Не та Роза

Тишина в комнате после моего резкого пробуждения казалась звенящей, почти осязаемой. Я сидела на верхнем ярусе кровати, вслушиваясь в размеренное, сонное дыхание Дефне и Софи. Слава богу, мой сдавленный крик не вырвал их из объятий сна; они даже не пошевелились, продолжая мерно сопеть под своими одеялами.

Мой затуманенный кошмаром взгляд случайно скользнул вниз, к самому полу, и сердце болезненно сжалось. Там, в полоске холодного лунного света, сиротливо лежал мой маленький плюшевый пингвиненок. Тот самый, которого подарил мне Луи. Для кого-то это была бы просто старая игрушка с набитыми синтепоном боками, но для меня он был связующим звеном с чем-то светлым и далеким. Он имел для меня слишком глубокий смысл, чтобы просто валяться в пыли. Видимо, когда я во сне металась от ужаса, я задела его, и он сорвался вниз вслед за моими надеждами.

Я провела дрожащей рукой по своим всклокоченным, совершенно лохматым волосам, пытаясь отогнать остатки липкого сна. Ноги всё еще были ватными, в коленях ощущалась неприятная слабость. Стараясь не издать ни единого скрипа, я осторожно начала спускаться по узкой лестнице двухъярусной кровати. Ступеньки казались ледяными, а пальцы рук едва слушались, вцепляясь в металлические перекладины. С трудом, едва не оступившись от охватившего меня головокружения, я наконец коснулась стопами пола.

Я наклонилась и бережно подняла пингвиненка. Он был холодным, но таким родным. Я осторожно погладила его по голове, смахивая невидимые пылинки с его потрепанного меха.
— Прости, малыш, — прошептала я едва слышно, надеясь, что он на меня не расстроился за это падение.

Прижав его к себе в последний раз и вдохнув запах дома, который всё еще едва уловимо исходил от игрушки, я аккуратно забросила его обратно вверх, на свое спальное место. Пингвиненок мягко приземлился на подушку, словно охраняя мою территорию.

И вдруг...

Воздух в комнате будто сгустился и похолодел. Прямо в моей голове, отчетливо и страшно, пронесся женский сумасшедший смех. Он был резким, как удар хлыста, и леденящим, как дыхание смерти.

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Сердце совершило кульбит и застряло где-то в горле. Я мгновенно обернулась, впиваясь взглядом в кровати подруг. Дефне всё так же спала, отвернувшись к стене, а Софи лишь слегка причмокнула во сне, не меняя позы. Они спали. Они ничего не слышали.

Я медленно огляделась вокруг, всматриваясь в каждый темный угол нашей тесной комнаты. Тени от шкафа казались вытянутыми пальцами, а висящая на стуле одежда — затаившимся человеком. Никого. Пустота и ночной сумрак.

«Послышалось... это просто эхо, — твердила я себе, чувствуя, как на затылке зашевелились волосы. — Просто игры разума после стресса. Пожалуйста, пусть это будет так».

Я очень надеялась на это, но тишина в комнате больше не казалась мне мирной. Она стала выжидающей.

Оказалось, что мой ночной ужас вышвырнул меня в реальность слишком рано. Часы на стене едва отсчитывали предрассветные мгновения, и вязкая синева за окном еще не успела смениться золотом. Девочки спали так крепко, что, казалось, ни один звук в мире — ни мой крик, ни таинственный смех — не смог бы пробить броню их усталости. Ни один будильник еще не пропел свою безжалостную утреннюю песню. Я залезла обратно под одеяло, прижалась к прохладному боку пингвиненка и, вопреки ожиданиям, снова провалилась в сон — на этот раз пустой и тихий, без бездонных ям.

Окончательно нас вырвал из небытия будильник Дефне. Его настойчивый звон разлетелся по комнате, заставляя нас стонать и натягивать подушки на головы.

Утро закрутило нас в своем привычном вихре. Пока закипал чайник, мы, всё еще лохматые и сонные, снова начали вспоминать вчерашние приключения. Стоило Софи упомянуть «Рапунцель-Дефне», как кухня огласилась нашим хохотом. Мы смеялись до слез, перебивая друг друга, и этот живой, искренний смех окончательно вытеснил из моей головы тот пугающий, женский хохот, что почудился мне ночью. Я просто забила на него. В конце концов, после такого стресса и не такое может почудиться.

Собираясь, я действовала на автомате, но с долей осторожности. Я захватила с собой целую пачку прокладок — мало ли что, после вчерашнего потрясения организм мог выкинуть любой фокус — и надежно спрятала их в глубине своей сумки.

— Тсс, — прошептала Софи, когда мы выходили в коридор.

Мы проскользнули мимо двери старушки Нуртен на цыпочках, затаив дыхание. Нужно было быть максимально осторожными: если эта женщина учует, что вчерашний переполох и шум были делом наших рук, нам несдобровать. Мы двигались как тени, стараясь не скрипеть половицами, и выдохнули только тогда, когда тяжелая входная дверь общежития захлопнулась за нашими спинами.

Дорога до школы превратилась в марафон зевков. Стоило одной из нас широко открыть рот, как тут же «заражалась» другая. Мы были странным гибридом: сонные, с тяжелыми веками, но в то же время бодрые от адреналина и утренней прохлады.

— Надеюсь, я не усну прямо на парте, — пробормотала Дефне, потирая глаза.

Я лишь невесело усмехнулась. Думаю, времени на сон у нас сегодня просто не будет. Расписание выглядело как приговор: бесконечные обычные уроки, дополнительные занятия и, самое страшное, репетиция. А после всего этого — гора домашних заданий, которые будут давить на плечи не хуже вчерашнего страха.

Самое паршивое было в том, что мы все трое совершенно не подготовились к репетициям. Тексты не выучены, движения не отточены, а в голове — каша из вчерашних событий и ночных кошмаров. Мы переглядывались, и в глазах каждой читалась одна и та же мольба: «Хоть бы не опозориться перед всей школой».

Мы вошли в школьные ворота, стараясь придать себе уверенный вид, хотя внутри я чувствовала себя как натянутая струна. Что принесет этот день? Увижу ли я его — того, чье лицо стерлось из моего сна, но чье присутствие я до сих пор ощущаю на кончиках пальцев?

Школьные коридоры в этот час напоминали бурлящую реку, несущую сотни лиц, голосов и запахов. Но для меня всё это превратилось в расплывчатый фон. В голове, словно навязчивый мотив, билась одна-единственная мысль, ставшая моей тайной миссией на сегодня: я должна найти его. Того самого, из сна.

Я дала себе слово, что осмотрю губы каждого крепкого парня в этой школе. Да, пускай здравый смысл твердит, что это было лишь видение, порожденное усталостью, но моё шестое чувство — мой личный компас, который еще ни разу не подводил, — кричало об обратном. Он существует. Он где-то здесь, дышит тем же воздухом. Разве недавний сон про тетю Изабеллу не оказался вещим до пугающей точности? Судьба уже давала мне знаки, и я не собиралась их игнорировать.

Я не помнила его лица целиком, память стерла черты, как мел с доски, оставив лишь ощущение его сильного тела, жар прикосновений и... губы. У каждого человека своя «форма», свой неповторимый изгиб, и я была уверена, что узнаю «его» губы из тысячи. Я начну со школы, потом обыщу улицы, я буду искать, пока не исчерпаю все силы. А если не смогу найти... что ж, тогда он сам найдет меня. Шестое чувство, помните? Я даже буду молиться, чтобы и я снилась ему так же ярко, чтобы он запомнил меня, запечатлел мой образ на подкорке, и тогда наша встреча станет неизбежной. А если он не существует? Да бросьте! Моё сердце не могло так неистово биться из-за пустоты. Он есть.

