Не та Роза

Обращение автора ❤️

Дорогие мои читатели, я знаю, что последние слова и мысли Розы могут вас шокировать. Фразы, полные ненависти и горечи, звучат ужасающе. Вы можете почувствовать к ней гнев или обвинить её в крайнем эгоизме.

Но прежде чем вынести приговор моей героине, я прошу вас заглянуть в её израненную душу.

Это не голос зла, это крик отчаяния. Роза - это девочка, чья вселенная рухнула со смертью матери. В её глазах Селин и этот будущий ребенок - не просто «новая семья», а люди, которые стирают саму память о её маме, лишают её единственной опоры и права на траур.

Её жестокость - это её броня. Когда человеку больно так, что невозможно дышать, он начинает кусаться, как раненый зверь. Она говорит эти страшные вещи не потому, что она монстр, а потому, что это единственный способ защититься от равнодушия отца, который так быстро нашел замену той, кого Роза боготворила.

Почему я всё же люблю Розу?Потому что под этой колючей проволокой ненависти скрывается невероятно преданное и любящее сердце. Она верна памяти матери до последнего вздоха. Она честна в своей боли и не умеет лицемерить. Розе предстоит пройти через огромный путь трансформации, ломать себя и учиться прощать.

Пожалуйста, не отворачивайтесь от неё сейчас, когда она на самом дне. Ведь именно в самой темной ночи начинает зарождаться первый рассвет.

С любовью ваша, Rosé Hasani ✨

Слова Селин о беременности ударили меня в грудь, но не как тяжелый камень, а как искрящийся электрический разряд. Значит, она беременна... Была беременной все это время, пока я задыхалась от ненависти?

Внутри меня что-то окончательно надломилось, и на месте боли выросла ядовитая, уродливая насмешка. Я почувствовала, как уголки моих губ поползли вверх. Я сама не знала, почему, но я рассмеялась. Этот смех был похож на хруст битого стекла - сухой, злой и неестественный.

- Беременна? - я выплюнула это слово, глядя на отца, который прижимал к себе эту женщину. - Отец, вы это серьезно? Вам почти шестьдесят! Вы что, на старости лет решили поиграть в молодого папашу? Вам не стыдно?! Это же просто смешно! Решили сделать ребенка, когда ваши взрослые дети еще не оправились от потери матери?

Я перевела взгляд на Селин. Она выглядела такой жалкой, прижимая руки к животу, и это злило меня еще сильнее.

- А ты? - я почти прошипела ей в лицо. - Думала, что если забеременеешь, то окончательно застолбишь себе место в этом доме? Думала, этот ребенок станет твоим входным билетом в нашу семью? Ты не мать, ты просто инкубатор, который присосался к деньгам моего отца! Неужели ты думаешь, что этот ребенок сотрет память о моей маме? Он всегда будет для меня лишь живым напоминанием о твоей низости!

- Замолчи, Роза! Немедленно закрой рот! - голос отца сорвался на хрип. - Ты не соображаешь, что несешь! Ты уже сделала всё, что было у тебя в этой черной душе! Посмотри, до чего ты дошла!

- Роза, хватит! - выкрикнул Зейн, и я увидела ужас в его глазах. - Прекрати, ты убиваешь её своими словами!

Но я не могла остановиться. Я чувствовала себя фурией, мстящей за всё сразу.

Отец, будто в какой-то момент просто перестав меня замечать, резко повернул голову к дверям и заорал охранникам так, что зазвенели люстры:
- Живо заводите машину! Живо! Чего вы стоите, идиоты?!

Он начал опускаться на колени, чтобы поднять Селин на руки. И этот жест - эта бесконечная нежность, с которой он коснулся её, эта готовность защищать её любой ценой - обожгла меня сильнее огня. Мне стало так обидно, так горько, что я почувствовала себя брошенной, ненужной вещью на этой богатой лестнице.

- Конечно! - закричала я, вцепившись в перила. - Беги, спасай её! Спасай этот плод своего позора! Тебе плевать на меня, тебе всегда было плевать! Ты готов носить на руках ту, что пришла на место моей матери, пока я подыхаю от одиночества прямо перед твоими глазами!

- ЗАМОЛЧИ!!! - взревел отец.

