Не та Роза

Когда все закончили смену и пришло время закрывать пекарню, я махнул рукой, спроваживая всех по домам. Сказал, что останусь с Рейхан, помогу ей с заготовками на утро. Конечно, они не удержались — хитро прищурились, переглянулись своими всезнающими взглядами и ушли, оставив за собой шлейф глупых смешков. Я знал, что они нас «шипперят», как сейчас модно говорить. Но мне было плевать. Рейхан — моя двоюродная сестра, она мне как родная, и никаких чувств, кроме братских, у меня к ней нет и быть не может. Да и вообще, девушки меня не интересовали. Нельзя. Не сейчас. Слишком много обязательств перед Богом и самим собой.

Ливень снаружи наконец выдохся, сменившись тяжелой сыростью. Улицы опустели, ни одной живой души, если не считать парочки запоздалых прохожих, спешащих в тепло, да редких машин, чей гул в ночи казался приглушенным. Я не стал закрывать пекарню на замок.

Сегодня была не моя очередь возиться с тестом и начинками — это была смена Рейхан. Я отпахал вчера, и сегодня должен был лежать в своей кровати и спать. Если честно, я остался совсем не ради сестры. Помогать ей — дело привычное, но сегодня ноги сами отказались переступать порог дома. Я остался из-за неё. Из-за этой маленькой, колючей забияки.

Она уснула в комнате для отдыха,  в каптерке. Я зашел, посмотрел на её бледное лицо, на то, как судорожно сжаты её пальцы даже во сне, и понял — не смогу. Не смогу разбудить и выставить её на холодную улицу. Не смогу просто сказать «уходи». От неё веяло такой невыносимой, концентрированной грустью, что это чувство, казалось, можно было потрогать руками. Обида, разочарование, боль — всё это было написано на её лице так явно, что сердце невольно сжималось.

Что же с ней случилось? Почему она, эта гордая и дерзкая Роза, кружилась в парке под проливным дождем, захлебываясь слезами, пока не рухнула в холодную, грязную землю?

Я ведь просто вышел выбросить мусор. Обычный вечер, обычная рутина. Но потом я увидел её — тонкий силуэт среди теней парка. Она стояла на газоне, совершенно беззащитная перед стихией. А потом она упала. Со стороны могло показаться, что падение было пустяковым, но внутри меня в ту секунду что-то оборвалось. Страх — резкий, ледяной — прошил позвоночник. Я испугался так, будто это я сам терял почву под ногами. Я не мог просто отвернуться. Не мог уйти в тепло, зная, что она там, в грязи. Какое-то дикое, властное чувство внутри просто не позволило мне сделать ни шага назад.

Когда я подошел к ней с зонтом и увидел её лицо вблизи... О Боже. Мокрая кожа, прилипшие к щекам волосы и глаза, в которых застыло столько отчаяния, что мне на мгновение стало трудно дышать. Она была похожа на сломленный цветок, который растоптали, даже не заметив.

А когда я привел её в пекарню... Если бы взгляды могли убивать, те девчонки-работницы, что посмели раскрыть рты и засмеяться, упали бы замертво. Мне хотелось собственноручно закрыть им рты раз и навсегда. Никто. Слышите? Никто не имеет права смеяться над ней, пока я рядом.

Когда я обрабатывал её раны, я словно провалился в какой-то транс. Окружающий мир перестал существовать — остались только её тонкая кожа, пластыри и запах дождя. Я совершенно забыл обо всем на свете, даже о собственных правилах. Когда я велел ей открыть ногу до колена, я не думал о приличиях или религии. Честно. Слова вылетали сами собой, я будто не контролировал их смысл. Я просто видел рану, видел грязь и кровь, и единственное, что имело значение — это облегчить её боль. Я не узнавал сам себя. Мой разум твердил «нельзя», но руки сами тянулись помочь, а голос предательски смягчался.

А когда наши взгляды встретились там, в узком коридоре, мир вокруг просто перестал существовать. Я не мог оторвать глаз от её лица. Удивительно, но наши глаза были так похожи: глубокий темно-карий цвет, обрамленный длинными черными ресницами. Правда, мои брови были гуще и жестче, но в чертах наших лиц угадывалось какое-то странное, пугающее родство. Я никогда раньше не верил в эти глупые книжные фразы о том, что в глазах можно утонуть. Мне это казалось чепухой для слабаков. Но в ту секунду мне оставалось всего полшага до того, чтобы окончательно уйти на дно в её взгляде. Если бы меня не позвали в тот момент, я бы, наверное, так и остался там навсегда.

И что самое странное — я разозлился. Впервые в жизни я почувствовал глухую, резкую ярость на того, кто посмел нас прервать. Я никогда так долго не смотрел в чужие женские глаза. Никогда. Тем более находясь в такой опасной, запретной близости.