Девочкам я не сказала ни слова. Этот сон — моя сокровенная святыня, мой личный алтарь, который я боялась осквернить чужими расспросами или, того хуже, иронией.

Мы влились в поток учеников, преодолели массивные ворота и нырнули в зев входных дверей. В руках я крепко сжимала пакет с одеждой — той самой, которую Али дал мне в пекарне. Работницы заранее её отстирали, она пахла чистотой и свежестью, и я несла её, чтобы вернуть долг. Мой взгляд судорожно метался по толпе в поисках Али, но его нигде не было видно. «Наверное, уже в классе», — пронеслось в мыслях, и я прибавила шагу.

Софи и Дефне уже скрылись за дверью кабинета. Я занесла ногу, чтобы последовать за ними, когда воздух внезапно вздрогнул от звука, который я бы узнала из миллиона других.

— Роза! — окликнул меня знакомый голос, заставив сердце совершить кульбит.

Я замерла. Время будто замедлилось, растягиваясь в бесконечность. Я медленно, почти торжественно обернулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Это был Рашид-Али.

Точно, наш разговор! Мы ведь договаривались еще вчера, и я была уверена, что речь пойдет о Дефне. Я совсем забыла предупредить её, что Рашид-Али ищет встречи, но, глядя на его серьезное лицо, решила, что объяснюсь с подругой позже. Сейчас всё моё внимание было приковано к нему.

— О, привет, Рашид-Али, — выдохнула я.

— Привет, — ответил он, и его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой, от которой в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Эта улыбка была такой теплой, что на мгновение я забыла о своей миссии изучать «форму губ» — я просто любовалась тем, как светятся его глаза.

— Я вчера звонил тебе вечером, но ты не брала трубку, — произнес он, и в его тоне промелькнула легкая тень беспокойства. — У тебя всё хорошо? Ничего не случилось?

— Да, да, всё хорошо, спасибо, — я засуетилась, поправляя сумку на плече. В памяти всплыл вчерашний хаос, ливень и тот странный сон, который выпил из меня все силы. — Думаю, мой телефон был на беззвучном режиме, я просто не слышала... Наверное, поэтому и не ответила.

Рашид-Али понимающе кивнул, но взгляд его оставался внимательным, словно он пытался разглядеть за моими словами правду.
— Понимаю. Главное, что ты в порядке.

— Ты еще что-то хотел? — спросила я, прямо глядя на него. Я прекрасно видела по его лицу, что он со вчерашнего дня носит в себе какой-то важный разговор, который никак не может сорваться с его губ.

— Да, — он на мгновение замялся, оглядывая пустеющий коридор, — но не здесь и не сейчас. Знаешь, мы могли бы поговорить и после школы, но ты сама видишь: каждый раз что-то случается. То обстоятельства, то кто-то обязательно помешает нам в самый ответственный момент. Поэтому я подумал... лучше поговорить прямо в школе. Это надежнее. И... и потом можно...

Он не успел договорить. Дверь класса с сухим стуком распахнулась, и на пороге появилась наша классная руководительница. Она окинула нас подозрительным, колючим взглядом, явно недовольная тем, что мы задерживаемся в коридоре.
— Чего стоим? Урок уже начался! — строго прикрикнула она. — Живо в класс, оба!

— Хорошо, — хором ответили мы. Учительница еще раз окинула нас недоверчивым взором и вошла внутрь. Шум голосов в кабинете, до этого напоминавший гул пчелиного роя, мгновенно стих — воцарилась дисциплинированная тишина.

Мы стояли у самого порога. Рашид-Али сделал полшага ко мне, понизив голос до шепота:
— Кстати, у нас сегодня ведь репетиция?

— Ага, — кивнула я, чувствуя, как внутри нарастает волнение.

— На перерыве тогда можно... наконец-то поговорить наедине? — Его вопрос повис в воздухе, заставляя моё сердце пропустить удар.

— Наедине? — переспросила я, искренне удивившись.
— Да.

— С Дефне? — уточнила я, всё еще будучи уверенной, что я здесь лишь посредник в их делах.

Рашид-Али будто наткнулся на невидимую стену. Он на секунду опешил, в его глазах промелькнуло замешательство, смешанное с желанием что-то быстро объяснить.
— А-а, ну... это и есть то самое, что я хотел тебе объяснить, Роза. Понимаешь...

— Урок начался! Заходите быстро! — снова раздался властный голос учительницы из-за двери. Кажется, она даже не разобрала, что Рашид-Али не из нашего класса, или просто была слишком раздражена опозданием.

Я уже собиралась войти, но на мгновение замерла и оглянулась на него. Рашид-Али галантным жестом пропустил меня вперед, его лицо было сосредоточенным и серьезным. Когда я проходила мимо, он едва слышно прошептал мне вслед, так что слова коснулись моего уха, как легкий ветерок:
— Я всё объясню! Обещаю.

Я коротко кивнула, не оборачиваясь, и вошла в класс. Мои мысли теперь путались еще сильнее. «Наедине? Что он хочет объяснить? Неужели это не про Дефне?» Внутри всё сжалось в тугой узел предкушения.

Я вошла в класс, чувствуя, как за спиной закрывается дверь, отсекая меня от коридора и от замершего там Рашида-Али. Он ушел в свой класс, а я осталась наедине со своими мыслями, которые теперь напоминали спутанный клубок шерсти. «Я всё объясню», — его шепот до сих пор щекотал мне ухо. Что именно он собрался объяснять? Почему «наедине»? И почему при упоминании Дефне он так странно осекся, будто я напомнила ему о чем-то, что он старательно пытался вычеркнуть из сценария нашей встречи? Я была в полном замешательстве, и это чувство росло с каждым шагом по направлению к моей парте.

Проходя по ряду, я невольно скользнула взглядом по Али. Он лежал, уткнувшись лицом в скрещенные руки на парте, словно пытаясь украсть у этого утра еще несколько минут забвения. Но, стоило мне поравняться с ним, как он, будто почувствовав моё присутствие каким-то звериным чутьем, резко выпрямился.

Он поднял на меня взгляд — сонный, затуманенный остатками грез, и какой-то пронзительно уютный. В этом взгляде не было школьной суеты, только мягкая теплота человека, который только что вернулся из мира снов. Али медленно оторвал глаза от моего лица и привычным, почти ленивым жестом взъерошил свои темные, чуть кудрявые волосы, окончательно превращая прическу в очаровательный беспорядок.

В ту же секунду меня прошибло током воспоминания. Перед глазами всплыл тот день в пекарне, тот же самый жест... Но тогда его волосы были мокрыми от беспощадного ливня. Я словно наяву почувствовала, как холодные капли разлетаются от его ладони и падают мне на лицо, заставляя зажмуриться. Это было так странно и ново. Раньше мне всегда казалось, что идеал мужской красоты — это безупречно уложенная прическа, волосок к волоску, строгость и лоск. Но теперь... глядя на этот хаос на его голове, я поняла, что мои вкусы за эти годы дали трещину. Или это стиль парней стал другим, или просто его взъерошенность значила для меня больше, чем любая идеальная укладка в мире.

Я дошла до своего места у окна и села, но усидеть спокойно не могла. Какая-то неведомая сила заставляла меня оборачиваться снова и снова. Раз, другой, третий... Я искала его глазами, и каждый раз наши взгляды сталкивались в наэлектризованном воздухе класса. Но стоило мне задержать на нем взор хотя бы на секунду дольше, как Али первым поспешно отводил глаза. Он смотрел в учебник, в окно, на доску — куда угодно, только не на меня, будто чего-то опасаясь. Будто мой взгляд мог обжечь его или, что еще хуже, выдать какую-то тайну, которую мы оба пока боялись произнести вслух.

Я отвернулась к окну, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Внутри меня шла настоящая война: Рашид-Али со своим загадочным «наедине», Али с его уютной сонливостью и тот призрачный парень из сна, чьи губы я поклялась найти.

