но на кухне была тишина. Мама лежала на полу, неестественно подогнув руку. Холодный кафель, тиканье часов и её бледное, почти прозрачное лицо.

Я не помню, как подхватил её на руки. Не помню, как тащил к её же машине, как давил на газ, не видя светофоров. В больнице время превратилось в густой серый туман. Осмотры, анализы, бесконечные коридоры... и вердикт: инсульт. Срочная операция, реабилитация, медикаменты. И деньги. Деньги, которых у нас никогда не было в таком количестве.

Сначала в ход пошли наличные — те крохи, что мы откладывали на «черный день». Оказалось, что черный день не наступил, он навалился на нас всей своей тяжестью. Потом я опустошил карту. Когда на счету остался ноль, я пошел работать в пекарню. Каждое утро, пока город спал, я месил тесто, чувствуя, как руки немеют от усталости, но деньги нам были нужны как воздух, как само право дышать.

Но этого было мало. Слишком мало для того, чтобы спасти её.

Я начал продавать всё. Сначала ушла машина — та самая, в которой я вез её в больницу. Потом драгоценности, которые она берегла годами. Дорогая посуда, из которой мы ели только по праздникам. Каждый предмет, уходивший из этого дома, забирал с собой кусок моей души. В конце концов, я продал все свои гаджеты. И мобильный тоже.

Я до последнего сжимал в руке свой мобильный, чувствуя, как пластик нагревается от ладони. Я не хотел его продавать. Больше всего на свете я боялся потерять эту тонкую, незримую нить, которая связывала меня с ней. Мне нужно было хотя бы раз в день, на пару минут, услышать её голос, почувствовать, что она где-то там, в своей привычной жизни, ворчит или смеется. Моя колючка... Если бы я только мог сказать ей, как мне страшно.

Но реальность оказалась безжалостной сукой, у которой не выпросишь пощады. Жизнь мамы стоила дороже, чем мои чувства, дороже, чем возможность набрать знакомый номер. У меня просто не было другого выхода. Чтобы оплатить счета из клиники, я вытряс из своей жизни всё до последнего цента.

Я даже бросил курить и пить. Смешно — я ведь только-только начал, пытаясь заглушить эту вечную тревогу внутри, но быстро понял: тратить деньги на эту хрень, когда твоя мать лежит без сознания, опутанная трубками и датчиками — это дело черта. Каждый цент, пущенный на ветер, казался мне предательством. Теперь я ем один раз в день, и то — если повезет перехватить какой-нибудь кусок в пекарне. Желудок давно перестал требовать еды, он просто сжался в холодный, тугой узел. Я не чувствую голода, я чувствую только свинцовую тяжесть в груди. Иногда мне кажется, что я готов умереть прямо здесь, на этом пыльном полу, лишь бы маме не было так больно. Но нет, сейчас мне нельзя умирать. Сначала я должен вытащить её, поставить на ноги, вернуть ей право дышать... а потом будь что будет.

Если бы я только знал, что цена её спасения — полная изоляция от Розы, я бы, наверное, вскрыл вены, но не продал бы её телефон. Но мне пришлось продать даже наш дом. Стены, которые помнили её смех, теперь принадлежат чужим людям.

Сейчас я живу в доме Розы. Тайком, как вор или призрак. Я не спрашивал разрешения — просто пришел туда, где когда-то чувствовал себя в безопасности. Я знаю, что они не прогнали бы меня, если бы узнали, но признаться в своем бессилии выше моих сил. Я сплю в пустых комнатах, вздрагивая от каждого шороха, и чувствую себя последним подонком.

Я смотрю на свои руки — они в муке и мелких ссадинах от тяжелой работы. Я больше не тот Луи, который шутил в школьных коридорах.

От отца я не ждал помощи. Я не просил у него ни гроша, хотя знаю, что он мог бы решить все наши проблемы одним росчерком пера. Формально он мой отец и муж моей мамы, но для меня он — пустое место, черная дыра в нашей биографии. Мама заболела из-за него. Весь этот кошмар, этот изношенный организм, не выдержавший напряжения — это его заслуга. Я никогда не видел его вживую, только на тех старых, выцветших фотографиях, которые мама по ночам прижимала к груди, захлебываясь беззвучными слезами. Она любила монстра, а я теперь расплачиваюсь за эту любовь её жизнью.

