Не та Роза

Дождь продолжал беспощадно хлестать по куполу черного зонта, создавая над нашими головами шум, похожий на барабанную дробь. Мы шли по хлюпающему газону парка, который в свете молний казался призрачным и чужим. Та самая пекарня, где несколько недель назад я впервые столкнулась с ледяным взглядом этого человека, была совсем рядом — её мягкий, теплый свет уже пробивался сквозь серую пелену ливня, обещая спасение от этого кошмара.

Я шла, вцепившись пальцами в нижнюю часть металлической палки зонта, стараясь не отставать. Идти было невыносимо трудно: я вынуждена была чуть скакать на одной ноге, потому что другая, та самая, которой я приложилась о скрытый в траве камень, пульсировала от резкой боли. Я чувствовала, как по голени стекает что-то теплое и липкое - кровь, смешанная с дождевой водой. Но удивительно... рядом с Али эта физическая боль будто отошла на второй план, притупилась, уступая место странному, оглушающему осознанию его присутствия.

Али держал зонт чуть выше моей руки. Он не касался меня, соблюдая ту невидимую границу, которую диктовала его вера и воспитание, но я кожей ощущала его поддержку. Он подстраивался под мой хромающий шаг, замедлялся, когда я спотыкалась, и удерживал зонт так ровно, словно в его руках была не просто ткань на спицах, а настоящий щит. В его движениях чувствовалась скрытая мощь, та самая невидимая сила, которая не давала мне упасть в эту грязь окончательно.

Осень в Стамбуле оказалась предательски холодной. Пронизывающий ветер забирался под мокрую толстовку, заставляя кожу покрываться мурашками. Я чувствовала себя разделенной пополам: один мой бок, обращенный к Али, странным образом согревался от тепла, исходящего от его тела, а другая сторона буквально замерзала под натиском стихии. От него пахло так уютно и остро — свежевыпеченным хлебом, сладковатой корицей и тем самым горькл-сладковатым кофе, который я запомнила на всю жизнь. Этот запах в эпицентре бури казался мне единственным реальным якорем.

Мы двигались медленно, осторожно обходя лужи и скользкие участки земли. Гром снова сотряс небо, заставив меня вздрогнуть. Мои плечи мелко затряслись — я не могла больше контролировать этот озноб, пробирающий до самых костей. Видимо, вибрация передалась через ручку зонта, потому что Али вдруг повернул голову. Его темно-карие глаза, в которых отражались вспышки молний, внимательно изучали мое бледное лицо.

— Всё нормально? — негромко спросил он, и в его голосе, обычно таком сухом, промелькнула едва заметная тень тревоги. — Ты трясешься.

Я судорожно выдохнула, пытаясь унять стук собственных зубов, и крепче сжала металлическое древко.

— Да, нормально. Просто холодно, немножко.

— Не похоже на немножко... — негромко отозвался Али, и в его голосе прозвучало что-то среднее между сомнением и скрытым беспокойством. Больше он не произнес ни слова, лишь крепче перехватил зонт, продолжая наш путь.

Мы шагали максимально осторожно, преодолевая последние метры этого бесконечного расстояния. Наконец, мы свернули направо, и пелена дождя расступилась, открывая взору фасад пекарни. Еще несколько мучительных, хромающих шагов — и вот мы замерли у самых дверей.

Я остановилась, наконец опустив свою пульсирующую ногу на твердую плитку порога, и непроизвольно отпустила ручку зонта. Мои пальцы, онемевшие от холода, едва разжались. Я засмотрелась сквозь стекло, и на мгновение мне показалось, что я смотрю не на обычное заведение, а на портал в другой мир.

Пекарня сияла. Огромные стеклянные витрины, омываемые снаружи потоками воды, внутри были идеально чистыми и прозрачными. За ними, залитые мягким, густым желтым светом, красовались подносы с выпечкой. Золотистые круассаны с глянцевыми боками, пышные булочки, посыпанные жемчужным сахаром, и причудливые сладости, украшенные каплями глазури, выглядели как настоящие драгоценности. Повсюду висели маленькие желтые лампочки, их теплый свет заполнял каждый уголок помещения, отражаясь от полированного дерева прилавков и создавая иллюзию бесконечного летнего вечера.

Внутри было не так уж людно, но жизнь там текла своим чередом, совершенно не замечая бури снаружи. Работники в таких же аккуратных фартуках, как у Али, плавно перемещались за стойкой, упаковывая заказы. У столиков сидели пять или шесть человек — такие же «ненормальные», как и я, раз они оказались на улице в такую погоду. Кто-то читал газету, кто-то просто смотрел в окно на бушующий ливень. Было ясно, что они зашли сюда не столько за хлебом, сколько за спасением — ища тепло, свет и тишину, которую дарило это уютное место.

Там, за стеклом, царило лето и покой. Это был контраст настолько резкий, что у меня защемило в груди. Али свернул зонт, стряхнув с него остатки воды, и, как истинный джентльмен, открыл передо мной тяжелую дверь, молча пропуская вперед.

Я переступила порог, и первое, что меня встретило, был запах. Тот самый. Густой аромат свежемолотых зерен, ванили, нагретого теста и чего-то неуловимо домашнего. Он был абсолютно таким же, как в мой самый первый раз здесь, когда я еще была гордой Розой в дорогом платье. И этот запах, ворвавшийся в мои легкие, неожиданно принес с собой первую волну настоящего, глубокого тепла. С первым же вдохом я почувствовала тот самый запах.