Этот крик был таким страшным, таким первобытным, что я невольно вздрогнула и отшатнулась. Всё в холле на мгновение замерло. Охранники у дверей, братья, служанки - все затаили дыхание. Я никогда не видела отца в таком исступлении.

Селин, почти плача, вцепилась в лацканы его пиджака. Её голос сорвался в едва слышный, дрожащий шепот, полный боли:
- Виктор... Виктор, дорогой... пожалуйста, отвези меня в больницу. Я... я чувствую в животе что-то неладное. Там всё горит... Пожалуйста... Умоляю...

- Да, дорогая, - ответил он, и его голос мгновенно изменился, став до ужаса мягким. - Идем, идем в больницу. Мы спасем его. Не слушай её, она для меня больше никто. Она просто пустое место.

«Пустое место». Эти слова ударили меня прямо в сердце. Я начала медленно спускаться по лестнице, ступенька за ступенькой, не сводя с них глаз. В голове пульсировала только одна фраза, самая страшная, самая ядовитая, которую я копила всю жизнь.

Когда отец уже почти подхватил её на руки, я остановилась в паре метров от них и, глядя ему прямо в затылок, отчетливо и громко произнесла:

- Надеюсь, он уже сдох там, внутри. Надеюсь, ты будешь хоронить его так же, как мы хоронили маму.

Мир взорвался. Селин произнесла своё испуганное «Хоо». Отец вскочил с места с такой скоростью, что я не успела даже моргнуть. В один прыжок он оказался рядом со мной. Его лицо было багровым, вены на шее вздулись, а глаза горели безумным, неуправляемым гневом.

Он замахнулся, его кулак, огромный и тяжелый, летел мне прямо в лицо. Я зажмурилась, ожидая удара, который, казалось, должен был размозжить мне череп. Я чувствовала поток воздуха от его движения. Но удара не последовало.

Отец замер в миллиметре от моей щеки. Его рука дрожала от колоссального напряжения, кулак был сжат так сильно, что костяшки побелели. Он тяжело дышал мне прямо в лицо, его глаза были налиты кровью. Он сдерживал себя из последних сил, борясь с желанием просто уничтожить меня на месте.

В тот бесконечный миг, когда кулак отца застыл перед моим лицом, время в холле словно превратилось в густую, липкую смолу. Воздух взорвался многоголосым криком. Братья, работницы, охранники - все сорвались со своих мест, и этот коллективный вопль «НЕТ!» эхом ударился о высокие потолки. Даже Селин, скорчившаяся на полу от боли, нашла в себе силы вскрикнуть, закрыв лицо руками.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Тепло его дыхания обжигало мою кожу, а от занесенной руки исходила почти осязаемая волна ярости. По щекам, смешиваясь с остатками макияжа, катились горячие, соленые слезы. Я ждала боли. Я ждала, что этот удар наконец поставит точку в моем существовании в этом проклятом доме.

Тишина. Оглушительная, звенящая тишина, в которой было слышно только тяжелое, звериное сопение отца.

Я медленно, преодолевая сковывающий ужас, открыла глаза. Кулак Виктора всё еще вибрировал в паре сантиметров от моей щеки. Его пальцы побелели, вены на лбу были готовы лопнуть. Я посмотрела на эту руку - руку человека, который когда-то качал меня на коленях, а теперь был готов размозжить мне лицо.

- Ты... ты хотел ударить меня? - мой голос прозвучал тихо, надтреснуто, но в нем прорезалась новая, еще более острая сталь. - Поднял руку на собственную дочь ради этой женщины и её нерожденного выродка? Давай, Виктор! Бей! Убей меня, как ты убил память о маме! Докажи всем, что в этом доме больше нет места любви, а есть только твоя похоть и твои кулаки! Ты стал чудовищем, отец. Глядя на тебя сейчас, я понимаю, что Франция была не бегством. Она была спасением от того монстра, в которого ты превратился.

Я видела, как его лицо дернулось, как он боролся с собой, но мне было уже всё равно. я оттолкнула его руку - слабо, но решительно - и, не оглядываясь, пошла к выходу. Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались, но я не позволила себе обернуться.

Я распахнула тяжелые двери и вышла в ночь. Слезы застилали зрение, мир расплывался в огнях фонарей.