Потом мой мозг, который на время словно отключился, наконец подал сигнал тревоги, напоминая о правилах и запретах. Но тот её взгляд... он стоял перед моими глазами, даже когда я отвернулся. В нем было столько грусти, столько смертельной усталости, и всё же они были невероятно красивыми. Лгать ведь — это грех, верно? И я сам для себя вывел это странное оправдание: сказать, что её глаза обычные — значит соврать. А раз ложь — это грех, я обязан признать правду. Она была красивой. Весь её облик, даже этот надломленный вид... Да что со мной такое? Опять мысли уносят меня не туда. Неужели это было зина — прелюбодеяние глазами? Только не это. Я судорожно сдохнул, пытаясь отогнать это наваждение.

Из этого водоворота мыслей меня вырвал голос Рейхан. Я обернулся к ней, понимая, что совершенно не слышал, о чем она только что говорила.
— Что ты сказала? — переспросил я, пытаясь придать голосу твердость.

Рейхан окинула меня коротким насмешливым взглядом.
— Говорю, что ты дурень, Али, — бросила она.

— Что?

— Да забей ты, — она отмахнулась и продолжила с силой метать тесто на столе.

Рейхан даже не догадывалась, что в комнате для отдыха сейчас кто-то есть. Она была в мучном складе или подсобке, когда я привел Розу, и пропустила всё наше появление. Я стоял рядом с сестрой, слушая глухие удары теста о поверхность стола, и ловил себя на том, что ни разу не назвал ту девушку по имени. Я избегал этого даже в собственных мыслях.

Не потому, что я его не знал. Я прекрасно знал, как её зовут. Роза. Короткое, звучное, колючее имя. Но произносить его — даже мысленно — казалось мне чем-то слишком личным, почти интимным. Я не привык к этому. Я никогда не называл девушек по именам, я всегда держал дистанцию. А её... её я прозвал «забиякой». Это слово казалось мне безопасным щитом. Я убеждал себя, что называю её так только потому, что нам теперь придется много работать вместе в школе над проектами. Только из-за этого. Никаких других причин. По крайней мере, я очень старался в это верить, пока сердце предательски частило в груди.

Я взглянул на часы и почувствовал, как внутри натягивается струна. Время вечернего намаза уже на исходе, а впереди — короткая ночь перед фаджром. Единственное место в этой пекарне, где можно было спокойно и в чистоте совершить молитву, — это комната для отдыха. Но там она.

Остаться с ней в этой крошечной каморке наедине, за закрытой дверью, когда она спит, — это было неправильно. Моя совесть и моя вера не позволяли мне переступить эту невидимую черту. Я не мог допустить даже тени сомнения в своих намерениях. Мне нужен был свидетель. Мне нужен был махрам. И единственным таким человеком здесь была Рейхан.

Она дочь старшей сестры моей матери. Мы росли вместе, и хоть она была младше меня — кажется, на год, хотя она вечно это оспаривала — она всегда была для меня сестрой. С ней я мог быть собой, не опасаясь греха.

— Я иду совершать намаз, — глухо бросил я, не отрывая взгляда от мучного стола.

— Ну и иди, — отозвалась Рейхан, не прерывая своей работы.

— А можешь... побыть рядом?

Рейхан замерла. Она медленно повернулась ко мне, и на её лице отразилось полное недоумение. Её брови поползли вверх, а в глазах запрыгали искорки насмешки.
— Что? Побыть рядом? Али, ты о чем? Зачем мне стоять над душой, пока ты молишься?

Я понял, что скрывать больше нет смысла. Слишком много тайн накопилось за этот вечер под крышей нашей пекарни.
— Пойдем, покажу,  — сказал я и, не дожидаясь ответа, перехватил её за запястье, увлекая за собой в сторону коридора.

Рейхан начала сопротивляться, пытаясь вырвать руку.
— Эй, эй! Полегче, великан! Дай хоть руки промыть, я же вся в тесте!

Я отпустил её. Она быстро сполоснула ладони, вытерлась полотенцем и, нагнав меня, воинственно сложила руки на груди.
— Всё, идем. Но куда ты меня тащишь?

Мы остановились у той самой двери. Я чувствовал, как бешено колотится сердце, хотя внешне оставался каменным изваянием.
— Ну и чего застыли? — прошептала Рейхан.

Я осторожно, стараясь не издать ни звука, нажал на ручку и первым пропустил сестру внутрь. Она вошла, недоуменно озираясь, но стоило ей увидеть на моей кровати человеческий силуэт, как она едва не вскрикнула от неожиданности. Я быстро зашел следом, закрывая дверь.

— Боже, Али... кто это? — прошептала она, округлив глаза.

— Это я и хотел тебе показать.

Рейхан, снедаемая любопытством, чуть наклонилась над спящей. Когда она разглядела копну волос и тонкие черты лица, её шок только усилился.
— Это девушка! — она выпрямилась, как струна. — Но кто она такая? И что она здесь делает, в общей комнате?

— Да тише ты, — шикнул я на неё, — она же спит.

— Вижу, что спит...

И тут я заметил, как выражение лица Рейхан изменилось. Она хитро прищурилась, и на её губах заиграла та самая улыбка, которой я опасался больше всего на свете.
— А-а-а... так это ты её принес, да? — протянула она. — Девчонки шептались, что ты притащил какую-то бедняжку, мокрую до жалости. Так это она? Ты нашел её под дождем?