Но теперь этот запах не казался мне чужим. Напротив, он ощущался как единственное знакомое, что осталось в этом перевернутом с ног на голову мире. Али вошел следом за мной, всё еще сжимая в руке мокрый зонт; с черного купола на пол стекали струи воды, разбиваясь о плитку и превращаясь в маленькие лужи.

Первым делом Али, не заботясь о том, как он выглядит, резко взъерошил свои волосы пятерней. Десятки мельчайших холодных брызг разлетелись во все стороны, словно искры, и несколько капель попали мне прямо в лицо. Я вздрогнула от неожиданности, и во мне на мгновение вспыхнула прежняя Роза. Я зло нахмурилась и посмотрела на него снизу вверх — чтобы поймать его взгляд, мне пришлось довольно высоко задрать голову, ведь он был намного выше меня.

Но Али, кажется, даже не заметил моего гнева. Он даже не посмотрел в мою сторону, бросив лишь короткое и властное:
— Иди за мной.

Мои нахмуренные брови мгновенно разошлись. Ярость испарилась, сменившись странной покорностью. Я, сама себя не узнавая, послушно заковыляла следом за ним, осторожно озираясь по сторонам. Али шел быстро, уверенным шагом хозяина этого места, а я еле успевала за ним, припадая на раненую ногу и стискивая зубы, чтобы не вскрикнуть от боли.

Когда мы проходили мимо витрины, я кожей почувствовала на себе десятки взглядов. Там, сбившись в кучку, стояли девушки–работницы, явно старше нас. Они о чем-то оживленно переговаривались, но наше появление заставило их замолчать. Али, заметив, что я безнадежно отстаю, остановился и стал ждать, пока я, хромая, доберусь до него.

Работницы, прислуживавшие тем немногим покупателям, что прятались здесь от дождя, тоже не сводили с нас глаз. Одна из них, стоявшая ближе всего к витрине, лукаво прищурилась и громко, на всю пекарню, произнесла:
— Али, это что, твоя девушка? Так вот почему ты пропадал, да? А она хорошенькая... правда, до жалости мокрая.

Она звонко расхохоталась, и её подруги тут же подхватили этот смех, переглядываясь и оценивая мой жалкий вид. Мне стало невыносимо неловко. Стыд обжег щеки сильнее, чем холодный ветер на улице. Внутри меня всё клокотало — мне хотелось броситься на них, высказать всё, что я думаю об их манерах, несмотря на то, что они были старше. Но я сдержалась, лишь сильнее сжав кулаки в карманах.

Али отреагировал мгновенно. Он испепеляюще взглянул на смеющихся девушек — в его глазах вспыхнул такой холод и тяжесть, что смех тут же застрял у них в горле. Они мигом умолкли и виновато опустили головы, делая вид, что очень заняты расстановкой булочек.

Али молча продолжил путь, и я последовала за ним. Мы миновали яркий зал и углубились в узкий, тихий коридор. Он привел меня к одинокому дивану, стоявшему у окна, почти втиснутому в стену.

— Присядь, я скоро, — бросил Али и быстро исчез за одной из дверей.

Я нерешительно опустилась на сиденье. Отсюда мне были видны те самые работницы, и я знала, что им тоже отлично видно меня. Я огляделась. Это место было похоже на маленький, скрытый от чужих глаз переулок внутри пекарни. Здесь было темно, стены не украшали яркие плакаты или гирлянды. Тянуло сквозняком, пахло пылью и сыростью. Это место казалось жутким, серым и давящим. Как тюрьма.

И в этой тишине, нарушаемой лишь далеким звоном посуды, я вдруг замерла от внезапной мысли. Почему я здесь? Почему я сижу в этом темном углу и покорно жду Али? С какой стати я вообще согласилась пойти с ним в эту пекарню? Поняв это, я почувствовала, как внутри меня начинает закипать недоумение.

Я сидела в этом сером, неприветливом углу, и вопросы в моей голове множились, как капли дождя на стекле. Почему я здесь? Почему я, Роза Монклер, которая еще вчера не позволила бы даже водителю заговорить с собой без разрешения, теперь покорно сижу в темном коридоре стамбульской пекарни и жду парня, которого едва знаю? Наверное, ответ был прост и страшен одновременно: мне просто не хотелось больше оставаться одной. В этом огромном, захлебывающемся от ливня городе Али оказался единственным, кто не прошел мимо, когда я лежала в грязи. В какой-то момент я решила, что ему можно верить. Но почему? Из-за чего? Я не знала. Это было какое-то иррациональное, дикое чувство, не поддающееся логике.

Мои странные, путаные мысли прервал сам Али. Он шел ко мне по узкому коридору, и в его руках была белая пластмассовая коробка. Судя по красному кресту на крышке — аптечка. Но зачем? Неужели он собирается...

Али остановился прямо передо мной. Снова возникло это привычное положение: он смотрел на меня сверху вниз, а я, съежившись в диване, глядела на него снизу вверх. Между нами повисла тишина, нарушаемая лишь гулом вытяжки и далеким смехом работниц из зала. Али ничего не сказал вначале; он просто молча присел на корточки передо мной, оказавшись со мной почти на одном уровне, а затем коротко, по-деловому бросил:

— Открой ногу.

Я почувствовала, как к щекам прилила кровь. Мои глаза округлились от шока.
— А?! Почему?! — вскрикнула я, невольно вжимаясь в спинку дивана. — Ты с ума сошел?!

Али даже не вздрогнул. Он спокойно посмотрел на меня, и в его темно-карих глазах промелькнула насмешка, смешанная с усталостью.
— Это ты с ума сошла, — отпарировал он. — Сама же говорила, что нога поранена, да и кровь идет. Рана вся в грязи, забияка. Ты что, решила сама обработать пораненное колено пораненными руками?