Урок математики начался с монотонного скрипа мела по доске, но цифры и геометрические фигуры проплывали мимо моего сознания, не оставляя и следа. Я сидела, подперев щеку рукой, и смотрела в тетрадь, где вместо решения уравнений в голове выстраивалась совсем другая логическая цепочка.

Я всё же решила: на первой же перемене я выложу Дефне всё о странных намеках Рашида-Али. В конце концов, сколько можно тянуть эту резину? Они ведь любят друг друга, это видно невооруженным глазом, но эта их взаимная робость уже начинает напоминать затянувшуюся немую комедию. Рашид-Али... он такой славный, но такой невыносимо стеснительный! Видимо, бедняга просто до смерти боится остаться с ней наедине, вот и пытается использовать меня как спасательный круг. Он всё время кружит рядом, бросает эти многозначительные взгляды, надеясь, что я пойму его без слов и стану тем самым «любовным мостом», который наконец соединит их берега.

Я представила, как они наконец поговорят. Без свидетелей, без лишних ушей. Стоит им один раз перешагнуть через этот барьер неловкости, и всё — плотина рухнет! Они перестанут краснеть при виде друг друга и прятать глаза, а я... я наконец-то освобожусь от роли вечного посредника и «третьего лишнего».

— Сегодня на репетиции я лично организую им этот разговор, — прошептала я самой себе под нос, едва не заработав замечание от учителя.

План в моей голове созревал мгновенно, и возможности казались просто люксовыми. В школьном актовом зале всегда можно найти тихий уголок, где царит абсолютное уединение. Пока будет идти суета, пока все будут заняты сценарием и костюмами, я создам для них этот крошечный оазис тишины. Я была готова потратить все свои силы, всё свое красноречие и хитрость, чтобы отвлечь учительниц. Буду задавать им глупые вопросы, просить перепроверить мои движения или притвориться, что у меня возникли трудности с ролью — сделаю что угодно, лишь бы они не заметили, куда подевались эти двое. Пусть говорят хоть до самого вечера, пусть выяснят всё, что наболело.

Поймала себя на мысли, что прежде я никогда не занималась подобным «сводничеством». Наверное, сказывалось то, что раньше моей стихией были только мальчишки. Дружить с парнями просто: там нет этих тонких материй, недомолвок и сложных схем. У меня никогда не было настоящих подруг, до этого самого момента. Именно поэтому роль «купидона» была для меня в новинку.

Честно говоря, заниматься этим «розовым» планированием мне не так уж и нравилось — это требовало слишком много терпения и деликатности, которых во мне всегда было в обрез. Но ради Дефне я была готова наступить на горло собственной прямолинейности. Я так сильно хочу видеть её счастливой, по-настоящему, чтобы её глаза сияли не от смеха над моими шутками, а от того самого чувства, которое я сама, кажется, только-только начала нащупывать в своих снах.

Досада обожгла меня изнутри, как глоток слишком горячего кофе. Ну как же так! О нет, я ведь совсем забыла посмотреть на губы Рашида-Али! Пока я тонула в его словах и пыталась разобраться в его путаных просьбах о разговоре «наедине», я совершенно упустила из виду свою главную миссию. Я ведь дала себе клятву — сканировать каждого, чья фигура хоть отдаленно напоминает того атлета из моего ночного морока.

Тот парень... он ведь может быть кем угодно, верно? Он может сидеть за соседней партой, стоять в очереди в столовой или просто проходить мимо по запруженному коридору. Я чувствовала, как внутри меня разгорается азарт охотницы. Я действительно найду его, я просто обязана это сделать! Это не может быть просто игрой воображения, не после того, как я проснулась с ощущением его пальцев на своей коже.

Если я наяву встречу того самого обладателя этих губ, я выясню... я докопаюсь до истины, почему именно он ворвался в мой сон. Ведь всё это было не просто так. Мы не просто стояли рядом, не просто разговаривали — мы делали это. Мы пересекли ту самую невидимую черту, за которой всё меняется бесповоротно. Каждое движение тени на стене, каждый вздох в той душной, наэлектризованной комнате — всё это было слишком реальным для простой выдумки мозга.

А что, если он — моя судьба? Вдруг через этот полуночный бред, через ливень и шелест штор вселенная пытается подать мне знак, кричит мне в уши: «Смотри внимательнее, он рядом!»? Это как секретный шифр, который мне нужно разгадать, прежде чем время истечет.

Если я найду его потом... я даже не знаю, что будет дальше. Моё воображение пасует перед этой картиной. Что я ему скажу? «Привет, ты мне снился, и мы там не в шахматы играли»? Звучит безумно, даже для меня. Но если я его не найду... что ж. Тогда я просто закрою эту дверь. Буду считать, что сон был обычным — ярким, сладким, пугающим, но пустым. Не вещим, а просто случайным капризом моей уставшей психики.

Но моё шестое чувство... оно не дает мне успокоиться. Оно зудит под кожей, заставляя меня вытягивать шею и вглядываться в лица проходящих мимо парней. Я не успокоюсь, пока не проверю каждого.

Урок классного руководителя тянулся невыносимо медленно. Голос учительницы превратился в однообразный шум, похожий на жужжание засыпающей мухи, и я поняла: если я сейчас же не займусь делом, я просто взорвусь от скуки и внутреннего напряжения. Решено. Время пришло. Нужно начинать «великую охоту» прямо здесь, не дожидаясь перемены.

Я начала осторожно, как мне казалось, незаметно оглядывать класс. Но вот незадача: рассадка в нашем кабинете была просто издевательством над моим планом! Учительнице явно стоило бы устроить перестановку, потому что вся правая половина класса, где сидела я, была оккупирована девчонками, в то время как почти все парни сгруппировались в левой части, как в каком-то мужском клубе. Те немногие представители сильного пола, что оказались в моем радиусе обзора, вели себя так, будто специально задались целью сбить меня с толку.

Это было чертовски неудобно! Мне приходилось постоянно ерзать, вытягивать шею и оборачиваться во все стороны, рискуя вывихнуть позвоночник. Но даже мои титанические усилия не приносили плодов. Разглядеть чьи-то губы нормально было просто невозможно: один постоянно вертелся, обсуждая что-то с соседом; другой лежал на парте, безнадежно уставившись в стену; третий вообще закрыл пол-лица локтем, будто прятался от правосудия. Кто-то бесконечно зевал, превращая рот в черную дыру, а кто-то нервно покусывал губы, искажая их естественную форму.

— Да так не пойдет! — злилась я про себя. — Мне нужны губы, которые замерли в миллиметре от моих. Те, что просто стояли, притягивая меня как магнит, а не устраивали эти бесконечные пляски туда-сюда!

Моя суета не осталась незамеченной. Учительница прервала свою лекцию на полуслове и строго посмотрела на меня поверх очков.
— Роза, что с тобой сегодня? Ты на месте сидеть не можешь? У тебя там что, иголки? — её голос прозвучал как выстрел в тишине.

По классу прокатился смешок. Парни, которых я только что пыталась «сканировать», теперь сами пялились на меня с ехидными ухмылками. Я почувствовала, как кончики ушей начинают пылать.
— Извините, — буркнула я, выдавив из себя подобие раскаяния, и пулей выпрямилась, уставившись в чистую страницу тетради.

Учительница, удовлетворенная моим внезапным смирением, продолжила что-то вещать о школьном уставе. В этот момент Дефне, сидящая на парте впереди меня, медленно обернулась. В её глазах читалось искреннее недоумение.
— Что такое? — шепнула она, едва шевеля губами. — Ты чего вертишься, как заведенная? Случилось что-то?