Я почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Мне не нравилось слово «жалостная».
— И что? И никакая она не жалкая. Не говори так о ней.

Рейхан картинно вскинула руки.
— Боже-е-е, ладно, ладно! У нашего непроницаемого и каменного Али кто-то завоевал сердце?

Я посмотрел на неё так тяжело, что любая другая на её месте уже бы замолчала, но Рейхан только хохотнула.
— Ну ладно, не смотри на меня так. А как я еще должна думать? Любой бы так подумал! Так ты ответишь, кто она и почему ты привел её сюда?

Я выдохнул, пытаясь успокоить нервы.
— Она моя одноклассница. Она упала в парке, была вся в грязи и крови. Я привез её сюда, чтобы она обработала раны и обсохла. Она должна была уйти, как только кончится дождь, но, как видишь, уснула. Я не смог её разбудить.

Рейхан снова посмотрела на спящую Розу, и её взгляд смягчился.
— Да и правильно сделал... она, наверное, совсем выбилась из сил, бедняжка.

— Бедняжка... — эхом отозвался я. Это слово вырвалось против моей воли, соскользнуло с губ прежде, чем я успел его поймать.

Рейхан тут же вцепилась в эту оговорку. Её улыбка стала еще шире.
— «Бедняжка», значит? А минуту назад приказывал мне не называть её жалкой! Тоже мне, защитник нашелся.

— Это совсем другое, — отрезал я, чувствуя, как краснеют кончики ушей. — У этих слов разный смысл.

— Эх, ладно, философ. Так зачем я тебе здесь? Не можешь её разбудить? Хочешь выставить «бедняжку» на улицу в такой час?

— Да нет, не выдумывай, — я заставил себя сосредоточиться. — Время намаза истекает. А через пару часов уже фаджр. Мне нужно совершить молитву, а оставаться с ней в этой крошечной комнате вдвоем... это неправильно.

— Она тебе не махрам, и ты просишь меня побыть свидетелем, так? — Рейхан наконец поняла серьезность ситуации.

— Именно.

Она на мгновение замолчала, всматриваясь в мое лицо.
— Али, ты не думаешь, что преувеличиваешь? Она же спит мертвым сном. Она тебя даже не увидит.

Я лишь медленно и твердо покачал головой. Правила существуют не для тех, кто смотрит, а для моей собственной души.

Рейхан издала долгий, усталый и раздраженный вздох. Он вышел слишком громким в этой тишине.
— Ш-ш-ш! — я приложил палец к губам.

— Ладно, ладно, — шепотом ответила она, усаживаясь на пол рядом с кроватью. — Давай, читай свой намаз. А то ты меня жутко бесишь своей правильностью.

Я расстелил коврик, повернулся в сторону Киблы и постарался выкинуть из головы всё: и насмешки сестры, и запах мокрого асфальта, и образ спящей Розы. Но даже начиная молитву, я чувствовал её присутствие за своей спиной, и это было самым тяжелым испытанием за весь этот бесконечный вечер.

Я расстелил коврик, стараясь полностью сосредоточиться на молитве, но тишина комнаты была обманчивой. Я чувствовал каждое движение Рейхан за спиной и слышал глубокое, мерное дыхание забияки на кровати. Когда я закончил, в комнате воцарился полный покой. Рейхан то ли действительно уснула, свернувшись на полу, то ли мастерски притворялась, давая мне возможность закончить дела без ее колких замечаний.

Я поднялся, чувствуя, как усталость наваливается на плечи свинцовым грузом. В последний раз я бросил взгляд на спящую гостью. Она выглядела такой хрупкой и беззащитной в свете тусклой лампы, что во мне шевельнулось что-то пугающе мягкое. Я осторожно взял второе одеяло и укрыл её, а затем набросил край пледа на плечи Рейхан. После этого я рухнул в кресло, накрылся с головой и провалился в тяжелый, бездонный сон.

Разбудила меня Рейхан. Резко, по-хозяйски отобрав одеяло, она заставила меня вздрогнуть и мгновенно прийти в чувство. Я сел, протирая глаза, и первым делом наткнулся на взгляд Розы. Она уже встала, и в воздухе снова повисло это густое, неловкое облако тишины. Мне хотелось что-то сказать, но слова застряли в горле.

Вместо разговора я направился к раковине. Мог бы уйти в общую уборную, но ноги и руки словно сами потянулись к крану здесь, в моем маленьком убежище. Я сдался. Вода была ледяной, и я начал умываться, совершая каждое движение по три раза, как при омовении. Лицо, руки... и тут меня прошила холодная мысль, от которой сердце пропустило удар.

Часы. Я взглянул на них и похолодел. О нет... Как же так? Утренний намаз. Я проспал Фаджр.

Внутри всё сжалось от жгучей досады. Я дико не люблю пропускать молитвы, ведь Аллах велел нам совершать их вовремя, и наш Пророк (мир ему и благословение Аллаха) учил нас этой дисциплине духа. Теперь мне придется — восполнять пропущенное. Это чувство вины перед Всевышним жгло сильнее, чем любая рана.