Он выразительно вскинул бровь, указывая взглядом на мои ладони, на которых запеклась земля и сукровица. Я опустила взгляд на свои пальцы и только сейчас осознала всю абсурдность своего возмущения.
— А-а... рука же поранена, забыла, — пробормотала я, чувствуя себя полной дурой.

Я наклонилась, чтобы осторожно поднять край мокрого, разорванного денима и обнажить колено, но вдруг рука моя замерла. Воспоминание о нашем первом дне в школе, о его холодности и дистанции, вспыхнуло в мозгу яркой вспышкой. Я хитро прищурилась, глядя на него.
— Али, ты же сам говорил, что трогать тебя запрещено... — я сделала паузу, наслаждаясь моментом. — Значит, трогать меня можно, а?

Али замер. Его рука, уже тянувшаяся к защелке аптечки, остановилась в воздухе. Он посмотрел на меня так, будто я только что напомнила ему о существовании гравитации.
— А-а... ну, забыл, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало редкое замешательство.

Я не выдержала и коротко усмехнулась. Внутри меня разлилось странное торжество. Как можно так просто забыть привычку или закон из своей религии?

Тупо. Просто нелепо. Неужели эти формальные запреты на прикосновения действительно могут как-то помочь им в жизни? Глупые правила. Я смотрела на него, ожидая, что он сейчас сдастся и уйдет, оставив меня одну в этом холодном коридоре. Но Али лишь тяжело вздохнул, стараясь сдержать раздражение, которое уже отчетливо читалось в его напряженной позе.

— Тогда дай руку. — скомандовал он, не глядя на меня.

— Зачем? — я подозрительно прищурилась, не спеша выполнять его приказ.

— Ты меня бесишь. Как это зачем?! — он на мгновение вскинул голову, и в его глазах полыхнуло темное пламя. — Чтобы сначала привести в порядок твои ладони, а потом ты сама обработаешь ногу. Тупая...

Последнее слово он произнес так тихо, почти на грани слышимости, будто оно вырвалось против его воли. Он тут же опустил голову и понизил голос, надеясь, что за шумом дождя и гулом вентиляции я ничего не разберу. Но я услышала. О, я прекрасно это услышала.

— Что-что? «Тупая»?! — я подалась вперед, чувствуя, как внутри закипает праведное негодование. — Я всего лишь припоминаю тебе твои же законы, а ты обзываешь меня? Это ты тут тупой, раз не помнишь основы своей веры и не следуешь законам религии!

Али на мгновение замер. Он сделал глубокий вдох, будто считая до десяти, прежде чем ответить.

— Я не хотел тебя обзывать, — глухо произнес он, наконец подняв на меня взгляд. — Просто иногда ты ведешь себя так, будто нарочно ищешь повод для спора. А что касается религии... я человек, а не робот. И ошибки не делают веру плохой, они делают меня слабым. Больше не говори об этом.

Он не стал дожидаться моего ответа. Больше ничего не говоря, он протянул руку и — не касаясь моей кожи — осторожно перехватил меня за край мокрого рукава толстовки. Я тут же замолчала, пораженная его внезапной серьезностью и тем, как бережно, несмотря на резкие слова, он притянул мою руку к себе.

Али щелкнул замками аптечки. Я во все глаза наблюдала, как его длинные, уверенные пальцы достают ватные диски, флакон с антисептиком и какой-то тюбик с мазью. Он действовал быстро и сосредоточенно, словно хирург в полевых условиях. Когда первая капля лекарства коснулась моей содранной ладони, я почувствовала ледяной ожог. Сначала было холодно, но уже через секунду рану начало нестерпимо щипать, словно в кожу вонзились сотни мелких раскаленных иголок.

— А-а! — я издала резкий звук, похожий на всхлип боли, и инстинктивно попыталась отдернуть руку.

Но Али отреагировал молниеносно. Не поднимая взгляда, он снова перехватил мой рукав, твердо, но без грубости возвращая мою кисть на место.

— Не дергайся, — бросил он, сосредоточенно очищая рану от грязи.

— Больно... — прошептала я, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы — теперь уже от физического жжения.

Али на секунду замер. Он чуть наклонился к моей ладони и очень осторожно, почти невесомо подул на воспаленную кожу, стараясь унять жар от лекарства.

— Обещаю, больше больно не будет, — тихо сказал он.

Этот его шепот подействовал на меня странно. Я почувствовала, как всё напряжение, сковывавшее мое тело, медленно уходит. Пальцы расслабились, и я позволила ему продолжить. Я молча смотрела на его склоненную голову, на кудрявые волосы, которые всё еще оставались влажными, и слушала, как он осторожно наносит мазь ухо чисткой, слой за слоем залечивая мои раны.

Я сидела, боясь пошевелиться, и смотрела на него сверху вниз, пока он заканчивал с моей первой ладонью. Мое состояние было сродни какому-то странному трансу: тело всё еще сотрясал редкий озноб от пережитого холода и стресса, но внутри, где-то в самой глубине груди, начал разливаться обманчивый, тягучий покой. Я была похожа на брошенную на обочине куклу, которую кто-то наконец подобрал и пытается отчистить от вековой грязи. Сердце уже не билось о ребра в панике, оно пульсировало медленно, в такт движениям его рук.