- Роза! Остановись! - услышала я за спиной голоса братьев. Зейн и Давид выбежали на крыльцо, пытаясь догнать меня.

- Не смейте! - закричала я, оборачиваясь. Мое лицо, мокрое от слез и искаженное болью, заставило их замереть. - Не подходите ко мне! Вы такие же, как он! Вы молча смотрели, как он стирает нашу прошлую жизнь! Вы предали меня, предали маму! Идите к своему отцу, утешайте его «новую жену», а про меня забудьте! Вы... вы мне больше не братья!

Я бежала к воротам, спотыкаясь и задыхаясь от рыданий. И вдруг, сквозь шум крови в ушах, до меня донесся тонкий, душераздирающий крик.

- Роза! Сестренка, не уезжай! Роза, пожалуйста!

Я замерла у самых ворот. Этот голос... Эмиль. Я развернулась и увидела его. Маленькая фигурка в пижаме бежала по холодной плитке двора. Он был босиком. Его личико было красным от рыданий, волосы растрепаны. Увидев его, я почувствовала, как мое сердце окончательно разрывается на части. Новые, еще более горькие слезы хлынули из глаз.

- Стой! Эмиль, не иди сюда! - прокричала я, выставив руку вперед, когда он был еще в нескольких метрах. - Не ходи за мной, слышишь? Возвращайся в дом! Иначе он и тебя ударит! Он всех уничтожит, Эмиль! Беги назад!

Эмиль что-то прокричал мне в ответ, захлебываясь в рыданиях, его руки тянулись ко мне, но я уже приняла решение. Я не могла остаться. Это место отравляло меня.

Я резко рванула створку ворот, выскочила на улицу и с силой захлопнула их перед самым его носом. Металл лязгнул, отсекая меня от прошлого.

В небе над Стамбулом что-то глухо ворочалось. Тяжелые, свинцовые облака начали громить друг друга, сталкиваясь в неистовом танце. Первые вспышки молний разрезали почерневший небосвод, на мгновение освещая пустую улицу мертвенно-белым светом. Гром ударил так близко, что задрожала земля под ногами.

А потом начался дождь. Как будто чувствуя, что только сейчас произошло, в замке Виктора. Крупные, ледяные капли начали падать на раскаленный асфальт, смешиваясь с моими слезами и смывая с моего лица остатки того, что когда-то было Розой Монклер.

Ледяные струи дождя хлестали меня по лицу, словно продолжая то, что не закончил отец. Я натянула капюшон толстовки пониже, почти до самого носа, стараясь спрятаться от этого мира, от этого города, от самой себя. Мои руки, сунутые в карманы, судорожно сжимались в кулаки, а плечи сотрясались от рыданий, которые я больше не пыталась сдерживать.

Я шла, не разбирая дороги. Стамбул, который я и так знала плохо, превратился в лабиринт из мокрого асфальта, тусклых огней и чужих теней. Я никогда не гуляла здесь пешком, всегда в салоне дорогого авто, за тонированным стеклом. А теперь я была частью этой грязи. Дождь усиливался с каждой минутой, превращаясь в сплошную стену воды. Я промокла до костей; тяжелая ткань толстовки липла к телу, вытягивая последнее тепло, но мне было плевать.

Наверное, они уже там. В стерильной белизне больницы, суетятся вокруг неё, держат за руку, молятся за «наследника». Обида жгла горло сильнее, чем холодная вода. Каждое плохое воспоминание, каждая вспышка гнева, каждая неудача - всё это вело к одному моменту: к смерти мамы. Всё доброе в моей жизни умерло вместе с ней в той проклятой Франции. Я скучала по ней так сильно, что это физически болело в груди, под ребрами. Мама была моим щитом, а теперь я осталась одна под прицелом целого мира. А они... они ждут ребенка. Как они могли? Как отец мог так просто заменить её?

Ливень превратился в настоящий холодный душ. Я чувствовала, как потоки воды стекают по позвоночнику, как хлюпает в кедах. Я огляделась. Кажется, это был какой-то парк, погруженный во тьму. Под ногами был уже не асфальт, а мягкий, чавкающий от влаги газон.