Я не знаю, какая темная магия связывает их все эти годы, и какая именно цепь держит маму подле него, но я точно знаю одно: она до сих пор по нему скучает. До сих пор, даже в полузабытьи, в её измученном сердце живет эта фантомная боль по человеку, которому на нас плевать. Она не может развестись. «Он запретил», — так она сказала мне когда-то, и в её глазах тогда застыл такой первобытный ужас, что я задохнулся от ярости.

Чертов манипулятор. Чем он угрожает ей? Какую власть имеет над женщиной, которую довел до больничной койки? Я клянусь, глядя на пустые стены этого дома, что никогда — слышишь, никогда! — я не попрошу у него помощи. Я не возьму у него ни цента, даже если на кону будет моя собственная жизнь. Я сам вылечу её. Я сам стану для нее защитой и  опорой. Я сделаю её самой счастливой матерью в этом мире, заполнив ту пустоту, которую оставил этот человек. Боже, мне тошно даже в мыслях называть его «папой». Это слово — как пепел на языке.

Вместо него я обратился к дяде Виктору. Когда я дозвонился до него и рассказал о маме, на том конце провода воцарилась такая тяжелая тишина, что я кожей почувствовал его шок. Но Виктор — человек дела. Он пообещал приехать в Париж и сделать невозможное, чтобы вытащить маму. Он обещал быть здесь через неделю. И эта неделя теперь кажется мне вечностью, растянувшейся над бездной.

А главврач, который лечит маму, протянул мне телефон. Обычный, дешевый, кнопочный аппарат.

Я ненавижу жалость. Ненавижу этот сочувственный наклон головы, эти поджатые губы и взгляды, которыми провожают калек или бездомных. Я — не жалкий! Жалость — это для тех, кто сдался, для тех, кто топит свою жизнь в бутылке или просит милостыню на углах. Я — порядочный, воспитанный парень, у меня есть гордость, и я не хочу, чтобы кто-то смотрел на меня сверху вниз только потому, что сейчас я сплю на полу в чужом доме.

Сначала я хотел швырнуть этот телефон обратно, выкрикнуть, что мне ничего не нужно. Но я посмотрел в глаза доктора. Старик видел всё: как я таскал маму на руках, как вытряхивал последние монеты из карманов, как осунулось моё лицо за эти недели. Думаю, он сделал это не из жалости. Он сделал это по велению сердца, признавая во мне мужчину, который борется до конца. И я взял его.

Я взял этот кусок пластика, потому что это мой единственный шанс не сойти с ума в этой изоляции. Это мой мостик обратно к миру, к свету... к моей Колючке.

Не думайте, что все это время я не скучал по ней. Это было бы самой наглой ложью в моей жизни. На самом деле, каждая секунда моей памяти, каждый свободный миллиметр моего сознания были заняты только ею. Даже сейчас, в этой удушливой пустоте, я продолжаю скучать так сильно, что это превращается в физическую боль где-то под ребрами.

Первая неделя после её отъезда была настоящим адом. Мне казалось, что я просто не доживу до следующего утра — сердце билось как-то рвано, неправильно, словно в нем не хватало какой-то важной детали. Но я выжил. Выжил только потому, что мы почти всегда были на связи. Телефон был моим спасательным кругом: мы переписывались, созванивались, делились каждой мелочью, и я чувствовал её присутствие рядом, несмотря на километры между нами.

А потом всё рухнуло. Мама в больнице, счета, долги... Когда я продал телефон, мир вокруг меня окончательно погрузился в безмолвие. Нет, я не забыл про Розу, ни на миг не забыл. Я даже всерьез думал о том, чтобы писать ей письма — настоящие, на бумаге, как в старых романах, которые она так любит. Я хотел отправлять их через почту, надеясь, что слова сохранят тепло моих рук. Но я столкнулся с жестокой реальностью: я даже не знал точного адреса её общежития. Я оказался заперт в собственном бессилии, не имея возможности дотянуться до неё даже строчкой.

И вот вчера... вчера я наконец сжал в руке этот кнопочный аппарат, подаренный доктором. Пальцы едва слушались, когда я набирал заветные цифры. И когда я услышал её голос — этот живой, вибрирующий, такой родной голос моей колючки — всё во мне просто замерло. Мой разум отключился, тело стало невесомым, и в тот момент я по-настоящему осознал, в какую бездну одиночества я провалился за эти недели. Каждое её слово было как глоток кислорода для утопающего.