Али аккуратно заклеил пластырь. Несмотря на то, что он мастерски избегал прямого соприкосновения наших кож, я всё равно каждой клеточкой чувствовала исходящий от него жар. Его руки были горячими — это тепло пробивалось сквозь воздух, сквозь рукава моей мокрой толстовки, окутывая меня невидимым коконом. От него самого пахло теплом, и в этом сером, сквозняковом коридоре он казался единственным источником жизни.

Я уже приготовилась протянуть вторую руку, ожидая, что он так же сосредоточенно займется и ею, но Али вдруг резко встал.

— Дальше сама, — бросил он, закрывая один из флаконов. — Раз не хочешь, чтобы это делал я.

Он повернулся спиной, намереваясь уйти и оставить меня в этой тишине. И тут внутри меня что-то оборвалось. Страх одиночества, который я так старательно гнала, накрыл меня с головой. Сама того не ожидая, не понимая, что творю, я почти выкрикнула его имя:

— Нет, постой! Али!

Он успел сделать лишь пару шагов, но остановился. Медленно, с явным неохотой, он обернулся через плечо.
— Чего?

— А как же вторая? — я посмотрела на свою левую ладонь, которая выглядела не менее жалко, чем правая.

— Я же сказал, что сама справишься, — отрезал он. — Вторая рука не такая глубокая, должно уже не болеть. Попробуй. А мне надо работать.

Он снова начал разворачиваться, и это движение подействовало на меня как удар.
— Нет! — почти в отчаянии воскликнула я. — Не цела! Всё еще шипит, болит... И есть еще нога, Али, поэтому...

Я замолчала, закусив губу. Али тяжело, шумно вздохнул. Я видела, как напряглись его плечи. Он что-то неразборчиво прошептал — наверняка какую-то молитву о терпении или очередное ругательство в мой адрес — и снова повернулся ко мне. Он приблизился, его тень накрыла меня, и он снова опустился на корточки на прежнее место.

— Достала, забияка... Дай сюда, — велел он, протягивая руку.

Я послушно протянула ему вторую ладонь. Али снова принялся за дело, а я... я опять уставилась на него, не в силах отвести взгляд. Господи, ну почему он такой красивый? В этом скудном освещении его профиль казался высеченным из камня. Теперь мне было совсем не удивительно, почему за ним бегает половина школы, почему девчонки шепчутся ему вслед. Но он всех отвергает. Холодно, беспощадно, непоколебимо.

И странно... мне почему-то стало радостно от этой мысли. Радостно, что он один, что он ни с кем не встречается, что ни одна из тех размалеванных девиц не касалась этих рук. Он был каким-то... чистым. Да, именно это слово. Если не брать в расчет его колючую грурость и то, что он мусульманин, то я... если бы он сейчас предложил мне встречаться, я бы согласилась, не раздумывая ни секунды. С радостью.

Но если подумать — будь он обычным парнем, не мусульманином, остался бы он таким? Вряд ли. В наше время, в этом мире, трудно найти мужчину, который хранит себя. Если бы не его вера, он бы наверняка уже давно растерял эту свою особенную, притягательную ауру «неприкасаемости». Он был бы как все. А сейчас... я на сто процентов была уверена, что до встречи со мной он не знал никого.

Боже, о чем я сейчас думаю?! Какие «девственники», какие «встречаться»? Я сижу в грязной одежде в подсобке пекарни, а в голове черт знает что... Жуть какая-то. Мои щеки вспыхнули от собственных мыслей.

Али тем временем закончил со второй рукой. Он так же ловко, едва дыша, чтобы не коснуться меня, заклеил пластырь.

Али закончил со второй рукой и, наконец, поднял голову. Наши взгляды встретились в этой полумрачной тишине коридора, и в ту же секунду окружающий мир перестал существовать. Гул печей, звон посуды в зале, шум дождя за окном — всё это исчезло, схлопнулось, оставив только нас двоих.

Наверное, эти секунды длились вечно. Я смотрела в его глаза — темные, как уголь, но не черные, а глубокого кофейного оттенка, настолько насыщенного, что в нем можно было утонуть без остатка. Но ресницы... о, его ресницы — это была отдельная тема. Когда смотришь на них вот так, в упор, они кажутся еще длиннее и гуще, чем издалека. Настоящая мечта каждой девушки, и я, признаться честно, не была исключением. В голове промелькнула дурацкая, почти детская мысль: ну почему у парней ресницы всегда длиннее и красивее, чем у нас? Это чертовски несправедливо!

Невероятно красивые глаза. Густые, четко очерченные брови, волевой разлет которых придавал его лицу выражение суровой благородности. Мне отчаянно хотелось рассмотреть каждую черточку его лица, каждую пору на оливковой коже, пока была такая возможность. Кто знает, когда судьба еще раз позволит мне оказаться так близко к нему, в этой интимной, странной близости? Но я не могла заставить себя отвести взгляд от его зрачков. У меня возникло безумное, почти непреодолимое желание протянуть руку и дотронуться до его щеки, проверить, правда ли он настоящий или это плод моего воображения. Но я не пошевелилась. Внутри возникло странное чувство, будто мне тоже кто-то невидимый запретил это делать, будто прикоснуться к нему сейчас было бы неправильным и для меня самой.

Вдруг тишину нашего «переулка» бесцеремонно разрезал резкий женский голос, донесшийся из торгового зала:
— Али! Ты идешь или нет?! Покупатели ждууут!

Али вздрогнул, словно его ударили током. И мне не показалось — я видела это совершенно отчетливо: он не сразу повернулся на голос. На какую-то долю секунды он замер, продолжая смотреть мне в глаза, и в этом его затянувшемся молчании я прочитала то же самое оцепенение, которое сковало меня. Он тоже не мог оторвать взгляд?