Я остановилась посреди этого пустого, мрачного пространства. Хватит прятаться. Я сорвала капюшон с головы, позволяя ледяным каплям бить прямо в лоб, в закрытые веки. Я подняла лицо к черному небу, подставляя его дождю. Пусть. Пусть он смывает этот стыд, эту ярость. С небес лилась вода, и я дала ей волю, чтобы никто и никогда не смог отличить мои слезы от этого ливня.

Я раскинула руки в стороны, впуская этот холод внутрь. Удивительно, но это принесло странное, болезненное успокоение. Я начала медленно кружиться. Сначала осторожно, пробуя почву под ногами. Раз, два... Мокрые волосы хлестали по щекам. Три, четыре... Я кружилась всё быстрее и быстрее. Мне было плевать, если кто-то увидит меня из окон соседних домов или прохожий примет за сумасшедшую. В этом танце под дождем я наконец-то была свободна от навязчивых мыслей об отце, о Селин, о предательстве братьев.

Я кружилась как ненормальная, теряя ориентацию в пространстве. В какой-то момент грусть навалилась с новой силой, и я зарыдала в голос, продолжая вращаться.
- Мама... - прошептала я, срываясь на крик, который тут же тонул в раскатах грома. - Мама, забери меня отсюда!

И тут мой низкий гемоглобин, о котором постоянно твердили врачи, дал о себе знать. Мир перед глазами вдруг качнулся и поплыл. Несмотря на то, что я не кружилась на предельной скорости, голова пошла кругом так сильно, будто земля ушла из-под ног. В глазах потемнело.

Я не удержала равновесие и тяжело рухнула прямо на промокший газон. В первую секунду я ничего не почувствовала - шок и холод остудили нервные окончания. Но спустя миг обцарапанные зоны начали нестерпимо щипать. Мои ладони, которыми я пыталась затормозить падение, были содраны в кровь об острую траву и мелкие камни, скрытые в земле; грязь забилась под кожу, вызывая пульсирующую боль. Тонкие джинсы не выдержали удара - ткань на коленях с треском порвалась, и я чувствовала, как холодная грязь проникает в раны. Ноги ныли, руки горели огнем от сотен мелких царапин. Только лицо осталось целым, омываемое бесконечным, равнодушным дождем. Щипали ладони.

Лежа в грязи, посреди пустого и темного парка, я чувствовала себя окончательно раздавленной. Сначала из груди вырвался лишь короткий, прерывистый хмык - горькая усмешка над собственной никчемностью. Но уже через мгновение плотину прорвало, и я зарыдала навзрыд. Этот плач был больше похож на вой раненого зверя, который понимает, что охота окончена и спасения нет.

Я зажмурилась так сильно, что в глазах заплясали искры, и дала волю этому рыданию. Мое тело содрогалось от холода и судорог. Я сжалась в комок на мокром газоне, обхватив руками колено. Тонкая ткань джинсов была разорвана, и я чувствовала, как кровь, смешиваясь с дождевой водой и грязью, стекает по голени. Обцарапанные ладони ныли, в ранки попала земля, и эта мелкая, зудящая боль только усиливала общее ощущение катастрофы.

- Почему?! Ну почему?! - выкрикивала я в пустоту, захлебываясь слезами. - Почему это всё происходит со мной? За что ты так со мной, мама? За что ты оставила меня в этом аду?!

Голос тонул в шуме ливня, который, казалось, вознамерился смыть меня с лица земли. Я была одна. Совершенно одна в огромном, чужом городе, брошенная всеми, кого любила. Я чувствовала себя грязной, сломленной и абсолютно ненужной.

Вдруг, сквозь плотную стену воды и собственного плача, до меня донесся звук. Мужской голос. Он был тихим, но отчетливым, и раздался совсем близко - буквально в двух-трех метрах от того места, где я скорчилась на траве.

Я мгновенно замерла. Рыдания застряли в горле, дыхание перехватило. Страх ледяной иглой пронзил позвоночник. Кто это мог быть в такой час в пустом парке? Сердце забилось о ребра, как пойманная птица. «Может, это Зейн? - пронеслась безумная мысль. - Или Давид? Может, отец передумал и послал их за мной?»