Мне стоило огромных усилий, чтобы мой голос не дрогнул. Я слушал её и понимал: я не могу рассказать ей правду. Не могу взвалить на её плечи груз своих бед, не могу заставить её плакать из-за того, что я сплю в пустом доме и работаю до кровавых мозолей, чтобы оплатить лекарства.

Поэтому я соврал. Немножко, совсем чуть-чуть, но эта ложь жгла мне горло. Я сказал ей, что звоню с чужого телефона, что это просто случайная возможность... Я сделал это только ради неё. Чтобы она не начала беспокоиться, чтобы продолжала свою жизнь — ту самую, в которой должно быть место только для счастья, а не для моих проблем. Я хотел, чтобы она думала, что у меня всё под контролем, хотя на самом деле мой мир держался на одном честном слове и надежде на Виктора.

Жизнь превратилась в бесконечный бег против часовой стрелки, в марафон, где призом была каждая лишняя минута маминого дыхания. Сегодня я закрыл последнюю лазейку для отдыха: я нашел еще одну работу. Теперь их три. Три жизни, которые я проживаю за одни сутки, и этого всё равно мало. На выходные мне нужно найти что-то четвертое, иначе счета из больницы сожрут нас раньше, чем вернется дядя Виктор.

Первая моя остановка — та самая пекарня. Каждый раз, когда я захожу туда на смену, сердце предательски сжимается. Это была «наша» пекарня. Роза всегда смеялась, забегая туда, и говорила, что это точь-в-точь пекарня Маринетт из «Леди Баг». Она обожала этот мультфильм, а я обожал смотреть, как она выбирает булочки. Теперь я сам стою по ту сторону прилавка, среди запахов ванили и свежего хлеба, но для меня этот аромат больше не пахнет уютом — он пахнет усталостью и потом. Я пеку те самые круассаны, которые мы когда-то делили на двоих, и каждый раз, отдавая заказ клиенту, я боюсь увидеть в дверях её призрак.

Вторая работа — круглосуточный супермаркет. Тот самый, где мы закупались продуктами для наших посиделок. Теперь я провожу здесь свои ночи. Холодный свет люминесцентных ламп, бесконечные ряды полок и тихий гул холодильников — вот мой новый мир. Когда город засыпает, я расставляю банки и коробки, превращаясь в механическую тень самого себя. Ночь тянется медленно, как патока, и единственное, что не дает мне уснуть прямо на кафельном полу — это мысль о том, что каждая расставленная упаковка приближает маму к выздоровлению.

И последняя, третья точка — гоночная игровая площадка. Шум моторов, крики детей и азарт взрослых. Я слежу за картами, проверяю шлемы, объясняю правила... Ирония судьбы: я, который так любил скорость и машину, теперь смотрю, как другие нажимают на газ ради забавы.

С завтрашнего дня я больше не ученик. Я бросил школу. В самый последний год, прямо перед финальным рывком к аттестату. Другие бы сказали, что это безумие, но для меня это был единственный логичный шаг. Зачем мне идти в те пустые коридоры, где больше нет Давида, нет Эмиля и нет Розы? Школа без них превратилась в холодный склеп, полный призраков нашего прошлого. У меня нет времени на учебники, когда жизнь мамы висит на волоске.

Мой график — это адская карусель. Даже если на работе выпадает свободный час, я не трачу его на сон. Каждые два часа я срываюсь и бегу в больницу. Мне нужно коснуться её руки, услышать ритмичный писк мониторов, убедиться, что она всё еще здесь. Я прихожу к ней, пахнущий мукой из пекарни или пластиком из игрового центра, сажусь рядом и шепчу ей всё то, что не могу сказать Розе.

Я устал так, что иногда не чувствую собственного лица. Но когда я закрываю глаза на те редкие пятнадцать минут перерыва, я вижу не сны, а её — мою Колючку. И я молюсь, чтобы она никогда не узнала, какой ценой я сейчас покупаю право просто существовать в этом мире без неё.

Именно поэтому я соврал ей о телефоне. Я панически боюсь, что если признаюсь, что этот кнопочный обрубок принадлежит мне, я сорвусь. Я не выдержу. Я буду звонить ей каждую свободную секунду, просто чтобы услышать вдох на том конце провода, или она будет обрывать мне линию. А что я ей скажу? Что я не могу ответить, потому что у меня в руках швабра в супермаркете или я по локоть в муке в пекарне?