Когда та же работница нетерпеливо выкрикнула его имя еще дважды в одну секунду, Али, наконец, стряхнул с себя наваждение. Он резко встал, расправляя плечи. — Иду! — крикнул он в сторону зала, голос его прозвучал чуть более хрипло, чем обычно.

Затем он неловко прокашлялся, пытаясь вернуть себе привычный холодный и отстраненный вид. Посмотрев на меня уже совсем по-другому — деловито и сухо — он спросил:
— А... ты, это... с ногой сама справишься?

Я почувствовала, как тепло его присутствия начинает отдаляться, и мне стало зябко. — Да, наверно... — пробормотала я, стараясь скрыть разочарование в голосе. — А как иначе? Тебя она зовет.

— Ну да, эм, ладно... я пойду, — Али произнес это как-то рвано, будто слова застревали у него в горле.

Он уже собирался развернуться, но его взгляд на мгновение задержался на моей ноге — на той самой разорванной штанине, сквозь которую виднелось грязное, окровавленное колено. Он замер, о чем-то напряженно раздумывая. В этом его мимолетном колебании было столько невысказанного, что я почти физически почувствовала, как он борется с собственным желанием помочь и строгими правилами, которые не давали ему права касаться меня там, выше ладоней.

Наконец, он снова поднял на меня взгляд, и в его глазах больше не было той колкой насмешки — только какая-то сухая, деловитая забота.

— Можешь спокойно обработать ногу в той комнате, — сказал он, указав головой на маленькую неприметную дверь, которая находилась всего в метре от моего дивана.

Я проследила за его жестом. Дверь выглядела старой, но надежной. Там, за ней, была возможность скрыться от любопытных глаз тех девиц–работниц, от шума зала и, что самое главное, от этого невыносимого напряжения, которое искрило между нами. Али явно предлагал мне уединение, понимая, что задирать штанину выше колена здесь, в проходном коридоре, мне будет как минимум некомфортно.

— Там есть раковина и свет. Иди, — добавил он, подталкивая ко мне открытую аптечку.

Я молча кивнула, чувствуя, как внутри разливается странная благодарность. Он не просто бросил меня, он позаботился о моем достоинстве, даже в такой мелочи.

Али, прежде чем окончательно скрыться в шуме торгового зала, замер на пороге. Его взгляд еще раз скользнул по моей фигуре. — Там свободно, можешь привести себя в порядок, — бросил он, кивнув на дверь.

— Поняла... спасибо, — выдохнула я.

Он снова посмотрел на мою одежду, с которой всё еще капала ледяная вода, образуя лужицу у моих ног. На его лице отразилось какое-то странное сомнение.
— Насчет одежды... — начал он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на желание предложить помощь, но я не дала ему закончить.
— Ничего страшного, — быстро перебила я, кутаясь в мокрую ткань. — Высушится потом.

Али лишь коротко кивнул: «Ладно», — и ушел.

Как только его шаги стихли, меня накрыла волна жгучей обиды. Первой мыслью было просто сбежать. Встать и незаметно выйти из пекарни, раствориться в стамбульской ночи. Но куда? Домой? Ни за что! Мое сердце болезненно сжалось при мысли об отце. Пусть сами ищут меня. Пусть мучаются, пусть беспокоятся, если у них осталось хоть капля совести. Я больше никогда не вернусь в тот дом, где меня назвали «пустым местом». Чертова манипуляторша Селин! Кем она себя возомнила? Да, я знаю, что толкать её было неправильно, но я ведь не специально... она сама ко мне лезла, сама провоцировала!

Я заставила себя сделать глубокий вдох. «Успокойся, Роза. Сначала вылечи себя». Превозмогая слабость, я осторожно поднялась с кресла, прижимая к груди белую коробку аптечки. Шатаясь, я сделала пару шагов к двери, стараясь не выпустить свою ношу и не рухнуть на пол от очередного приступа головокружения.

Я открыла дверь медленно, с опаской, будто ожидая, что за ней скрываются монстры, а не пустая комната. Но то, что я увидела, заставило меня замереть на пороге.

Это было крошечное, почти аскетичное жилище. Маленькая кровать, застеленная простым, но идеально чистым покрывалом, раковина в углу, над которой висело небольшое зеркало, и пара предметов мебели, расставленных так тесно, что места для шага почти не оставалось. Это было похоже на комнату безработного бедолаги — никакой роскоши, никаких лишних деталей, всё предельно просто. Но при этом здесь не было ни пылинки. Всё лежало на своих местах, опрятно и... странно уютно.

Я сделала шаг внутрь, и в ту же секунду мои ноздри уловили знакомый аромат. Тот самый запах, который я почувствовала под зонтом: смесь свежей выпечки, горько–сладкого кофе и чего-то очень личного, теплого. Запах Али. Значит, это его комната? Он живет прямо здесь, в пекарне? «Не может быть, — пронеслось в голове, — это бред какой-то». Но как такие мысли вообще появляются в моей голове сейчас, когда всё рушится?

Я закрыла дверь, отрезая себя от внешнего мира, и поставила аптечку на кровать. Пружины тихо скрипнули, когда я уселась на край. Комната была настолько малюсенькой, что казалась игрушечной, но в этом была своя прелесть — здесь я чувствовала себя защищенной.

Прежде чем поднять штанину, я вдруг замерла. Холодная мысль пронзила мозг: а вдруг здесь есть камера? Я затаила дыхание и начала медленно, подозрительно оглядывать каждый сантиметр потолка, углы, полки. Слава богу, чисто. Камер нет.