Я лишь раздраженно отмахнулась от неё, показывая всем видом, что я «в домике».
— Ничего, Дефне, всё в порядке. Просто спина затекла, — соврала я, а сама подумала: «Если бы ты знала, что я ищу того, кто целует меня во сне, ты бы точно решила, что я сошла с ума».

Я сидела прямо, глядя в затылок подруге, но мой мозг продолжал лихорадочно работать. Обычный осмотр провалился. Значит, нужно менять тактику. На перемене я устрою им всем «допрос с пристрастием», только вот как сделать это, не выглядя при этом маньячкой?

Звонок пронзил душную тишину класса, как долгожданный сигнал к побегу. Этот звук обычно означал свободу, и в ту же секунду класс превратился в развороченный муравейник. Все, даже не пытаясь изобразить приличие, начали хлопать крышками парт и закидывать учебники в сумки, пропуская мимо ушей монотонный голос классной, которая пыталась диктовать домашнее задание. Толпа рванула к дверям с такой силой, будто там, за порогом, давали бесплатные билеты в новую жизнь.

Но триумф был недолгим.

— Стоять! Всем оставаться на своих местах! — Громовой голос классной заставил тех, кто уже добежал до двери, буквально замереть в нелепых позах.

Тишина воцарилась мгновенно, лишь несколько счастливчиков, которые оказались самыми быстрыми, успели выскочить в коридор до того, как невидимый шлагбаум её приказа опустился. Классная сузила глаза, её взгляд стал острым, как скальпель. Она медленно поправила очки и посмотрела на дверной проем, в котором только что исчезли последние «беглецы».

— Кто это был? Кто только что вышел? — в её голосе звенел металл.

Один из парней, услужливый подпевала с первой парты, тут же выкрикнул имена троих ребят. Учительница лишь сухо кивнула, будто сделала мысленную пометку в своем списке грешников, и пренебрежительно махнула рукой.

— Ладно, они нам не нужны. Остальные — садитесь обратно. У меня есть важное объявление для некоторых из вас.

По классу прокатился стон разочарования. Мы с девочками переглянулись. Мой план «великой охоты за губами» на перемене рушился прямо на глазах. Один из парней, самый дерзкий, не выдержал и подал голос:

— Но если объявление только для некоторых, зачем вы остановили нас всех? Мы же теряем время!

Классная руководительница медленно повернула к нему голову. Её губы сжались в тонкую линию, и я невольно засмотрелась — нет, это точно были не «те самые» губы, слишком сухие и злые.

— А откуда тебе знать, — прошипела она, и в классе стало так тихо, что было слышно, как на улице капает вода с крыш, — может быть, и ты в списке этих «некоторых»? Откуда ты вообще взял, что можешь знать, что я делаю и что собираюсь делать дальше?

Её голос перешел на зловещий шепот, от которого у меня поползли мурашки по предплечьям.

— Так что все сели. И слушаем меня внимательно.

Этот приказ был окончательным. Мы все, как по команде, опустились на свои стулья. Атмосфера в классе мгновенно сгустилась. Из шумного коридора доносились крики других учеников, смех и топот, но внутри нашего кабинета время будто замерло. Я чувствовала, как во мне нарастает тревога. Важное объявление? Для «некоторых»? Моё шестое чувство снова зашевелилось, предвещая, что этот школьный день будет гораздо сложнее, чем просто скучные уроки и репетиция.

Я сидела, вцепившись пальцами в край парты, и смотрела на классную, ожидая, что она произнесет моё имя или имя Али.

Классная руководительница выдержала театральную паузу, поправляя на носу очки, которые хищно блеснули в свете флуоресцентных ламп. В воздухе повисло напряжение, смешанное с любопытством. Я видела, как она едва заметно усмехнулась, прежде чем заговорить.

— Итак, у меня есть две новости: хорошая и плохая. Начну, пожалуй, с той, что заставит ваши сердца биться чаще, — она обвела класс торжествующим взглядом. — Хорошая новость заключается в том, что в этом году нашему конкурсу среди школ придали особый статус. Мэрия города решила взять нас под свое крыло! Это значит, что абсолютно всем участникам постановки — от главных героев до тех, кто просто будет стоять на заднем плане в виде живых декораций — выделяют материалы высочайшего качества для костюмов. Бархат, шелк, парча... всё самое лучшее! И всё это за счет городского бюджета. Более того, сама мэрия будет присутствовать в жюри, и именно они вручат школе-победителю заветный кубок и внушительный денежный приз, а также ценные подарки для второго и третьего мест.

Класс взорвался. Это был не просто шум, это был настоящий шквал восторженных криков, свиста и топота. Ребята повскакивали с мест, кто-то начал обниматься, кто-то радостно забил кулаками по парте. Я, погруженная в свои мысли о «губах из сна» и загадочном поведении Рашида-Али, вздрогнула и словно очнулась от глубокого гипноза. Ничего толком не поняв из первой части речи, я инстинктивно поддалась общему порыву и тоже захлопала в ладоши, глупо улыбаясь и озираясь по сторонам. Радость — штука заразительная, даже если ты не до конца понимаешь её причину.

Классная довольно улыбалась, глядя на наш триумф. Она дала нам ровно полминуты на это безумие, позволяя выплеснуть эмоции, а затем её лицо резко, будто по щелчку, окаменело. Она с силой ударила ладонью по столу, призывая к порядку.

— Всё! Достаточно! — громко оборвала она наше веселье.

Гул мгновенно стих, сменившись тревожным ожиданием. Учительница оперлась руками о стол и подалась вперед, её голос стал тихим и серьезным.

— Мы, учителя, поначалу радовались точно так же, как и вы. Наконец-то школа не разорится на декорациях, и в этом году, по дозволению Аллаха, наши деньги не улетят в воздух на костюмы, которые всё равно не принесут нам первого места, как это случалось раньше. Но... — она замолчала, и эта тишина стала давить на уши.

Лейла, сидевшая на первой парте, не выдержала общего напряжения и спросила то, что крутилось на языке у каждого:
— А плохая новость тогда какая?

В классе снова поднялся ропот.
— Да, какая? Что случилось? Нам запретили выступать? Сменили тему спектакля? — вопросы посыпались со всех сторон, превращаясь в один сплошной гул требований.

Я замерла, чувствуя, как липкое предчувствие беды снова начинает шевелиться в животе. Бесплатный сыр только в мышеловке, я знала это лучше других. Если мэрия дает такие деньги и такие ткани, значит, требования возрастут в стократ. Я посмотрела на профиль Али — он уже не казался таким сонным, он весь подобрался, внимательно глядя на учительницу. Что-то в воздухе изменилось, запахло настоящим испытанием, которое могло разрушить все наши планы на спокойную репетицию.

— Всё, всё! Тише! — Классная прижала ладони к воздуху, призывая нас к порядку, и шум в кабинете начал медленно оседать, как пыль после взрыва.

Она выждала паузу, пока в комнате не воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется муха о оконное стекло рядом со мной.

— Плохая новость в том, — произнесла она медленно, чеканя каждое слово, — что вам самим придется шить себе костюмы по данному вам эскизу. Из тех самых материалов, что выделит мэрия.

На секунду в классе стало совсем тихо — мы переваривали услышанное. А потом стены буквально задрожали от коллективного вопля.
— Что-о-о?!

— Как же так?!

— Почему-у-у?! Мы же не портные!

Я сидела, чувствуя, как у меня медленно отвисает челюсть. Мои мысли, еще минуту назад занятые поиском «губ из сна» и амурными делами Дефне, окончательно спутались. Значит, все прошлые годы школа выдавали готовые наряды, расшитые золотом и пайетками, а как только в эти стены ступила Роза — «добро пожаловать в швейный цех»? Просто чу-десно! Какая же я, черт возьми, везучая! Мне только иголки с ниткой не хватало для полного счастья между репетициями и попытками не сойти с ума от вещих снов. Мне что, теперь реально придется учиться шить?!