Не проронив больше ни слова, я быстро подошел к шкафу. Мой отец постарался сделать эту пекарню местом, где можно жить, здесь было всё: чистое белье, одежда, уют. В шкафу лежали и мои вещи, и стопки женской формы — на случай, если кто-то из работниц промокнет под дождем или испачкается, ведь я тут единственный мужчина среди женщин. Я схватил комплект чистой одежды и бросил его прямо на её колени.

— Переоденься, — бросил я коротко и уже почти выскочил за дверь, охваченный желанием поскорее встать на молитвенный коврик.

— Али! — её голос остановил меня у самого порога.

Я обернулся. Она смотрела на меня совсем иначе. Она поблагодарила меня тихим, искренним голосом и... улыбнулась. Впервые. Это не была дерзкая ухмылка забияки, это была настоящая, теплая улыбка.

В этот момент в моей груди что-то дрогнуло. Мне до боли, до странного зуда в сердце захотелось улыбнуться ей в ответ. Не просто вежливо, а широко, по-настоящему, показывая, что я тоже человек, а не каменная статуя. Но я словно наткнулся на стену внутри себя. Мои мышцы лица не послушались, скованные годами привычки держать всё в себе. Я просто коротко, почти сухо кивнул, понимая, что со стороны это выглядит грубо и безразлично.

«Прости», — пронеслось в голове, но вслух я не сказал ничего. Я просто вышел, плотно закрыв дверь. Сейчас не время для улыбок. Мне нужно было бежать к Аллаху и просить прощения за то, что сон оказался сильнее долга.

                                Роза

Дверь за Али захлопнулась, оставив в воздухе лишь слабый запах чистоты и свежести после его умывания. Я осталась одна в этой крошечной комнате, но покой не приходил. В голове набатом бил мой сон. Лицо Луи, его покрасневшие глаза, его слова о больнице и тете Изабелле... Каждое воспоминание о сновидении вонзалось в сердце острой иглой.

«Это был не просто сон, — билась в голове паническая мысль. — Роза, ты никогда не видела ничего подобного. А если он вещий?»

Я никогда не считала себя суеверной, но этот кошмар был слишком реалистичным, слишком осязаемым. Мне нужно было немедленно услышать голос Луи. Узнать, что в Париже всё спокойно, что тетя Изабелла всё так же суетится на кухне, а Луи просто ворчит на завтрак. Сейчас же!

Я бросилась к своим старым, грязным джинсам, которые лежали на полу холодным, жестким комом. Дрожащими пальцами я обшарила карманы. Пусто. Грязь забилась под ногти, но телефона там не было. Я начала лихорадочно осматривать каждый сантиметр комнаты: заглянула под кровать, проверила кресло, где спал Али, даже перерыла полки в шкафу, едва не сбрасывая его аккуратно сложенные вещи.

Его нет. Нигде нет.

Холодный ужас сковал горло. Неужели я оставила его в доме Виктора? Или выронила там, на набережной, когда убегала? А может, он выпал в парке, когда я рухнула в грязь?

— Я не могу её потерять... Господи, только не тетю Изабеллу, — шептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Я не переживу этого.

Забыв о приличиях, я выскочила из комнаты. Я не видела людей, не замечала удивленных взглядов работниц пекарни, которые уже вовсю занимались витринами. Моя цель была одна — найти связь с миром. Я выбежала на улицу.

Воздух был тяжелым и сырым после вчерашнего ливня. Небо затянуло тусклыми, серыми облаками, а на тротуарах блестели глубокие лужи. Я шла по своим вчерашним следам, глядя только под ноги. Боль в раненом колене ушла куда-то на второй план, став глухим фоном, который я просто игнорировала.

Я дошла до того самого парка. Газон был безнадежно испорчен — там осталась вмятина в грязи, где я вчера лежала. Я опустилась на колени прямо в мокрую траву, обшаривая руками землю. Ничего. Потом я бросилась к скамейкам, заглядывала под них, двигала мусорные баки.
— Да где же этот чертов мобильный?! — закричала я в пустоту, чувствуя, как отчаяние переходит в истерику.

В голову пришла безумная идея: бежать обратно к дому отца. Плевать на гордость, плевать на Селин. Мне нужен телефон.

Я уже развернулась, чтобы сорваться с места, как вдруг резкий голос заставил меня замереть:
— Ты куда?

Я обернулась. Это был Али. Он стоял неподалеку, глядя на меня со смесью тревоги и строгости. Его вид был таким спокойным по сравнению с моим безумием, что я на секунду задохнулась.
— Домой, — бросила я, пытаясь обойти его.

Али сделал несколько широких шагов, преграждая мне путь.
— Почему так резко?

— Как почему? Пора уже возвращаться, — отрезала я.

Я не собиралась вываливать на него весь этот триллер, который стал моей жизнью. Не хотела рассказывать про вещие сны, про Париж и про то, что я, кажется, теряю рассудок.