Я осторожно потянула мокрую ткань джинсов вверх, обнажая колено. Зрелище было не из приятных: содранная кожа, грязь и запекшаяся кровь. Я открыла аптечку и дрожащими руками достала антисептик. Когда первая капля коснулась раны, я невольно зашипела от боли.
— Шипит... — прошептала я, жмурясь.

Странно. Когда это делал Али, было не так больно. Почему? Наверное, потому что там, в коридоре, я совсем не думала о ране. Я думала только об Али. Ну как можно замечать боль или смотреть на саму рану, когда в паре дюймов от тебя находится такой красавчик? Когда ты чувствуешь его дыхание и видишь эти невероятные ресницы? Никак. А сейчас, в этой тишине, боль стала единственным, что у меня осталось.

Надеюсь, я не покраснела там, в коридоре, когда наши взгляды встретились. В тот момент мне казалось, что сердце просто не выдержит и взорвется прямо в груди, устроив мне настоящий сердечный приступ. Слишком уж он красивый, до невозможности, до какой-то физической боли.

«Ладно, Роза, соберись. Сначала рана», — приказала я самой себе.

Я принялась за колено. Процесс шел медленно и мучительно: пальцы, заклеенные пластырями, стали неповоротливыми, и каждое движение давалось с трудом. Я шипела, когда антисептик касался открытой плоти, и то и дело останавливалась, чтобы перевести дух. Пришлось очистить почти всю ногу ниже колена — грязь забилась везде, смешавшись с дождевой водой. Ободранными ладонями было больно даже просто держать ватный диск, но я упрямо терла кожу, пока она не стала чистой. Наконец, я наклеила самый большой пластырь на колено, чувствуя, как пульсация в ноге понемногу затихает.

Всё. Готово. Я осторожно опустила штанину грязных, порванных джинсов. Ткань уже начала подсыхать, становясь жесткой и неприятной на ощупь, но мне было уже всё равно. Я откинулась назад, прижавшись спиной к прохладной стене. Слишком тяжелый выдался день. Слишком много криков, слез и этой удушающей ненависти.

Я закрыла глаза и скрестила руки на груди. Так было удобнее... просто сидеть. Пять минуточек, не больше. Я просто прикрою веки, чтобы они не так горели. Но веки стали наливаться свинцом, и когда я попыталась их открыть, ресницы словно склеились. Случай был слишком идеальным для того, чтобы провалиться в забытье: снаружи беснуется ливень, ветер с силой бьет в окна, а здесь, внутри этой крохотной каморки, тепло, сухо и так невыносимо вкусно пахнет булочками и кофе. Этот запах убаюкивал лучше любой колыбельной. И я сдалась.

Мир вокруг изменился. Я оказалась в лесу. Это был не обычный лес, а густой, мрачный лабиринт, окутанный плотным молочно–белым туманом. Воздух здесь был неподвижным и холодным. Я шла вперед, не понимая, куда ведет эта тропа, и зачем я по ней иду. Единственным ориентиром был призрачный лунный свет — он падал ровным столбом только на дорогу под моими ногами, оставляя всё остальное пространство во власти непроницаемой тьмы.

Вдруг в конце этой светящейся дорожки я заметила силуэт. Кто-то шел впереди меня, так же безмятежно и потерянно, словно тоже не знал цели своего пути. Мое сердце пропустило удар. Я ускорила шаг, почти переходя на бег.

Силуэт замер и медленно обернулся ко мне.

— Луи... - сорвалось с моих губ беззвучным выдохом.

Это был мой... Мой Луи, который остался в Париже, обещая ждать меня. Тот, о ком я, кажется, совсем забыла в этом вихре турецких скандалов и семейных войн. Он начал приближаться, и когда мы встали почти вплотную, я вскрикнула от ужаса, прикрыв рот рукой.

Его глаза... они были совсем не такими, какими я их помнила. Глубокие, бесконечно грустные и пугающе красные от долгого, изнурительного плача. Кожа Луи стала почти прозрачной, безжизненно–тусклой, лишенной всякого цвета. Он выглядел как призрак самого себя. Было ощущение, что он перестал есть, перестал спать, а лишь кормил свою душу накопленной горечью и слезами.

Неужели это из-за меня? Он стал таким, потому что скучал? Потому что я не звонила, не писала, просто стерла его из своей реальности, стоило мне оказаться в беде? Какая же я эгоистка... Наверное, отец и братья были правы, когда считали, что я думаю только о себе. И я не могла этого отрицать — даже сейчас, глядя на его страдания, я чувствовала укол стыда, который был сильнее физической боли.

Луи вдруг снова начал плакать. Это были не тихие слезы, а тяжелые, судорожные рыдания. Он содрогался всем телом, и в какой-то момент мне стало по-настоящему страшно. Его горе было настолько огромным, что я подумала: он плачет не просто по мне. Он плачет так, будто потерял кого-то самого близкого в этом мире, кого-то, кто был его единственным смыслом. Который был, ближе чем я...

Моя рука сама потянулась к его лицу; я коснулась его щеки, ощущая под пальцами пугающий холод его кожи, и заставила его поднять голову. Мне нужно было, чтобы он посмотрел мне прямо в глаза, чтобы в этом честном зеркале я увидела крупицы правды.

— Луи, посмотри на меня, — взмолилась я, и мой голос дрогнул.

Он подчинился. Его взгляд, затуманенный слезами, с трудом сфокусировался на мне.

