Глава 50. Сердцевидный леденец.
Давид
Когда Роза скрылась за дверями общежития, я тяжело вздохнул и опустился на скамейку, чувствуя, как адреналин после быстрой езды постепенно сменяется легкой усталостью. Вечер определенно переставал быть томным. Я вытянул ноги, глядя на темные кроны деревьев, и подумал о том, во что на этот раз ввязалась моя сестренка. Она всегда была магнитом для неприятностей, но эта её внезапная «миссия спасения» подруги пахла чем-то более серьезным, чем обычный девичий каприз.
Я огляделся вокруг, вслушиваясь в ночные звуки сада. Тишина была обманчивой. Неподалеку, в тени огромного платана, я заметил высокий, атлетичный силуэт. Парень стоял ко мне спиной, прижимая телефон к уху, и не сводил встревоженного взгляда с окон общежития. Его поза была напряжена, как струна, а свободная рука нервно сжимала край куртки.
Внезапно он резко отнял телефон от уха и почти выкрикнул в пустоту:
— Какому черту?!
Этот голос я узнал бы из тысячи. Резкий, уверенный, с характерными властными нотками. Это был Рашид-Али. Мой капитан в футбольной команде, парень, с которым мы съели не один пуд соли на поле, мой ровесник и, пожалуй, единственный человек, чьему авторитету я подчинялся без лишних споров.
Я быстро поднялся со скамейки и направился к нему.
— Рашид?
Он резко обернулся, его лицо в свете фонаря выглядело сосредоточенным и мрачным, но, увидев меня, он на мгновение опешил.
— Давид? — он нахмурился, убирая телефон в карман. — Ты что тут делаешь?
Я усмехнулся, засунув руки в карманы.
— Да так, сестренку жду. У нее тут какие-то срочные дела государственной важности, — я кивнул на здание, а потом прищурился, разглядывая его. — А ты почему тут? Насколько я помню, ты в общежитии не живешь, и твой дом совсем в другой стороне.
Рашид-Али замялся, что было для него совершенно нехарактерно. Обычно он отвечал четко и по делу, как на установке перед матчем.
— Кое-кого жду, — коротко бросил он, стараясь выглядеть невозмутимым.
Я огляделся вокруг, и мой взгляд упал на край скамейки, где лежал скромный, но очень изящный букет цветов. В ночной тишине он выглядел почти инородным предметом в руках капитана футбольной команды. Пазл в моей голове сложился мгновенно, и меня осенило.
— А-а... — я протянул, чувствуя, как на лицо наползает широкая ухмылка. — Так ты к своей девушке пришел, да? Капитан решил сменить бутсы на романтику?
Рашид проследил за моим взглядом, посмотрел на букет и вдруг как-то странно стушевался. Он смущенно улыбнулся — впервые на моей памяти — и отвел взгляд в сторону темных кустов.
— Да нет... ну да... Боже, что я несу? — он потер затылок, явно пытаясь подобрать слова. — Ну, я имел в виду, что я жду девушку, которая пока мне не девушка. Теперь понял? У меня ведь никогда не было девушки, ты сам знаешь. Я просто... не знал, как это делается.
Я не выдержал и негромко рассмеялся, хлопнув его по плечу. Наблюдать за тем, как Рашид-Али превращается в робкого влюбленного подростка, было бесценно.
— Ну да, я знаю твою позицию, — сказал я, продолжая улыбаться. — Но я просто подумал: вдруг ты тайно встречаешься с кем-то, даже мне об этом не рассказав.
— Да брось, — Рашид махнул рукой, пытаясь вернуть себе привычный невозмутимый вид. — Я ничего от тебя не скрываю. Просто всё так быстро закрутилось, что я сам еще не успел осознать.
Я усмехнулся, прислонившись к холодному стволу платана.
— И кстати, почему ты тут так злился и кричал? Я тебя по голосу узнал еще до того, как подошел. Кому предназначалось то грозное «какому черту»?