Классная в который уже раз за этот урок начала успокаивать поднявшуюся бурю. Она облокотилась на кафедру, и в её голосе прозвучало нечто похожее на сочувствие, смешанное с обреченностью.

— Ребята, это, конечно, плохо. И для вас, и для нас, учителей, — она вздохнула. — Кажется, в этом году высокие чины решили устроить нам тотальную проверку. Они хотят оценить не только школьную чистоту, ваши знания по предметам или артистические таланты на сцене. Они нацелились на вашу фантазию и ваше практическое умение.

Она начала мерно прохаживаться вдоль доски, заложив руки за спину.
— Все эти годы вас проверяли на то, чему вы научились на обычных государственных уроках и на тех дисциплинах, что проходят в гимназиях нашего уровня. Но я хочу уточнить одну важную деталь: раньше никто и никогда не проверял ваши навыки в шитье, хотя этот предмет есть в списке наших дополнительных занятий. А теперь — хотят.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Дополнительные занятия... В нашей гимназии каждый сам выбирает себе три курса по душе.

— Конечно, тем, кто сам выбрал дизайн и кройку как допзанятие, крупно повезло, — продолжала классная, обводя нас взглядом. — Вам будет легко. Но это плохая новость для тех, кто обходил швейные машинки за версту. Теперь вы обязаны научиться этому. Вы должны начать практиковаться, и как можно быстрее. Времени на раскачку нет.

В классе повисла тяжелая, гнетущая тишина. Все внезапно замолчали, погрузившись в свои мысли. Я оглядела лица ребят: Лейла закусила губу, парни понуро опустили плечи. Кажется, в нашем классе не нашлось ни одного безумца, который по доброй воле выбрал бы шитье среди множества других, куда более интересных курсов. Мы все оказались в одной лодке, которая медленно давала течь из-за отсутствия элементарных навыков владения иголкой.

Я посмотрела на свои руки. Я могла забросить пингвиненка на верхний ярус кровати, могла пробраться ночью мимо Нуртен, могла даже выдержать взгляд таинственного незнакомца во сне... но шить? Представление о том, как я пытаюсь совладать с капризной тканью и не пришить собственные пальцы к эскизу, вызывало у меня истерический смех.

Классная руководительница уже взялась за ручку двери, но внезапно остановилась, словно припомнив самый сокрушительный удар, который она приберегла напоследок. Она обернулась, и по её лицу скользнула тень сочувствия, смешанного с неумолимой решимостью педагога.

— Так, и последняя новость на сегодня. Точнее, это касается вашего статуса, — она выпрямилась, обводя нас взглядом, в котором читалось «держитесь крепче». — Каждый год наши выпускники готовят памятное видео. Но в этом году правила усложнились. Поскольку вы заканчиваете гимназию, вам предстоит масштабный видеопроект о вашей будущей профессии. Вы должны снять места, где планируете работать, или сам процесс дела, которому хотите посвятить жизнь. Это ваш личный манифест будущего.

Я почувствовала, как голова начинает идти кругом. Профессия? Будущее? Я еще с собственным прошлым и странными снами не разобралась, а тут — манифест. Но классная не дала нам времени на передышку.

— Плюс к этому, — добавила она, и в классе воцарилась мертвая тишина, — вы готовите второй видеопроект. И на этот раз — в парах. Это должен быть ролик о добрых делах, которые вы совершаете вместе. Помощь пожилым людям, забота об экологии, приюты для животных — всё, что наполняет мир светом и что вы действительно любите делать. Два проекта, ребята. Один индивидуальный, второй — парный.

В классе пронесся приглушенный стон, но учительница подняла руку, пресекая протесты.

— Я предлагаю объединить усилия. Чтобы не разрываться, вы можете снимать оба проекта с одним и тем же партнером. Срок — до окончания первой четверти, включая выходные. И вот самое главное: те, кто уже стоит в паре для театрального конкурса, работают вместе и над видео. Остальных я распределю строго по журналу. Хорошо? Поняли?

— Хорошо-о... — хором, надтреснутыми и бесконечно уставшими голосами ответили мы. Это «хорошо» прозвучало как коллективный вздох приговоренных к каторге.

Как только дверь за классной закрылась, класс наполнился тяжелыми, почти синхронными вздохами. Я не была исключением. Я буквально рухнула грудью на парту, чувствуя, как на мои плечи опускается неподъемная гора обязанностей. Боже, за что нам всё это сразу?

В голове пульсировала одна и та же паническая мысль: как мы вообще собираемся учиться? Когда нам открывать учебники по математике, истории или литературе, если каждая секунда нашего времени теперь расписана под завязку? Репетиции, которые длятся часами, шитье сложнейших костюмов (а я ведь даже иголку в руках держать не умею!), бесконечные дополнительные занятия, а теперь еще и эти видеопроекты...

Я чувствовала себя маленьким зверьком, которого загнали в лабиринт, где стены постоянно сужаются. Мы должны быть идеальными актерами, искусными портными, милосердными волонтерами и при этом — блестящими учениками. Где взять на это силы? И главное — как мне во всей этой кутерьме не потерять из виду того самого парня из сна, чьи губы я поклялась найти?

Я повернула голову и посмотрела на Дефне. Она выглядела так, будто её только что переехал грузовик с учебниками.

— Как же мы будем учиться? — простонала я, когда дверь за учительницей захлопнулась. — Как мы вообще откроем хоть один учебник, если будем по локоть в нитках, сценариях и видеокадрах?

Дефне и Софи подскочили ко мне мгновенно, как только классная скрылась в коридоре. Они нависли над моей партой, две мои верные тени, такие же ошарашенные, но пытающиеся сохранять хоть какое-то подобие здравого смысла.

— Да нет, Роза, успокойся, про учебу они как раз не забыли, — горько усмехнулась Дефне, поправляя платок. — В этом же весь подвох! В рамках конкурса есть отдельный этап — соревнование по основным предметам. Так что расслабиться не получится. Будем и учиться, и репетировать, и готовиться одновременно. Нас просто решили выжать как лимоны.

Я привалилась плечом к холодной стене, чувствуя, как реальность давит на меня бетонной плитой. Значит, выбора нет. Либо ты супергерой, успевающий всё, либо ты идешь ко дну.

Следующие несколько уроков превратились для меня в сплошную полосу препятствий. Голоса учителей доносились словно из-под воды, цифры на доске пускались в пляс, а буквы в тетради превращались в крошечных черных паучков. Правду говоря, я чувствовала, что нахожусь на грани: еще немного, и я просто вырублюсь прямо здесь, уронив голову на раскрытый учебник. Усталость, накопившаяся после бессонной ночи и того кошмара с падением в бездну, навалилась на меня свинцовым грузом.

Но и этого судьбе показалось мало. В какой-то момент я почувствовала резкую, тянущую боль внизу живота. Боль нарастала, становясь колючей и навязчивой. Каждая минута, проведенная на жестком стуле, казалась пыткой. Я ерзала, пыталась найти удобное положение, но тщетно. Черт возьми, за что мне всё это в один день?!

Внутри меня всё кричало о протесте. Я так чертовски хотела хотя бы просто лечь! Не шить, не снимать добрые дела, не искать чьи-то губы в толпе, а просто растянуться на ровной поверхности, закрыть глаза и провалиться в тишину, где нет ни классных руководителей с их «новостями», ни обязательств перед школой.

К большой перемене я доползла в состоянии выжатого полотенца. Живот крутило, голова гудела, а мысли о предстоящей встрече с Рашидом-Али и организации их «свидания» с Дефне теперь казались мне невыполнимой миссией.

— Девочки, я сейчас либо умру, либо превращусь в памятник усталости, — прошептала я, когда прозвенел долгожданный звонок на большую перемену.