— Луи, Боже мой, что случилось? Расскажи мне всё. Почему ты плачешь? Пожалуйста, скажи... — я почти задыхалась от нахлынувшего предчувствия беды.

— Р-роза... я... я очень скучаю по ней... — прошептал он, и каждое его слово было пропитано такой невыносимой горечью, что у меня заныло в груди.

— А? По кем скучаешь? О ком ты Луи?

— По... по И-изабелле...

Мир вокруг нас словно замер. Изабелла. Моя тетя, его мать, подруга моей покорной матери... Женщина, которая была для меня почти второй мамой.

— Что? Изабелла? Ты о тете Изабелле? — я не верила своим ушам. — Но Луи, она твоя мама, почему ты так скучаешь? Она ведь каждый день рядом с тобой, в нашем доме в Париже... Или... или с ней что-то случилось?! Скажи мне!

Луи смотрел сквозь меня, его губы дрожали, и он начал перечислять, словно в бреду:
— Я скучаю по её улыбке... по её силуэту, который каждое утро суетился на кухне, приготавливая мне завтрак. По её булочкам, от которых всегда пахло ванилью и шоколадом... по её голосу, когда она звала меня по утрам...

Боже, что он несет?! Что с тетей Изабеллой? Страх, холодный и липкий, пополз по моему позвоночнику. Я вцепилась в плечи Луи и начала неистово трясти его, пытаясь вырвать из этого транса.

— Луи! Очнись! Что случилось?! Ответь мне! — кричала я, но он будто не слышал.

Он смотрел в одну точку на земле, и его губы продолжали беззвучно шептать: «Булочки... её голос... утро без неё...». Видя, что слова не помогают, я замахнулась и дала ему сильную пощечину. Звук удара эхом разнесся по туманному лесу.

Луи замер. Его голова мотнулась в сторону, и он застыл, словно каменное изваяние.

— Луи! — я сорвалась на крик. — Говори немедленно, что случилось с тетей Изабеллой?! Почему ты молчишь?!

И вдруг в мою голову, как раскаленная игла, вонзилась страшная мысль. В памяти всплыли образы похорон моей матери... та же пустота, та же невозможная тоска. Неужели... может, она умерла? Нет... не может быть! Не смей даже думать об этом, Роза! Но как? Как это могло случиться? Если бы это было правдой, я бы узнала... Папа бы сказал! Он бы обязательно знал, он не мог же скрыть смерть мамину подругу!

— Только не говори мне... — мой голос превратился в едва слышный хрип, — что она умерла...

Луи резко, будто испугавшись моего предположения, вскинул голову. Его глаза округлились от шока, он вцепился в мои руки так сильно, что пальцы впились в кожу.

— Что? Мама умерла? Умерла?! - он смотрел на меня с таким ужасом, будто я была вестником смерти. Он отпустил меня и начал отступать назад, качая головой. — Нет... нет. Мама... мама не умерла! Она не должна умереть! Не должна! У неё нет права умирать! Нет!

Он сорвался на безумный, первобытный крик, который, казалось, разорвал туман в клочья. — Как она могла?! Оставить меня в этом несправедливом мире! Я ненавижу этот мир без отца! Без моей Розы... а теперь еще и без мамы... НЕНАВИЖУ!!!

Он зарыдал навзрыд, закрыв лицо руками. Мое сердце разрывалось на части от этого зрелища.
— Луи, Луи! Успокойся! — я бросилась к нему, пытаясь обнять. — Не умерла твоя мама! Слышишь? И я здесь! Видишь меня? Посмотри на меня, ты не один!

Луи поднял на меня взгляд, полный влажного блеска и немого вопроса.
— Правда? Мама не умерла?

— Ну... ну, я не знаю, — растерянно пролепетала я, — ты ведь сам начал говорить, как скучаешь по ней... и я просто подумала...

В этот момент Луи будто вспомнил что-то важное. Он резко выпрямился, его лицо на мгновение осветилось надеждой, смешанной с безумием.
— Да... да! Мама не умерла, она жива! Она... она же в больнице. Да, точно, в больнице! Я должен быть там!

Он развернулся и бросился бежать прочь по освещенной тропе. Он бежал так быстро, что я не успела даже сделать шаг вдогонку.
— Стой! Луи! Куда ты?! - кричала я вслед его удаляющейся фигуре. — Луи, не оставляй меня!

Но он не обернулся. Его силуэт быстро растворился в серой хмари тумана, и голос мой утонул в пустоте. Я осталась стоять совершенно одна посреди мертвой тишины. И в этот миг лунный свет, который до этого был моей единственной опорой, начал медленно гаснуть. Тьма наступала со всех сторон, жадно пожирая остатки дороги под моими ногами, оставляя меня в полном, абсолютном и ледяном мраке.

Я резко вскинулась на кровати, жадно хватая ртом воздух. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит грудную клетку. В ушах всё еще стоял крик Луи и шум тумана, но реальность ворвалась в сознание вместе с моим собственным вскриком.

— О Аллах! Господи! Ты меня напугала! — раздался совсем рядом звонкий девичий голос.

Я вздрогнула и обернулась. На полу, прямо у края кровати, сидела девушка в аккуратно повязанном платке. Видимо, она всё это время дремала здесь, положив голову на матрас рядом со мной. Она судорожно прижимала руку к сердцу, пытаясь успокоить дыхание.

— Чего ты так кричишь, а?! — выдохнула она, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— П-простите... — пробормотала я, всё еще не понимая, где нахожусь. Сонный туман нехотя отступал.

Она поправила платок, быстро привела себя в порядок и, обернувшись к углу комнаты, громко сказала: — Боже, Али, проснулась твоя бедняжка! Вставай!