Надежда, смешанная с обидой, заставила меня медленно, превозмогая боль в ободранных коленях, обернуться. я смахнула мокрые волосы с лица, вглядываясь в серую пелену дождя.

Но передо мной стоял не Зейн с его холодным взглядом, не Давид с его вечным сочувствием и даже не Эмиль. В неверном свете далекого фонаря, под косыми струями ливня, я увидела знакомый силуэт. Тот, кого я ожидала увидеть меньше всего на свете в эту минуту.

Это был Али.

Я замерла, не в силах даже моргнуть. Весь мир вокруг - с его громом, молниями и предательством отца - вдруг съежился до одной точки, до этого человека, стоявшего передо мной. Али. Он выглядел так сюрреалистично на фоне бушующей стихии, будто вышел из другого измерения, где не существовало хаоса.

Он стоял совершенно спокойно, засунув одну руку в карман брюк, а во второй уверенно держал большой черный зонт. На нем был уютный свитер и свободные джинсы, но больше всего мой взгляд приковал... фартук. Обычный кухонный фартук поверх одежды. Эта деталь была настолько нелепой и домашней в центре ночного парка под проливным дождем, что я на секунду забыла, как дышать. Он что, выбежал прямо из кухни? Бросил всё и кинулся искать меня, едва услышав шум или почувствовав неладное? Или он просто живет где-то рядом и вышел вынести мусор? Мозг отказывался соображать.

- Али?.. - сорвалось с моих губ, едва слышно из-за шума воды.

Мой голос дрожал, в нем была целая гамма чувств: от испуга до безумной, болезненной надежды. Но Али не ответил. Казалось, он даже не слушал мой вопрос, или для него он сейчас не имел никакого значения. Он начал приближаться. Каждый его шаг по хлюпающему газону отдавался пульсацией в моих висках.

Он остановился прямо передо мной, и в то же мгновение ледяной поток, бивший меня по голове, прекратился. Али протянул руку и накрыл меня куполом своего зонта. Это было странное чувство: я всё еще сидела в грязи, мои ноги были в ледяной жиже, но сверху больше не капало. Образовался маленький, замкнутый мир, пахнущий мокрой тканью и чем-то неуловимо теплым, исходящим от него.

Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя себя маленькой, жалкой и окончательно сломленной. Мои глаза, опухшие от слез, жгло. Али же смотрел на меня сверху вниз - его взгляд был тяжелым, непроницаемым, но в нем не было той ярости, которую я видела в глазах отца.

- Встань, - коротко бросил он. Его голос прозвучал сухо, почти приказным тоном.

- Что?.. - я растерянно моргнула, не понимая, как я могу сейчас куда-то двигаться.

- Встань, говорю, - повторил он, и тень легкого раздражения промелькнула на его лице. - Весь газон испортила.

Я всхлипнула, и новая порция слез покатилась по щекам. Пф. Что? Газон? Его волновала трава, когда я умирала изнутри?

- Я не могу... - я указала дрожащей, обцарапанной рукой на свою ногу, где сквозь дыру в джинсах виднелась кровь вперемешку с землей. - Моя нога... она сильно болит... я упала.

Я ожидала, что он начнет охать, поможет мне, поднимет на руки, как отец поднимал Селин. Как я могла додуматься до этого? Он же мусульман, не может трогать, таких как я. Ему запрещено. Но Али лишь слегка прищурился. Он чуть понизил зонт, так, чтобы я могла дотянуться до его ручки, не вставая в полный рост.

- Держи за зонт и попробуй встать.

Я смотрела на него, хлопая мокрыми, отяжелевшими от воды и слез ресницами, и совершенно не понимала, что происходит. В голове всё еще стоял крик отца, а тело бил озноб, но здесь, под куполом черного зонта, время словно завязалось в узел. Я медленно, неуверенно протянула свою дрожащую, испачканную в земле руку к зонту. Али, заметив мою нерешительность, чуть сдвинул свою ладонь выше по металлической ручке, освобождая мне место снизу, чтобы я могла ухватиться.

Наши пальцы не соприкоснулись, но я чувствовала исходящее от него тепло, которое казалось почти невозможным в этот ледяной вечер. Вцепившись в холодную палку зонта, я начала медленно, превозмогая жгучую боль в ободранных коленях, подниматься с мокрой травы. Али не тянул меня вверх, он просто замер, превратившись в живую опору, давая мне возможность опереться на зонт и на его невидимую силу.