Я медленно встала, прижимая ладонь к животу и чувствуя, как дрожат колени. Нам нужно идти в столовую или в актовый зал, но единственное место, о котором я мечтала — это темный угол, где меня никто не найдет. Но впереди была репетиция и тот самый «разговор наедине», который я обещала устроить.

                              Дефне

Мы с Софи оставили Розу одну, и на сердце у меня было неспокойно. Видеть её такой — бледной, прижимающей ладони к животу, с этой непривычной для неё покорностью в глазах — было почти физически больно. Месячные всегда превращают всех  энергичных девушек в тень самой себя, и я знала, что сейчас ей меньше всего нужны наши расспросы. Она побрела в сторону уборной, а мы с Софи, переглянувшись, направились в столовую. Мы пообещали, что добудем для неё самую лучшую порцию и займем место поудобнее, чтобы она могла хоть немного прийти в себя.

В столовой стоял привычный гул: звон тарелок, чей-то хохот, запах жареного теста и супа. Мы с Софи ели почти молча, то и дело поглядывая на пустой стул рядом. Еда не лезла в горло. Я видела, как Софи тоже переживает, и в душе невольно расплывалось тепло — я была безумно, просто до слез рада, что они наконец помирились. Видеть их снова вместе, без этой колючей стены недопонимания, было лучшим подарком за последние дни.

Но время шло. Минуты капали, как тяжелые капли дождя. Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать... Розы всё не было. Мы доели, собрали подносы и медленно пошли к выходу.
— Софи, иди в актовый зал, — сказала я, чувствуя, как внутри нарастает холодная липкая паника. — Я поищу Розу. Что-то она задерживается, уже почти полчаса прошло.

Софи кивнула, понимая серьезность момента, и скрылась за поворотом. А я почти бегом бросилась к уборной. По дороге я выхватила телефон и начала набирать номер Розы. Раз за разом я слышала длинные гудки, которые отдавались в моей голове набатом. Она не брала трубку.
«Господи, а вдруг она упала в обморок от боли? — крутилось в мыслях. — Вдруг ей стало совсем плохо, и она лежит там одна на холодном кафеле?»

Я влетела в женскую уборную, запыхавшись.
— Роза! Роза, ты здесь? — крикнула я, заглядывая под двери кабинок.
Тишина. Пустота. Ни звука льющейся воды, ни единого телефонного звонка, хотя я продолжала настойчиво набирать её номер. Мой голос дрожал. Я вышла в коридор, чувствуя, как руки становятся ледяными. Неужели она ушла? Но куда?

И вдруг тишину разорвал звонкий, резкий звук моего телефона. На экране высветилось: «Роза».
Ох, Слава Всевышнему Аллаху! У меня подкосились ноги от облегчения.

— Ох, Роза, я чуть не сдохла от страха! — выкрикнула я в трубку, не дожидаясь, пока она что-то скажет. — Где ты пропадаешь?! Я уже все морги мысленно обзвонила!

Голос Розы на том конце звучал немного виновато, но спокойно:
— Дефне, успокойся, всё нормально. Я уже в актовом зале, точнее, почти дошла до него. Я, просто, забыла телефон в классе на парте, поэтому пришлось возвращаться за ним. А ты сейчас где? Ты не на репетиции?

Я прислонилась лбом к прохладной стене коридора, пытаясь унять бешеное сердцебиение.
— А я, дурочка, пришла в туалет за тобой, думала, ты там в обмороке лежишь! А тебя и след простыл. Ладно, иду обратно, — выдохнула я, чувствуя, как паника медленно сменяется легким раздражением на эту девчонку, которая вечно заставляет меня нервничать.

— Хорошо, — коротко ответила она и отключилась.

Я спрятала телефон в карман и быстрым шагом направилась к лестнице, ведущей к актовому залу. В голове крутился сумбур: и облегчение, и предстоящая репетиция, и эти бесконечные костюмы, которые нам теперь шить... Но главное — Роза нашлась. Теперь нужно было сосредоточиться на сцене.

Я вошла в актовый зал, где воздух уже был пропитан нервным ожиданием и пылью старых кулис, но Розы снова не было на месте. Внутри всё закипало: да что же она делает, в самом деле?! Моё беспокойство начало медленно перерастать в глухое раздражение. Когда на экране телефона вспыхнуло сообщение: «Прости, чуть задержусь, не волнуйся», я едва сдержалась, чтобы не набрать её номер и не высказать всё, что думаю о её «пунктуальности». Вместо этого я яростно затыкала пальцем по экрану, отправляя ей целую армию злых стикеров-кроликов, которые нервно тыкали лапками в наручные часы.

— Эх, Роза, Роза... — прошептала я, убирая телефон в карман.

Я заставила себя выдохнуть. В конце концов, она в школе, с ней ничего не случится, а её загадочные исчезновения стали уже частью её образа. Чтобы хоть как-то отвлечься от тревоги и тягучего ожидания, я переключила внимание на Софи. Та стояла рядом, выглядя слишком расслабленной для человека, которому скоро выходить на сцену.

— Софи, ты реплики выучила? — строго спросила я, стараясь придать голосу максимум учительской суровости. — Мы не можем позориться, когда на нас будет смотреть вся мэрия!

В ответ Софи лишь выразительно закатила глаза, всем своим видом показывая, что мои нотации ей сейчас — как об стенку горох. Я вздохнула и сама уткнулась в сценарий. Строчки плыли перед глазами. Какой смысл в этих заученных фразах, если мой напарник — какой-то призрачный, «таинственный» незнакомец? Он ещё даже не появился, а уже действовал мне на нервы одним своим отсутствием.

Если бы только выбор был за мной... Моё сердце предательски сжалось. Я бы никогда, ни за что на свете не променяла Рашида-Али. Мой Рашид-Али, стал принцем для Золушки, а я осталась стоять в центре сцены, ожидая неизвестно кого. Внутри всё горело от несправедливости.

Нет, я не злилась на Розу. Она — моя подруга, и я знала, что она не подстраивала это распределение специально. Но Али... О, этот суровый, бесчувственный дров! Стоило мне только вспомнить его непроницаемое лицо, как пальцы сами собой сжимались в кулаки. Если бы в этом мире было легально придушить человека за одно только его существование, Али был бы первым кандидатом. Я бы сделала это собственными руками, с огромным удовольствием, просто чтобы он перестал быть таким... таким «никаким»!

Но что мне оставалось делать? Ни-че-го. Я стояла на краю сцены, чувствуя себя брошенной, но не сломленной. Я не останусь одна. Придет этот напарник, кем бы он ни был, и я сыграю свою роль так, что все ахнут. Нельзя быть неблагодарной Аллаху. Ведь Он, в своей бесконечной мудрости, даровал мне возможность быть главной героиней, сиять в свете софитов, а не прятаться внутри душного костюма коня или дерева в массовке.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и прошептала слова благодарности Всевышнему. Я была довольна тем, что имею, несмотря на боль в сердце и отсутствие напарника. Я — Дефне, и я справлюсь.

Тишина в актовом зале постепенно превращалась в какой-то далекий, неясный шум. Я чувствовала, как внутри меня идет борьба: ревность к Рашиду-Али покусывала сердце, словно мелкие искры, летящие от костра. Да, я ревновала. Как я могла не ревновать человека, который стал для меня центром вселенной? Но где-то в глубине души, там, где живет интуиция, я была спокойна. Я чувствовала, что между ним и Розой никогда не вспыхнет то пламя, которое греет нас. Они — существа с разных планет, у них разные орбиты, разные типажи. Розе нужен кто-то, кто сможет укротить её бурю, а Рашиду... я надеялась, что Рашиду нужна я.