Она ведь всё поймет. Моя Колючка слишком хорошо меня знает. Она начнет волноваться, начнет уговаривать меня бросить всё, кричать, что я себя убиваю. Она скажет: «Луи, остановись, мы все поможем, мы будем заботиться о твоей маме вместе». Но я не могу этого допустить. Я не хочу, чтобы из-за моих проблем, из-за никчемности сына Изабеллы, её жизнь превратилась в тягостное сочувствие.

Я смотрю на свои огрубевшие ладони и чувствую ядовитый укол совести. Какой же я ужасный сын... Я продал всё. Наш дом, наши вещи, память, мои гаджеты — я выпотрошил нашу жизнь до основания, и даже этого, черт возьми, не хватает, чтобы просто оплатить счета в клинике. Со стороны это, наверное, кажется каким-то дешевым голливудским сценарием, плохой драмой, в которую трудно поверить. Порой я сам замираю посреди улицы, глядя на прохожих, и удивляюсь: неужели это всё правда? Неужели за эти несчастные несколько недель мой мир перевернулся настолько, что я не узнаю собственного отражения в витринах?

Именно поэтому я сказал дяде Виктору, чтобы он не привозил Розу с собой.

Бог знает, как сильно я хочу, чтобы она была здесь. Как сильно мне нужно уткнуться лицом в её плечо и просто замолчать на вечность. Но не так. Только не такой ценой. Если она придет сейчас и увидит меня — этого призрака с вечно красными от недосыпа глазами и сорванным голосом — она может впасть в депрессию. Её чуткое сердце не вынесет этого зрелища. Я ведь не превратился в скелета, нет, я еще держусь на ногах, но она... она учует мою боль через саму мою душу. Она увидит ту черноту и усталость, которую я так старательно прячу за фальшивой бодростью в редких разговорах.

Я лучше буду гнить в этом одиночестве, работая на четырех работах, чем позволю ей увидеть, как я сломлен. Я должен встретить её сильным. Я должен встретить её тогда, когда мама откроет глаза и скажет первое слово. А до тех пор... до тех пор я буду продолжать этот бег, прячась в тени чужих домов и работая до тех пор, пока сердце не откажется биться.

Слава Богу, что у меня остались ее рисунки. Те самые, которые я создавал сам, когда тишина в доме становилась слишком громкой. Это спасение. Все наши общие фотографии, все эти цифровые моменты, где мы смеемся, кривляемся или просто смотрим друг на друга, остались заперты на маленькой флешке. Она сейчас — бесполезный кусок пластика в моем кармане, потому что для того, чтобы увидеть ее содержимое, нужен сенсорный телефон. А у меня теперь только кнопки и черно-белая реальность.

Я так жалею, что не распечатал их. Не вложил в настоящий, тяжелый альбом, который можно было бы листать, касаясь пальцами ее лица на глянцевой бумаге. Теперь мне приходится полагаться только на свою память и на грифель карандаша.

Я держусь на плаву только благодаря этому альбому. Я смотрю на нарисованную мной Розу, и она выглядит почти как живая. Я вложил в эти штрихи последние два года нашей жизни. Роза даже не догадывается о существовании этих рисунков. Я рисовал ее по ночам, забравшись на чердак. В моей голове каждый ее жест, каждый поворот головы запечатлелся, как четкий кадр на кинопленке. Я просто переносил эти кадры на бумагу: вот она щурится от солнца, вот поправляет выбившуюся прядь, вот задумчиво кусает губу...

Иногда я закрываю глаза и представляю, как спустя много лет, в другом доме — светлом, теплом, который будет по-настоящему нашим — я открою этот альбом. Я буду показывать его нашим сыновьям и дочкам. Я буду рассказывать им, как их мама спасла меня, даже не зная об этом. Мы будем смотреть на эти рисунки вместе... с ней. Потому что мы будем семьей. Обязательно будем.

Боже... когда я успел так состариться душой? Или когда я превратился в такого неисправимого романтика? Не знаю. Может, это отчаяние вымывает из меня всё лишнее, оставляя только самое важное. Но я знаю одно, твердо и непоколебимо — она будет моей. Я мечтаю об этом еще со средней школы, с тех самых пор, когда впервые понял, что без этой девчонки мир теряет свои краски.

Я прижимаю альбом к груди, сидя в тени больничного коридора. Эти листки бумаги — единственное богатство, которое я не продам никогда. Пусть у меня заберут дом, машину, телефон, пусть я буду работать на десяти работах и спать по часу в сутки, но это будущее, нарисованное карандашом, у меня никто не отнимет.