В этот момент со стороны пекарни послышался быстрый топот ног. Рейхан, раскрасневшаяся и улыбчивая, подбежала к нам, тяжело дыша.
— Ты уже уходишь? — спросила она, переводя взгляд с меня на Али.

— Да. Мне поскорее нужно домой.

— Но как же так? — она искренне расстроилась. — Позавтракала бы с нами, мы бы пообщались, познакомились нормально...

— Спасибо, правда, — я постаралась, чтобы мой голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало. — Я и так слишком долго у вас задержалась. Спасибо за приглашение, за то, что дали приют в эту ночь...

Я была им благодарна. И этой уютной каморке, и теплу, и даже этому странному молчаливому парню, который не дал мне замерзнуть. Пекарня стала для меня маленьким островком безопасности в океане хаоса.
— Да брось ты! — Рейхан по-дружески махнула рукой. — Всегда можешь приходить сюда. Просто поесть, посидеть, отдохнуть. Мы всегда тебе рады!

Я благодарно кивнула им обоим и сделала шаг прочь, надеясь, что смогу уйти до того, как расплачусь. Но голос Али, холодный и властный, заставил меня остановиться.

— Подождите минуту, — сказал он, глядя на Рейхан. — Рейхан, придержи её, чтобы она не ушла.

Рейхан радостно вскинула голову, давая понять, что задача принята. Прежде чем я успела что-то возразить, она крепко и цепко схватила меня за руку, удерживая на месте.

Али сорвался с места и быстро побежал в сторону пекарни, оставив меня в полном недоумении.

— А куда он пошел? — спросила я, недоверчиво глядя ему в след. — И зачем меня придерживать? Я же не преступница.

Я попыталась высвободить руку, но Рейхан держала меня на удивление крепко, несмотря на свою хрупкость. Она явно восприняла приказ Али всерьез.

— Слушай, а ты еще красивее, когда у тебя нет волос на лице, — вдруг выдала она, разглядывая меня с каким-то искренним любопытством.

— Без волос? — я опешила, невольно коснувшись щеки.

— Ну, я имею в виду твои волосы! Которые на голове растут, поняла? — она рассмеялась своему собственному каламбуру. — Вчера ночью они мокрыми прядями закрывали всё твое лицо, а сейчас ты... другая. Настоящая.

— А-а... спасибо, — неловко пробормотала я, чувствуя, как краска подступает к лицу.

Я подняла взгляд и увидела, как Али возвращается. Он не шел, он почти бежал, тяжело дыша на холодном утреннем воздухе. Как только он поравнялся с нами, Рейхан наконец разжала пальцы, возвращая мне свободу. В руках у Али был обычный бумажный пакет — такие в пекарнях используют для свежей выпечки, еще теплой и ароматной.

— А... — начал был Али, пытаясь отдышаться и что-то объяснить, но Рейхан была быстрее.

Она буквально выхватила пакет из его рук, не дав ему вставить и слова.
— Это тебе, Роза! — провозгласила она, протягивая его мне с торжествующим видом.
Али только и оставалось, что повторить её же слова, которые она так бесцеремонно украла:
— Да... это тебе.

Я растерянно посмотрела на сверток. От него исходило приятное тепло, а запах ванили и корицы на мгновение заставил мой желудок жалобно сжаться.
— А? Мне? Зачем?

— Хотели... то есть, Али хотел угостить тебя хоть чем-то, — Рейхан мило улыбнулась, а затем — я не поверила своим глазам — ощутимо подтолкнула Али локтем в бок. Тот лишь сдержанно подтвердил:
— Да.

Я смотрела на них двоих и чувствовала, как внутри ворочается какая-то странная, колючая мысль. Рейхан так просто его касается? Так фамильярно подталкивает? Кто она ему на самом деле? Неужели всё-таки девушка? Эта догадка кольнула меня сильнее, чем я ожидала.

— Не надо, спасибо, — я качнула головой, переводя взгляд на Али. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз читалось что-то, что заставило меня сомневаться.

— Ты чего-о? — затянула Рейхан. — Бери, ничего такого в этом нет, не стесняйся!

Я упорствовала, не сводя глаз с Али, но Рейхан просто впихнула пакет мне в руки и тут же отпрянула, так что мне пришлось подхватить его, чтобы он не шмякнулся на мокрый асфальт. Она победно вскинула подбородок и, взглянув на свои «несуществующие» часы на запястье, снова толкнула Али.

— Ладно, считаем, что приняла! — звонко сказала она. — До встречи, увидимся еще! А то нас зовет босс, работа не ждет. Пошли, Али!

Прежде чем я успела вставить хоть слово, Рейхан с силой развернула его и, буквально увлекая за собой, потащила обратно к входу в пекарню. Я осталась стоять на тротуаре, прижимая к груди теплый пакет.

Когда их силуэты скрылись за поворотом, я повернулась, чтобы наконец пойти домой. Но стоило мне сделать пару шагов, как реальность обрушилась на меня ледяным душем.
Я не помнила дорогу.
Вчерашняя ночь была сплошным кошмаром из дождя, слез и паники — я бежала куда глаза глядят, не разбирая улиц. Телефона нет, карты нет, связи с миром — ноль.