Меня всё еще не звали на сцену — да и что я могла там делать одна, без своего призрачного напарника? Зал был полон людей, но те, кто мне был по-настоящему важен, словно испарились. Али исчез в своих суровых мыслях, Роза затерялась в коридорах школы, и даже Рашида-Али нигде не было видно. Я обшаривала взглядом каждый затененный угол, каждую кулису, но находила лишь чужие лица.

Усталость последних дней и бессонная ночь навалились на меня свинцовым одеялом. Сама не заметив как, я прислонилась к стене в самом дальнем ряду кресел и прикрыла лицо листами сценария, словно щитом от этого суетливого мира. В полусне я слышала топот ног и выкрики учителей, но глаза не открывались. Я замерла, спрятавшись за бумагой, вдыхая запах типографской краски.

Прошло, наверное, минут десять. Вдруг рядом со мной прогнулось сиденье. Кто-то сел — тяжело, порывисто, и издал такой долгий, раздраженный вздох, что воздух вокруг, казалось, завибрировал. Сердце в моей груди подпрыгнуло и забилось о ребра: я узнала этот вздох. Я узнала бы его из миллионов звуков. Это был он.

Я резко открыла глаза, и мои ресницы затрепетали, задевая края сценария. Осторожно, боясь спугнуть это мгновение, я опустила листы бумаги. Мой взгляд, всё еще затуманенный сном, встретился с ним.

Рашид-Али. О, как же он был прекрасен в этом полумраке зала! Его лицо казалось высеченным из самого благородного камня, но при этом оставалось таким живым и теплым. Я смотрела на его прямой, идеальный нос, на линию его челюсти, которая сейчас была напряжена. Его глаза — янтарные — обычно светились добротой, но сейчас в них металась тревога. Его губы, те самые, о которых я мечтала втайне ото всех, были плотно сжаты. Даже в его взъерошенных волосах и чуть помятом воротнике рубашки было столько трогательного очарования, что у меня перехватило дыхание. Он был для меня самым красивым мужчиной на земле, воплощением всего того, что я искала в людях: силы, смешанной с бесконечной нежностью.

Он выглядел по-настоящему встревоженным, и его беспокойство мгновенно передалось мне. Что случилось? Почему он так дышит? Рашид-Али медленно повернул голову в мою сторону.

Я застыла, боясь пошевелиться. В этот момент мир вокруг перестал существовать — исчезли учителя, сцена, Софи, проблемы с костюмами. Остались только мы двое в этом старом ряду кресел. Мне так хотелось, чтобы он улыбнулся — его улыбка всегда была моим личным солнцем, но сейчас он был мрачнее тучи, и это разрывало мне душу.

Увидев меня, Рашид-Али заметно вздрогнул. Видимо, он не ожидал, что под грудой бумаги скрывается живой человек, да еще и я. Его глаза расширились, и в них промелькнуло какое-то странное, нечитаемое чувство. Я почувствовала, как тепло разливается по моим щекам, и, преодолевая смущение, едва заметно подняла уголки губ. Это была слабая, сонная, но самая искренняя улыбка, на которую я была способна.

Он быстро отвел взгляд, словно мой сонный вид и эта робкая улыбка ослепили его. Его кадык дернулся.
— А, Дефне... здесь была ты, — произнес он глухо, и в его голосе смешались облегчение и какая-то странная неловкость. — Прости, если встревожил тебя.

Он уже собрался встать, его тело подалось вперед, готовое к бегству, но я, сама от себя не ожидая такой смелости, резко протянула руку. Мои пальцы вцепились в край его рубашки — ткань была теплой, и я на мгновение замерла от этого контакта.
— Ты куда? — вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успела его обдумать.

Рашид-Али обернулся, глядя на мою руку, удерживающую его, а затем снова в мои глаза.
— Я... я ищу кое-кого, — ответил он уклончиво.

Внутри меня всё сжалось. «Кое-кого»? Розу? Или кого-то другого? Я чувствовала, как во мне закипает отчаяние напополам с решимостью. Больше нельзя было молчать, нельзя было прятаться за листами сценария. Собрав все свои силы, буквально выжимая из себя каждое слово, я выдавила:
— Ты... ты не хочешь ничего мне сказать?

Он замер. В воздухе между нами, казалось, заискрило электричество.
— Что? — переспросил он, и в его глазах промелькнуло замешательство.

Тогда я медленно подняла левую руку и показала ему свое запястье. На нем тускло поблескивал браслет — тот самый, который он подарил мне через Розу. Потому что он стеснялся. Мой стеснипучечка... И этот браслет был для меня дороже всех сокровищ мира, потому что я знала: его выбирали его глаза, его касались его руки.

Рашид-Али узнал украшение мгновенно. Его взгляд застыл на тонкой цепочке, а затем он снова посмотрел на меня, и на этот раз его взор был другим — более глубоким, серьезным и каким-то обнаженным.
— Да, — выдохнул он, и его плечи наконец расслабились. — Я... я действительно хотел поговорить с тобой.

«Ну наконец-то!» — закричало всё внутри меня, но внешне я лишь едва заметно кивнула.
— Здесь? — спросила я, оглядывая шумный зал, где Софи что-то доказывала учителям.

— Нет, — покачал он категорично головой. — Лучше наедине.

Мы вышли из зала и направились к заднему двору школы. Этот путь казался мне бесконечным. Рашид-Али шел чуть впереди, ни разу не обернувшись, ни разу не взглянув на меня. Я видела только его широкую спину и то, как он иногда нервно поправляет волосы. Боже, он до сих пор стесняется! Какой же он лапочка...

Я чувствовала, как жар заливает мои щеки, как я краснею до самых кончиков пальцев. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я понимала: сейчас что-то случится. Если он признается... если он скажет те самые слова, я просто расплачусь. От счастья, от облегчения, от избытка чувств. Но что делать потом? Как смотреть ему в глаза после этого?

Я до сих пор не могла до конца поверить. Неужели он действительно любит меня? Такую обычную, со своими страхами? Такой, как он — идеальный, благородный, прекрасный... и я?

В этот момент я возвела глаза к небу. Мои дуа, которые я шептала в подушку в те самые бесконечные бессонные ночи, были услышаны. Мой Господь, Ты так Милостив и Милосерден! Сердце переполнилось благодарностью. Он слышит мои молитвы, даже когда я оступалась, когда забывала Его законы или не следовала тому, что Он велит. Несмотря на все мои несовершенства, Он даровал мне этот момент, эту надежду.

Мы вышли на задний двор. Здесь было прохладно и удивительно тихо. Ветер колыхал ветви деревьев, и только звук наших шагов по гравию нарушал это безмолвие.

Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила, как Рашид-Али внезапно замер. По инерции я сделала еще шаг и буквально врезалась лицом в его плечо. Ткань его рубашки пахла свежестью и чем-то едва уловимым, присущим только ему.

— Ой, прости... — пролепетала я, отшатываясь. Щеки горели так, что, казалось, на них можно обжечься.

Он медленно повернулся.
— Ничего, — ответил он тихим, непривычно серьезным голосом.

Я не могла заставить себя поднять глаза. Весь мой мир сузился до кончиков моих туфель и собственных пальцев, которые я судорожно, до белых костяшек, переплетала между собой. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица.

— Дефне, — позвал он. Его голос был мягким, но в нем слышалось какое-то странное напряжение.

— Что? — едва слышно отозвалась я, всё еще изучая землю у себя под ногами.

— Посмотри на меня.

Этот приказ был нежнее любой просьбы. Я с трудом, преодолевая сопротивление собственного тела, подняла голову. Наши взгляды встретились, и в это мгновение время просто перестало существовать. В его глазах я увидела целую вселенную — глубокую, пугающую и манящую одновременно. В груди разлилось странное чувство: смесь жгучего восторга и леденящего страха. Я чувствовала себя такой беззащитной и такой живой, как никогда раньше.