Я не знаю, когда наступит тот день, когда она посмотрит на меня не как на верного друга или надежное плечо, а как на человека, без которого ее мир станет неполным. Я не знаю, когда она влюбится в меня так же отчаянно и глубоко, как я в нее. Но я поклялся себе: если она или кто-то другой решит встать на нашем пути, если судьба вздумает разлучить нас навсегда — я просто украду ее. Увезу туда, где нас никто не найдет, где не будет долгов, больниц и этой проклятой тишины.

Я знаю, что она достойна наилучшего парня на свете. Самого благородного, самого сильного, самого успешного. И я стану им. Я не собираюсь отступать и говорить ей пафосные слова о том, что она «заслуживает кого-то лучше». Нет. Я сам ради нее изменюсь. Если потребуется сломать себя и собрать заново — я это сделаю. Если придется меняться сто раз, значит, я изменюсь сто один. Я вытравлю из себя слабость, я заработаю все деньги мира, я стану той стеной, за которой она никогда не узнает страха.

Я не могу представить рядом с собой другую женщину. Это кажется мне физически невозможным, абсурдным, как попытка дышать под водой. И еще сильнее — до хруста в костях, до потемнения в глазах — я не могу представить ее будущее с кем-то другим. Никакого «кроме меня» не существует. Этого не будет. Никогда.

Я резко тряхнул головой, отвязывая себя от этих жгучих мыслей, которые только распаляли рану в груди. Пора уходить. Я наконец встал с этого проклятого кресла, которое видело крах моей семьи. Взял подготовленные вещи — те несколько коробок и сумок, в которых теперь теснилось всё моё имущество.

Я в последний раз медленно осмотрел дом. Каждую трещинку на потолке, каждый след на обоях, оставшийся от висевших когда-то картин. Здесь пахло пылью и пустотой. Я вышел на порог, вставил ключ в замок и провернул его. Металлический щелчок прозвучал как выстрел, окончательно отрезая прошлое от настоящего.

Слезы подступили к глазам без спроса, навязчивые, горькие, как дым. Я яростно отогнал их, сжимая челюсти до боли. Мужчины не плачут над проданными стенами. Мужчины строят новые.

В памяти всплыли те чудесные дни, которые мы проводили здесь. Смех мамы на этой самой веранде, её голос, звучащий в гостиной, запах кофе, который мы пили вместе. Всё это теперь было заперто за этой дверью, ключи от которой больше не принадлежали мне.

Я подхватил сумки, чувствуя их тяжесть каждой связкой, и, не оборачиваясь, направился к дому дяди Виктора. Каждый шаг по знакомой улице давался с трудом, словно я шел против ураганного ветра. Но я шел. Впереди была неделя ожидания, три работы и бесконечные коридоры больницы. И где-то там, за горизонтом, была она — моя Колючка, ради которой я был готов пройти через этот ад столько раз, сколько потребуется.

Слухи о том, что у дяди Виктора появилась новая жена, мусульманка, долетели до меня даже сквозь гул пекарни и тишину больничных палат. Я кожей чувствую, как Розе сейчас паршиво. Она может сколько угодно храбриться, выставлять свои иголки и делать вид, что ей всё равно, но я-то знаю: внутри у неё всё крошится. Её мир, где был только отец, вдруг треснул, и в эту трещину вошел чужой человек.

Я бы всё отдал, чтобы сорваться к ней. Я бы пешком дошел до её порога, чтобы просто закрыть её собой от этой боли. Я ведь планировал, я собирался быть рядом... но обстоятельства не просто изменились, они переломали мне кости. Я не могу бросить маму. Сейчас я — её единственная связь с жизнью, её дыхание и её пульс. А Роза... я только и могу, что надеяться на её братьев. Надеюсь, у них хватит мозгов и сердца позаботиться о ней. А Виктора она сейчас избегает на все сто один процент, в этом я уверен. Зная её «колючий» характер, я только молюсь, чтобы она не натворила глупостей и не объявила этой новой жене войну, из которой никто не выйдет целым.