В этот момент мы оказались совсем близко. Я впервые видела его так долго и так пристально. Его глаза были не просто темными - они были цвета крепкого кофе или горького шоколада, глубокие, темно-карие, почти сливающиеся со зрачками. В этой глубине не было жалости, которая бы меня унизила, но было что-то такое, от чего мое бешено колотящееся сердце вдруг начало замедлять свой бег. Под этим взглядом мне впервые за вечер стало не так страшно.

Я уже почти выпрямилась, балансируя на дрожащих ногах, как вдруг небо над нашими головами буквально раскололось. Прогремел гром - такой мощный и внезапный, что земля под ногами, казалось, содрогнулась. От неожиданного испуга я вскрикнула и пошатнулась, теряя равновесие. Мокрая обувь скользнула по грязному газону, и я уже приготовилась к новому падению в жижу.

Но падения не случилось. На удивление быстро Али перехватил меня. Его свободная рука, до этого покоившаяся в кармане, мгновенно взметнулась и крепко обхватила мою руку выше локтя, удерживая на месте.

- Эй, осторожно! - негромко, но властно произнес он.

Его пальцы сжали мою руку сквозь мокрую ткань толстовки, и этот жест был настолько уверенным, что я мгновенно выпрямилась, чувствуя, как страх отступает перед его твердостью. Я стояла, тяжело дыша, и смотрела в его карие глаза, не в силах вымолвить даже слова благодарности.

Будто осознав, что он всё еще держит меня, Али резко изменился в лице. Между нами промелькнула едва уловимая искра неловкости. Он тут же, почти грубо, отдернул свою руку, словно обжегся, и снова спрятал её, восстанавливая между нами ту невидимую стену, которую сам же на секунду разрушил.

Неловкость повисла между нами тяжелее, чем пропитанная водой одежда. Я чувствовала, как горят мои щеки, и это было странно - гореть от смущения, когда всё тело пробивает ледяная дрожь.

- Э... а, ну, с-спасибо, - быстро выпалила я, запинаясь на каждом слоге. Мой голос звучал жалко, он дрожал не то от холода, не то от того странного электричества, которое возникло, когда его пальцы сжали мое плечо.

Али отвел взгляд в сторону, и мне показалось, что на его скулах проступил едва заметный румянец? Хотя в темноте парка это было трудно разобрать.

- А, эм, не за что, - так же быстро и отрывисто отозвался он, поправляя воротник своего свитера свободной рукой.

Я почувствовала, как эта внезапная неловкость Али передается и мне, становясь почти осязаемой. Пытаясь хоть как-то разорвать этот момент, я испуганно, словно коснулась раскаленного железа, отпустила ручку зонта. Я не подумала, что он может потерять равновесие. Зонт тут же накренился, готовый рухнуть прямо в грязь и снова подставить меня под карающий ливень.

Али в последний момент, проявив чудеса реакции, едва удержал зонт от падения. Он схватил его у самого основания, его движения были резкими, но в то же время какими-то забавными в этой своей суете. Я замерла, глядя на него во все глаза. Я никогда не видела Али такого. Всегда собранный, всегда немного отстраненный или суровый, сейчас он выглядел... «милым»? Это слово совершенно не вязалось с его образом, но именно оно пронеслось у меня в голове. В этом его мимолетном замешательстве было что-то такое человечное, что заставило мою ненависть к миру на секунду отступить.

Он откашлялся, возвращая себе привычное самообладание, хотя в глазах всё еще плясали тени недавней неловкости. Али поправил зонт так, чтобы он снова надежно укрывал нас обоих, и посмотрел на меня уже серьезнее.

- Ну, тогда идем, - сказал он, кивнув головой в сторону выхода из парка.

Я растерянно моргнула, чувствуя, как мокрая прядь волос липнет к губам.

- Куда? - выдохнула я, не представляя, куда мне теперь идти, когда двери отцовского дома закрыты, а за ними осталась вся моя жизнь.

Али посмотрел на мой порванный джинс, на дрожащие плечи и ответил просто, как нечто само собой разумеющееся:

- В пекарню.