— Дефне, слушай, — начал он, и его взгляд стал почти пронзительным. — Ты... ты невероятно добрая. Милая, хорошая, такая открытая... Ты всегда готова прийти на помощь каждому, и это правда. И еще... ты мусульманка. Знаешь, ты похожа на звезду. Такая же яркая, чистая... и такая же недостижимая.

Каждое его слово падало в мою душу, как драгоценная капля живительной влаги. Я чувствовала, как внутри меня распускаются цветы, как гордость и нежность переполняют сердце. Недостижимая? Звезда? Он видит меня такой? Мои колени подгибались, и я готова была взлететь от счастья.

— И я хотел тебе сказать... — он замялся, подбирая слова. — Я позвал тебя сюда, чтобы сказать... я...

В этот момент в моей голове, словно вспышка молнии, пронеслись слова, которые я читала когда-то: «Иза ахабба ахадукум ахаху, фаль-йухбирху аннаху йухиббуху» — «Если кто-либо из вас полюбил своего брата (человека), пусть сообщит ему о том, что он любит его». Этот хадис нашего Пророка Мухаммад саллаллаху ‘алейхи ва саллям, дал мне ту самую последнюю каплю мужества. Я решила: сейчас или никогда. Я должна следовать Сунне, я должна открыть свое сердце.

Собрав всю свою волю в кулак, я перебила его, почти выкрикивая эти слова:
— Я люблю тебя. Я люблю тебя, Рашид-Али!

Мир замер. Я выпалила это на одном дыхании, и тяжесть, которую я носила в себе годами, наконец рухнула с моих плеч. Ох, Всевышний, я это сделала! Я сказала! Я смотрела на него, ожидая, что он подхватит меня, что он скажет то же самое. Мы стояли и смотрели друг на друга, кажется, целую вечность. Я ждала его признания, каждой клеточкой тела жаждала услышать ответное «люблю».

Рашид-Али встряхнул головой, словно сбрасывая оцепенение, и вдруг резко отвел взгляд в сторону. Его лицо исказилось.
— Дефне, я... я хотел... сказать... что...

— И..? — я сделала шаг к нему, мое сердце пело. — Что ты хотел сказать? Скажи...

Он снова посмотрел на меня, но теперь его взгляд был резким, колючим, почти болезненным.
— Прости, но я... я... я не люблю тебя! — выпалил он, рубя воздух словами.

Я застыла на месте. Холодный ветер внезапно ударил мне в лицо, но я его не почувствовала. Что? Что он только что сказал? Мой мозг отказывался обрабатывать информацию. «Не люблю»? Наверное, он просто перепутал слова? Он переволновался, запнулся и случайно добавил эту лишнюю частицу «не»? Да, точно, это просто ошибка, сейчас он поправится и рассмеется...

— Что? — этот вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успела осознать смысл услышанного. Воздух вокруг внезапно стал густым и вязким, словно я оказалась на дне глубокого колодца.

Рашид-Али снова отвел взгляд, и его голос, секунду назад казавшийся мне музыкой, теперь зазвучал сухо и безжалостно, как треск ломающихся костей:
— Говорю, что наши чувства не взаимны, Дефне. Знаешь, это какое-то чудовищное недоразумение! Я сам был в шоке, когда понял, что произошло.

Мир качнулся. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, и инстинктивно схватилась за пустоту.
— К-как же так?.. — прошептала я, чувствуя, как внутри всё начинает леденеть.

— Дефне, ты только не обижайся, хорошо? — он заговорил быстрее, словно хотел поскорее избавиться от этого обременительного разговора. — Я сам понятия не имею, как в моём письме, предназначенном другой, имя вдруг поменялось на твоё.

— Поменялось? — я смотрела на него, не моргая, надеясь разглядеть в его лице тень улыбки, признак того, что это лишь дурацкая, жестокая шутка. — Ты... ты разыгрываешь меня, да? Рашид-Али, это не смешно.

— Не разыгрываю, — отрезал он, и его лицо стало каменным. — Кто-то подменил или переписал моё письмо. Это кто-то другой переигрывает нас, а не я. Понимаешь?

Я стояла, парализованная этим откровением. Кто-то знал. Кто-то видел мои тайные взгляды, слышал мои непроизнесенные молитвы и решил превратить мою жизнь в фарс. Но боль от этого предательства была ничем по сравнению с тем, что я услышала дальше.
— Но тогда кто?.. Нет, кому... кому предназначалось твоё письмо на самом деле? И как этот «кто-то» мог вписать моё имя, зная о моих чувствах к тебе?!

Рашид-Али на мгновение задумался, глядя куда-то в сторону, и эта секундная пауза показалась мне вечностью. Я ждала ответа, как помилования, но получила лишь новый удар.
— Я не должен и не обязан говорить тебе, кому оно было и кто она такая, — сказал он, выпрямившись. — И я ничего больше не знаю: ни кто подменил письмо, ни как это случилось. Прости, что заставил тебя верить в это. Мне жаль.

Он развернулся и пошел прочь. Его шаги по гравию звучали для меня как удары молота, заколачивающего крышку гроба над моими надеждами. Но в метре от меня он остановился, не оборачиваясь.
— А браслет... можешь оставить себе. Это вместо компенсации.

«Компенсация». Это слово стало последней каплей, ядовитой стрелой, пронзившей остатки моего достоинства. Неужели он думал, что мою любовь, мои бессонные ночи и мои дуа можно возместить куском металла?

Яростный, обжигающий импульс пронзил моё тело. Я рванула браслет с запястья с такой силой, что тонкие звенья впились в кожу, оставляя багровый след.
— Забирай! — прохрипела я и швырнула его в его удаляющуюся спину.

Браслет ударился о его куртку и с нелепым звоном упал в пыль. Рашид-Али замер лишь на мгновение, его плечи напряглись, но он даже не оглянулся. Он просто продолжил идти, навсегда уходя из моей сказки, которая на деле оказалась ночным кошмаром.

Тишина заднего двора навалилась на меня, тяжелая и удушающая. Я осталась стоять одна, глядя в пустоту. Внутри меня всё выгорело дотла. Ощущение было такое, будто меня выставили нагишом на людной площади под ледяным дождем, и все вокруг видят мою обнаженную, израненную душу.

Унижение... оно было повсюду. Оно забивалось в легкие, мешая дышать, оно пульсировало в висках. Я, Дефне, которая так свято верила в чистоту чувств, которая цитировала хадисы о любви... Я призналась человеку, который в этот момент представлял на моем месте другую. Каждое слово моего признания теперь возвращалось ко мне как ядовитая насмешка. Как я могла быть такой слепой? Как я могла принять его вежливость за нежность?

Мои плечи начали мелко дрожать. Сначала это была просто дрожь от холода, идущего из самого сердца, но затем она переросла в неконтролируемую конвульсию. Я обхватила себя руками, пытаясь удержать осколки своего мира, но они рассыпались, раня ладони.

Гордость, моя тихая и гордая вера, была растоптана в грязи рядом с тем браслетом. Я чувствовала себя преданной не только Рашидом-Али, но и самой судьбой. «Почему?» — кричало всё внутри меня. Почему мои дуа обернулись этим позором?

Первый всхлип вырвался из горла, похожий на стон раненого зверя. Я закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятаться от этого серого неба, от этих равнодушных школьных стен. И тут плотина рухнула. Слезы хлынули из глаз — обжигающие, горькие, бесконечные. Я опустилась прямо на холодный гравий, уткнувшись лицом в колени.

Я плакала так, как никогда в жизни. Это были не просто слезы обиды — это был плач по той Дефне, которая еще десять минут назад верила в чудеса. Я захлебывалась в рыданиях, и каждый вдох приносил физическую боль, словно в груди ворочались осколки битого стекла. Мир перестал существовать. Осталась только эта чернота, этот позор и бесконечное, разрывающее на части «почему».