Я зашел в пустой дом Виктора. Тяжелые сумки с глухим стуком опустились на пол в гостиной, подняв облако пыли. Пустота вокруг давила на уши. Живот предательски и громко урчал, напоминая о том, что за весь день я перехватил лишь пару глотков воды. Нет, я не собираюсь превращаться в дрыща, съедаемого горем. Я не пропускаю возможности «качаться» даже на работе — таская тяжелые мешки с мукой или ящики в супермаркете, я нагружаю спину, заставляю мышцы гореть. Я должен оставаться сильным. Я должен быть той самой нерушимой стеной, за которой моя Колючка сможет наконец-то просто выдохнуть.

На кухне щелкнула кофеварка, и по комнате поплыл горьковатый, бодрящий аромат. В микроволновке за стеклом медленно вращалась шоколадная булочка — мой скудный, но необходимый ужин. Я протянул руку к полке и достал её. Розовую кружку.

Это была кружка Розы. Она не забыла её — нет, если быть честным до конца, это я её спрятал. В тот день, когда вещи собирались в спешке, я задвинул её в самый дальний угол шкафа, чтобы она не попалась ей на глаза. Мне нужно было, чтобы здесь осталось хоть что-то, принадлежащее только ей.

Я бережно обхватил холодную керамику ладонями. Когда-то этой кружки касались её губы... Это осознание обжигало сильнее, чем горячий кофе. Я смотрел на розовый бок чашки и видел её лицо — то, как она смешно дует на пар, как щурит глаза от удовольствия. Эта вещь была пропитана её энергией, её теплом, которое теперь согревало мои огрубевшие пальцы.

Булочка в микроволновке пискнула, извещая о готовности, но я еще минуту просто стоял, прижимая кружку к груди. В этом огромном, изменившемся мире, где я потерял дом и почти потерял связь с любимым человеком, эта маленькая розовая чашка была моим алтарем. Моим тайным обещанием, что всё вернется на круги своя.

Я налил кофе, и пар коснулся моего лица, словно легкое прикосновение её волос.

Я сделал глоток обжигающего кофе из её розовой кружки, и вкус горечи на языке мгновенно воскресил в памяти тот день. Я помню наш первый поцелуй так отчетливо, будто это слул зачилось вчера, а не целую вечность назад. Воздух тогда казался наэлектризованным, а мир вокруг нас просто перестал существовать. Это был первый раз для меня, и я знал, чувствовал каждой клеткой, что для неё тоже.

И, Боже, как же я жалею, что струсил. Наверное, я буду проклинать себя за это до конца своих дней. Почему я остановился? Почему, когда всё моё естество кричало о любви, я отстранился и, нацепив дурацкую маску безразличия, назвал это «шуткой» и «просто экспериментом»?

Если бы я тогда нашел в себе капельку мужества... Если бы я не спрятался за этими жалкими оправданиями, мы бы уже тогда начали встречаться. Я ведь чувствовал — она отвечала на поцелуй. Её губы, поначалу робкие, на мгновение доверились мне, и в этом секундном единстве было больше правды, чем во всех словах, сказанных после. Мы не были бы сейчас так далеко друг от друга, разделенные не только городами, но и этой стеной недосказанности, которую я сам же и возвел.

Я до сих пор ломаю голову, прокручивая тот момент в памяти тысячи раз. Если она отвечала, значит ли это, что у неё тоже были чувства? Или она просто растерялась? А может, она сразу поняла, что я сейчас снова всё превращу в фарс, и решила подыграть, чтобы не выглядеть дурой? У неё было полное право так поступить. Ведь до этого проклятого поцелуя я точно так же трусливо перевернул в шутку своё признание.

Я ненавидел себя за эту слабость. Не знаю, что на меня тогда нашло... Наверное, этот первобытный, парализующий страх: я боялся, что если признаюсь и не получу взаимности, то потеряю её навсегда. Я боялся разрушить ту хрупкую связь, которую мы называли дружбой. Хотя теперь-то я понимаю — дружбы между парнем и девушкой не существует. Это миф, красивая сказка. Рано или поздно кто-то один обязательно проваливается в эту бездну, влюбляется и начинает задыхаться от невозможности признаться.

Я дико, до исступления скучаю по её губам. По их мягкости, по тому ощущению жизни, которое они мне дарили. И всё же, несмотря на всю последовавшую боль и мою глупость, я рад, что тогда решился. Пусть это длилось всего мгновение, пусть я потом всё испортил своими словами, но я знаю, каков на вкус мой рай.