Я замерла. Али? Он здесь? Мой взгляд заметался по тесному пространству и наткнулся на кресло в тени. Там лежал какой-то бесформенный горбик, завернутый в тяжелое одеяло. Если бы не слова девушки, я бы никогда не догадалась, что там человек. Но теперь, приглядевшись, я заметила торчащие из-под одеяла длинные ноги. Боже... он спал сидя в кресле? Из-за меня? Неужели он отдал мне свою кровать, а сам мучился всю ночь в этом неудобном положении?

Девушка поднялась на ноги и, улыбнувшись, посмотрела на меня:
— Привет. Проснулась?

Я лишь молча кивнула, чувствуя себя крайне неловко.
— Плохой сон? — сочувственно спросила она.

— Ага... — выдохнула я, вспоминая искаженное лицо Луи.

— Понимаю, — она усмехнулась, — но в следующий раз научись как-нибудь беззвучно просыпаться от кошмаров, хорошо? Напугала меня до смерти!

Она весело рассмеялась, и этот искренний смех немного разрядил обстановку. Я тоже выдавила из себя слабую улыбку.
— Кстати, меня зовут Рейхан, — представилась она, поправляя складки своего фартука.

— Роза.

— О-о, как цветок! — её глаза блеснули. — Очень красивое имя.

— Спасибо.

Рейхан снова повернулась к замершему силуэту в кресле и похлопала в ладоши:
— Али! Вставай уже. Она проснулась, я пойду, ладно? Мне нужно заготовки делать, работа не ждет.

Она снова посмотрела на меня, заговорщицки понизив голос:
— Он очень поздно лег, поэтому, наверное, ему так тяжело встать. Эй, Роза? А давай ты еще раз разок прокричишь, а? Тогда он точно подскочит!

Я опешила. Она что, сумасшедшая? Кричать специально? Видя моё ошарашенное лицо, Рейхан прыснула:
— Да шучу я, шучу!

Она подошла к Али, который до самой макушки закрылся одеялом, пряча лицо, и одним резким движением сорвала его. Али вздрогнул, его тело напряглось, и он медленно, крайне неохотно открыл глаза. Вид у него был совершенно заспанный и потерянный.

— Наконец-то, — констатировала Рейхан. — Али, она встала. Я пошла, ок? Теперь сам за ней присматривай.

Она небрежно бросила одеяло обратно на него. Али поймал его на лету, всё еще тупо и непонимающе глядя на девушку. Рейхан направилась к выходу, но перед тем как закрыть дверь, обернулась ко мне и весело подмигнула. Щелчок замка — и мы остались вдвоем в этой крошечной, пропахшей утренним кофе комнате.

И вот оно — то самое неловкое, тягучее молчание, от которого хочется провалиться сквозь землю. Али отложил одеяло в сторону, еще раз неловко прокашлялся и, наконец, поднялся с кресла. Его движения были скованными, заспанными.

— А... ты проснулась? — бросил он, даже не глядя на меня, будто сам факт моего присутствия на его кровати смущал его до глубины души.

Он подошел к маленькой раковине в углу. Я наблюдала за ним, затаив дыхание. Он включил воду и начал умываться. Сначала руки — тщательно, три раза. Потом лицо — тоже три раза. Я смотрела на это с искренним непониманием. Почему именно три? Ему стало настолько жарко, что он вспотел? Или это какой-то очередной ритуал, смысл которого мне не дано понять? Закончив, он снял с крючка на стене полотенце, вытерся и снова повернулся ко мне.

Подойдя к креслу, он аккуратно сложил одеяло и убрал его в небольшой шкаф, стоявший у стены. Покопавшись на полке, он достал какой-то сверток и, не предупредив, бросил его прямо в меня. Вещи приземлились мне на колени.

— Надень это, — коротко велел Али. — Ты заснула в мокрой одежде, заболеешь. Не волнуйся, они чистые.

Он уже развернулся, намереваясь выйти и оставить меня одну, но я поспешно окликнула его:
— Спасибо. Правда... ты меня очень выручил.

Я улыбнулась ему. Не широко, скорее робко и немного виновато, надеясь увидеть хоть тень ответной эмоции на его суровом лице. Но Али лишь сухо кивнул, коснувшись ручки двери, и вышел, так и не подарив мне ни единой улыбки в ответ. Холодный, непроницаемый чурбан.

Я развернула одежду. Это были мягкие штаны и толстовка. Определенно женские. Пока я переодевалась, скидывая с себя свои старые джинсы и толстовку, которые от грязи и влаги застыли и стали тяжелыми, как кирпичи, в моей голове роились догадки.

Значит, он точно живет здесь. Но откуда у него женские вещи? Мой мозг тут же подкинул неприятный ответ: Рейхан. Та девушка, что разбудила нас... Она его девушка? Так вот из-за кого он отшивает всю школу? «Козел», — зло подумала я, натягивая толстовку, которая всё равно пахла им, а не какой-то другой женщиной.

Но внезапно все мысли об Али и Рейхан вылетели у меня из головы. Сон. Мой жуткий, ненормально реалистичный сон. Луи. Тетя Изабелла. Холодный пот снова выступил у меня на лбу. А что, если это не просто игра воображения? Что, если с тетей Изабеллой действительно что-то случилось, а я тут сижу, переодеваюсь в чужие шмотки и гадаю о чужих романах?

Предчувствие беды сжало горло стальными пальцами. Мне нужно было срочно это проверить. Прямо сейчас. Любой ценой. Мне нужно было позвонить Луи.