Но самым горьким было другое осознание. Даже если я найду этот чертов дом... там, вероятно, никого нет. Все ушли в больницу за Селин. Все столпились вокруг её кровати, сочувствуя «бедной жертве». Никто даже не пришел искать меня. Никто не заметил, что Роза исчезла в ночи.

Я стояла одна посреди огромного, чужого города, с пакетом булочек в руках и дырой вместо сердца.

А может, они и выходили? Может, Давид и Зейн всю ночь колесили по этим улицам, всматриваясь в тени, но искали на дорогах, в парках, а не внутри маленькой, пахнущей хлебом пекарни. Кто знает…

Стоя посреди тротуара, я вдруг остро почувствовала, что если сейчас не сделаю шаг, то просто растворюсь в этом сером утреннем тумане. Я обернулась. Слава Богу! Они еще не скрылись за дверью. Али и Рейхан стояли на пороге, о чем-то переговариваясь. Не давая себе времени на раздумья, я бросилась к ним.

— Эй, постойте! — выкрикнула я, едва переводя дыхание.

Они обернулись одновременно. Али замер, засунув руки в карманы куртки, а Рейхан вопросительно приподняла бровь.
— Можете… можете одолжить телефон? — выпалила я, подходя ближе.

— Да, конечно! — Рейхан уже потянулась к своему карману, но в её глазах мелькнуло любопытство. — А зачем? Что-то случилось?

— Свой телефон я, кажется, потеряла, — я старалась, чтобы мой голос не дрожал. — Нигде не могу найти. Может, дома оставила, может, выронила… не помню. Мне нужно позвонить брату, чтобы меня забрали.

Рейхан уже открыла рот, явно собираясь засыпать меня новыми вопросами, но Али молча и быстро протянул мне свой телефон. Черный корпус, холодный и тяжелый.
— Спасибо, — выдохнула я, принимая аппарат.

Я провела пальцем по экрану — пароля не было. Телефон открылся сразу, но не на рабочем столе, а на каком-то открытом приложении. Я невольно опустила взгляд. Весь интерфейс был в арабской вязи, какие-то мусульманские тексты… Но моё внимание приковала строка поиска. Там, был вбит вопрос, который заставил моё сердце пропустить удар:

«Если долго смотреть на красивые глаза и не можешь оторвать взгляд — это Зина?»

Что? Зина? Это еще что за слово? И о каких «красивых глазах» он спрашивал у интернета в такой час? Неужели… Нет, это бред. Но щеки предательски обдало жаром. Я подняла глаза на Али. Он стоял совсем рядом, и, видимо, по моей заминке понял, что я увидела лишнее. Он неловко прокашлялся, резко отвел взгляд в сторону дороги и начал рассматривать какую-то невидимую точку на горизонте. Его кадык нервно дернулся.

Я тоже кашлянула, стараясь вернуть себе самообладание, и быстро набрала номер Давида. Отцу я звонить не буду. После всего, что он сказал… после того, как он позволил Селин разрушить остатки нашей семьи, он мне больше не отец.

Рейхан, почувствовав, что атмосфера стала какой-то наэлектризованной, решила испариться.
— Ладно, вы звоните, а я должна работать. Пока! — Она быстро и крепко обняла меня за плечи, а потом бросила Али: — Ты тоже заходи, о'кей? — и скрылась за дверью пекарни.

Я нажала на кнопку вызова и приложила трубку к уху. Гудок… еще один… длинный, мучительный… и вдруг:
— Алло? Кто это? — Голос Давида звучал так, будто он не спал вечность.

— Давид… Это я. Роза.

— Роза?! Боже, Роза, сестренка, ты где была?! — Он почти кричал, и в его голосе смешались ярость и облегчение. — Мы тут чуть с ума не сошли! Мы всё обыскали, все улицы, все больницы!

— Искали?.. — прошептала я, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Да! Слава Богу, ты жива! Где ты была? С тобой всё в порядке?

— Давид, давай потом, хорошо? Я всё объясню. Я телефон потеряла…

— Потеряла? Понятно, что вчера ты не взяла трубку. А с какого номера ты звонишь?

— С… с телефона одноклассника.

Я скосила глаза на Али. Он вел себя на редкость тактично: делал вид, что изучает облака, рассматривал свои ботинки, всем своим видом показывая, что не подслушивает мой разговор.

— Папа так за тебя волновался, Роза… — голос Давида стал тише. — Места себе не находил. Он сейчас в палате с Селин, ему стало нехорошо после того, как ты убежала. Давай я ему дам трубку? Он услышит тебя и успокоится…

— Нет! — выкрикнула я, и Али вздрогнул. — Нет, Давид, стой! Не говори ему, хорошо? Не надо. Я сама приду… потом.

Давид на секунду замолчал, а потом тяжело вздохнул:
— Роза, он действительно испугался. И за ребёнка тоже... Но ладно, если ты так хочешь… Где ты сейчас?