Я допил кофе и поставил кружку на стол. В пустом доме Виктора стало еще холоднее. Я посмотрел на свои руки — сейчас они созданы для тяжелого труда, для того, чтобы вытащить маму из беды, но когда-то они касались лица Розы. И я сделаю всё, чтобы они коснулись его снова. На этот раз — без всяких шуток.

Я стоял посреди чужой кухни, сжимая в руке этот невзрачный кнопочный телефон, который теперь казался мне единственным каналом связи с самой судьбой. Перед тем как снова окунуться в бесконечный цикл работ — от пекарни до ночной смены в супермаркете — мне нужно было услышать твердый голос дяди Виктора. Это была моя последняя зацепка за реальность.

Я набрал номер. Гудки тянулись мучительно долго, отражаясь эхом от пустых стен дома, который я всё еще не мог назвать своим. Один, второй, третий... На пятом гудке трубку сняли.

— Здравствуй, дядя, — выдохнул я, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком надломленным от усталости.

После короткого приветствия я сразу перешел к главному — к тому, что жгло меня изнутри сильнее любого голода. Когда он приедет? И пришлет ли он деньги? Потому что счета из клиники не знают жалости, они растут, как сорняки, грозя задушить последние остатки моей надежды.

Виктор отвечал спокойно, и этот спокойный тон немного утихомирил бурю в моей груди. Он подтвердил, что будет в Париже к выходным и отправит сумму, которой должно хватить на ближайшие дни. Но когда я, движимый страхом перед очередным требованием больничной администрации, попросил его прислать побольше, он ответил странно:
— В этом не будет необходимости, когда я приеду.

Я нахмурился, не понимая, к чему он клонит.
— Что? — переспросил я, чувствуя, как внутри зашевелилось предчувствие чего-то масштабного.

— Луи, сынок, я принял решение, — голос дяди зазвучал веско, — я забираю вас обоих с собой в Стамбул. Мы будем лечить Изабеллу там.

В голове на мгновение воцарилась абсолютная, звенящая пустота. Стамбул?
— Д-дядя... ты серьезно? — я чуть не выронил телефон. — Но разве парижские врачи не лучшие? Разве медицина здесь не на высоте?

— Откуда ты это взял, Луи? — в голосе Виктора послышалась легкая усмешка. — Ты разве не слышал о возможностях хирургии в Стамбуле? Там одни из лучших специалистов в мире по таким случаям, как у твоей матери.

Я замолчал, пытаясь переварить услышанное. Всё это казалось каким-то нереальным сном. Моя жизнь в Париже превратилась в пепелище: проданный дом, брошенная школа, три изматывающие работы... И вдруг — такой резкий поворот.
— Наверное, пока не слыхал, — честно признался я.

— Ладно, будьте готовы, — продолжал он. — Времени на сборы будет немного.

— Но дядя... ты уверен, что маме там будет лучше? — я всё еще не мог унять дрожь в голосе. Переезд в таком состоянии казался мне безумным риском.

— Уверен. Я уже связался с её лечащими врачами здесь, в Париже. Они изучили мои предложения и согласились, что перевод в стамбульскую клинику — это правильный шаг.

Я почувствовал, как огромный камень, который я тащил на плечах всё это время, стал немного легче. Если врачи дали добро, значит, надежда есть. Настоящая, осязаемая надежда.
— А-а... тогда хорошо. Если они согласны...

— Вот и отлично. Я сейчас немного занят, поговорим позже, сынок. Присматривай за мамой, понял? Это сейчас твоя главная задача.

— Хорошо, — ответил я, и в трубке раздались короткие гудки.

Я медленно опустил руку. Телефон выпал из пальцев на стол, издав глухой стук. Я стоял, глядя в окно, где Париж уже зажигал свои первые огни, и не мог поверить.

Это правда? Мы улетаем?
Стамбул. Город, где сейчас дышит, ходит по тем же улицам и, возможно, тоже смотрит на небо моя Роза. Моя Колючка.
Судьба, которая еще час назад казалась мне злой мачехой, вдруг сделала крутой вираж. Я не просто вытащу маму — я окажусь в одном городе с Розой. Мы будем дышать одним воздухом. Мне не нужно будет больше врать по телефону, придумывая оправдания.

Сердце забилось так сильно, что стало больно. Я еду к ней. Не как нищий беженец, а вместе с дядей Виктором, с планом спасения мамы. Я лечу в Стамбул. С мамой. Начинается новая глава, и я клянусь, что в ней я сделаю всё, чтобы снова увидеть её улыбку не на старом рисунке, а вживую.