— Просто приходи к той пекарне, которая рядом с парком. Приезжай и забери меня. Остальное потом.

— О'кей, я уже выезжаю.

Он положил трубку. Я опустила руку с телефоном, чувствуя, как внутри всё дрожит. Значит, искали. Моя гордость боролась с внезапно вспыхнувшей тревогой.

Я повернулась к Али. Он всё еще стоял в той же позе, глядя в небо, словно там решались судьбы мира.

Я протянула телефон Али. Наши пальцы не соприкоснулись, но я кожей чувствовала — его кожа была прохладной, а моя всё еще горела от волнения. Он быстро забрал аппарат, пряча экран в ладони.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Не за что, — ответил он своим привычным, чуть глуховатым голосом.

Неловкость между нами, казалось, можно было потрогать руками. Тот поисковый запрос в его телефоне про «красивые глаза» всё еще стоял у меня перед глазами, заставляя сердце биться в каком-то рваном, сумасшедшем ритме.

— Ну, эм... ладно, я ухожу, — я неопределенно махнула рукой в сторону дороги. — Меня сейчас брат заберет.

— А, хорошо, — Али кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с тенью сожаления.

— Еще раз спасибо. За всё.

Я посмотрела ему прямо в глаза и улыбнулась. Я была уверена, что он, как и в прошлый раз, просто сухо кивнет, спрячется в свою броню из молчания и уйдет. Но произошло нечто невероятное. Уголки его губ дрогнули и медленно поползли вверх. Это была не дежурная вежливость — он действительно улыбнулся мне в ответ.

Я развернулась и сделала несколько шагов прочь, чувствуя, как внутри разливается странное тепло.
— Пока. — донеслось мне в спину.

Я обернулась и замерла. Али стоял на пороге пекарни, подняв руку в прощальном жесте, и его улыбка стала чуть шире. О Боже мой... как же сильно ему идет улыбка! Его лицо в этот миг стало совсем другим — мягким, открытым, почти светящимся. Оно лишило его этой суровой маски и сделало таким... близким.

— П-пока, — выдохнула я, тоже неуклюже подняв руку.

Али развернулся и вошел внутрь. Я провожала его взглядом, пока его широкие плечи не скрылись в глубине того самого коридора, где пахло сыростью и надеждой. Когда дверь закрылась, я осталась стоять на тротуаре, сжимая в руках пакет с булочками, будто это было самое ценное сокровище в мире.

Прошло минут пятнадцать, не больше, когда утреннюю тишину разорвал рев мотора. Черный байк, разрезая влажный воздух, затормозил прямо передо мной, высекая искры из-под колес. Давид.

Он сорвал с головы шлем и, даже не заглушив до конца мотор, бросился ко мне. Он сгреб меня в охапку и прижал к себе так сильно, что у меня в легких закончился воздух.
— Ну всё, хватит, хватит! — прохрипела я, пытаясь отстраниться. — Я сейчас задохнусь! Отпусти!

Давид наконец ослабил хватку, но рук не убрал, удерживая меня за плечи и лихорадочно осматривая лицо.
— Дура ненормальная! Ты хоть представляешь, как я волновался?! — его голос сорвался на крик.

— О-о, правда? — я горько усмехнулась.

— Да! Все волновались! Больше так никогда не делай, ты поняла меня, Роза? Больше никогда!

— Кто знает, Давид, — я отвела взгляд на пустую дорогу. — Кто знает, кто из вас в следующий раз скажет, что я вам не дочь или не сестра.

— Роза, ты чего? — Давид помрачнел, и в его глазах отразилась такая искренняя боль, что мне на секунду стало стыдно за свою колючесть. — Мы были на взводе, все наговорили лишнего... Но ты — наша кровь. Всегда ею будешь.

Я вздохнула, понимая, что сейчас не время для выяснения отношений.
— Ладно, ладно... Больше так не буду. Но всё же... теперь всё от вас будет зависеть.

Давид молча протянул мне свой шлем.
— На, надевай. Я так спешил, что второй забыл взять. Поеду так, аккуратно. Садись.

Я застегнула ремешок шлема, забралась на сиденье позади брата и вцепилась в его куртку. Ветер бил в лицо, пока мы петляли по просыпающемуся Стамбулу. Давид пытался перекричать шум мотора:
— Где ты была всю ночь, Роза? Где ночевала? Мы объездили все притоны, все набережные!

— Да так... — я прижалась щекой к его спине. — Сидела в пекарне. Добрые люди пустили.

— В пекарне? — Давид недоверчиво хмыкнул, поворачивая на перекрестке. — А что, её на ночь не закрывали? Тебя не выгнали?

— Давид, всё, я жива! — раздраженно выкрикнула я. — Никуда я не делась, я здесь, рядом с тобой. Хватит допросов! Лучше скажи... что с ребенком Селин?

Мой голос дрогнул. Несмотря на всю ненависть, страх из сна — страх смерти — всё еще сидел во мне черной птицей.
— С ребенком? — Давид на мгновение сбавил скорость, и я почувствовала, как он напрягся. — Сама узнаешь. Приедем — узнаешь.

Его тон мне совсем не понравился. Мы приближались к больнице, и с каждым метром пакет с булочками от Али, который я прижимала к животу, казался мне единственным реальным и добрым предметом в этом мире, полном тайн и больничных коридоров.

Мы вошли в стерильную тишину больницы, которая сразу же сдавила мне виски своим тяжелым запахом хлорки и лекарств. Лифт медленно полз на второй этаж, и в зеркальной поверхности дверей я видела наши отражения: Давид, хмурый и осунувшийся, и я — в чужой одежде, с пакетом булочек, которые уже начали остывать.

— Ты что, передумала и решила навестить Селин? — нарушил молчание Давид, и в его голосе прозвучала едкая нотка. — Не двулично ли это, Роза? После всего, что ты устроила?

Я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость, но я лишь крепче сжала пальцы.
— Это вы здесь двуличные, — отрезала я, глядя на цифры этажей над дверью. — Я просто хочу кое-что узнать.

— Что именно?

— Потом узнаешь.

Лифт звякнул, двери разъехались. Мы вышли в длинный коридор. Давид остановился у одной из дверей, за которой, как я понимала, скрывался мой личный ад.
— Тебе сюда заходить не нужно, ведь так? — спросил он, кивнув на палату.

— Ну да. Я не хочу видеться ни с папой, ни с Селин. У меня нет для них слов.

Я замялась, чувствуя, как страх из сна снова липкими лапами тянется к горлу. Мне нужно было подтверждение, любая зацепка, чтобы развеять этот кошмар.
— Давид... а у тебя есть номер Луи или тети Изабеллы? Хотя... подожди. Ты что-то знаешь о них? Ты общаешься с ними в последнее время? Как они вообще?

Давид посмотрел на меня с подозрением, сбитый с толку моей резкой сменой темы.
— Чего это твои вопросы так резко меняются? — он вздохнул, доставая мобильный. — Номера у меня есть, конечно. Но в последнее время Луи перестал звонить. И тетя Изабелла тоже молчит. Знаешь... а ведь это и правда странно.

— Именно! — выкрикнула я, и мой голос эхом разнесся по пустому коридору. — Всё это чертовски странно! Я из-за этой проклятой учебы и бесконечных скандалов в доме совсем забыла обо всём, перестала звонить. Но они тоже исчезли! Они никогда не молчали так долго!

— И... что ты хочешь этим сказать?
— Давид уже не скрывал тревоги.

— Дай мне телефон. Сейчас же!

Я выхватила аппарат из его рук, едва не выронив пакет Али. Пальцы дрожали, когда я искала контакт Луи. Нажала на вызов. Сердце замерло, готовое выпрыгнуть из груди.
«Данного номера не существует...» — проскрежетал механический голос в трубке.
Я похолодела. Как так? Луи не мог просто отключить номер. Это невозможно!

Я судорожно набрала тетю Изабеллу. Гудок... долгий, бесконечный... еще один... тишина. Никто не брал трубку. Мир вокруг меня начал медленно рушиться, превращаясь в ту серую мглу из моего сна.
— Не отвечает, — прошептала я, чувствуя, как слабеют ноги. — Давид, она не отвечает.

В этот момент дверь палаты с шумом распахнулась, и оттуда вышел Зейн. Увидев нас, он замер, потирая усталые глаза.
— Вы пришли? — его голос был сухим и безжизненным. — А чего не заходите? Стоите тут как чужие.

Я сделала шаг к нему, хватая его за рукав, не давая времени на приветствия.
— Зейн, ты не знаешь, что с тетей Изабеллой? Почему они не отвечают на звонки?
Зейн посмотрел на меня со странным выражением лица — смесь жалости и упрека.

— А она... она в больницу попала. В Париже. Врачи сказали — инсульт.

Мир качнулся. Пакет с булочками едва не выпал из моих рук.
— Ч-что? — мой голос сорвался на хрип.

— А?! — Давид выругался, закрывая лицо рукой.

— Вы что, не знали? — Зейн горько усмехнулся. — Ах, да... Вчера вечером, еще до того, как вы пришли в магазин, отцу сообщили из Парижа. Тетя Изабелла в реанимации, удар был тяжелый. Он был в полном шоке, места себе не находил. Ну и мы тоже... Поэтому он и сорвался, поэтому был так зол, когда вы опоздали на этот чертов — пятьдесят семь минут.

Зейн сделал паузу, и его взгляд стал тяжелым, как свинец.
— Он решил лететь к ней сегодня же утром. Уже билеты заказал. Но... но ты ведь устроила вот это, — он кивнул головой в сторону палаты, где лежала Селин. — Устроила скандал, сбежала в ночь. Отцу стало плохо, он не смог улететь. Ему пришлось остаться здесь из-за ребенка. Пока тетя Изабелла умирает там одна, он прикован к этой койке из-за твоих выходок.

Слова Зейна падали на меня, как тяжелые камни. Вещий сон... Луи, который плакал в лесу... Тетя Изабелла в больнице... Всё было правдой. И в этой правде я снова оказалась виноватой во всём.