Рашид тяжело выдохнул, и я заметил, как он снова бросил нервный взгляд на темный фасад общежития.
— А-а, это... Просто я очень волнуюсь, Давид. Волнуюсь за неё до тошноты. Она еще полчаса назад написала, что идет, а её всё нет. Представляешь, я от этого мандража даже в магазин обратно успел сбегать, потому что в первый раз букет там на прилавке оставил. Мозги совсем набекрень.
— Понятно... — я протянул, всё больше забавляясь этой ситуацией. — И кто же она? Ты мне про неё ни разу не заикался, а говоришь еще, что ничего не скрываешь!
Рашид на мгновение замер, а потом произнес таким тоном, будто признавался в чем-то сокровенном и пугающем одновременно:
— Да я недавно в неё влюбился... до безумия, Давид. Просто накрыло с головой.
— Боже, какой же ты смазливый стал! — я рассмеялся, пихнув его кулаком в плечо. — И кто же эта таинственная леди, раз сумела влюбить в себя самого непробиваемого капитана школы?
Рашид снова смущенно улыбнулся и отвел взгляд, но внезапно его лицо изменилось. Он замер, его глаза округлились, а зрачки расширились, будто он только что вспомнил о чем-то по-настоящему страшном или осознал какую-то катастрофическую ошибку.
— Что такое? — я напрягся, видя его реакцию.
— Ты ведь только что сказал, что ждешь сестренку? — медленно, почти шепотом спросил Рашид.
— Ну да, жду. А что тебя так смутило?
— А твоя сестренка — это была Роза? Та самая, что приходила в тот раз к нам на стадион? — его голос стал подозрительно тихим.
— Ну... и? — я вскинул бровь, не понимая, к чему он клонит.
Рашид зажмурился на секунду, а потом посмотрел на меня с таким видом, будто готовился к смертной казни.
— Давид... прости, конечно. Я уже представляю, как ты будешь злиться на меня. Может, ты меня даже возненавидишь после этого или просто перебьешь здесь же...
— Рашид, что ты несешь? — я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — С какой стати мне тебя бить или ненавидеть? Ты мой друг, в конце концов.
Рашид сглотнул, судорожно сжимая в руке букет.
— Ну... Кажется, та девушка, в которую я безумно влюбился... это... — он замялся, подбирая остатки мужества.
Я выжидающе смотрел на него, требуя взглядом немедленного продолжения. Пауза затянулась до невозможного.
— Это Роза, — наконец выдохнул он. — Твоя сестра.
Воздух в легких будто превратился в свинец. Я смотрел на него и не верил своим ушам. Мир на секунду замер.
— Чего? Ты же шутишь сейчас, да? Это такой прикол? — я ждал, что он сейчас рассмеется, но его лицо было серьезным как никогда.
— Нет, — отрезал он.
— Роза? — переспросил я, чувствуя, как внутри начинает закипать уже совсем другое чувство.
— Ага.
— Ты с ума сошел, да?! — я сделал шаг к нему, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. — Ты влюбился в мою сестренку, даже зная, что она — моя кровь?! Ты понимаешь, во что ты вляпался?
— Давид, постой! — Рашид вскинул руку. — Я не знал сначала, что она твоя сестра! Мы познакомились в школе, понимаешь? Она ведь из моей параллели, мы вместе играем в спектакле, я рассказал же... я понятия не имел о вашей фамилии в тот момент!
— Постой... у меня это в голове не укладывается, — я потер виски, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Мой лучший друг и моя сестра. Это было за рамками всех моих планов.
— Давид, я понимаю, каково это — услышать такое от друга, — Рашид посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде была та самая твердость, за которую я его уважал. — Но ты ведь в курсе, что не заставишь меня разлюбить её? Даже если ты сейчас меня здесь закопаешь под этой ивой.
— Ты чертов Рашид!... — я выругался сквозь зубы, отходя на пару шагов. Я начал лихорадочно соображать, прокручивая в голове наш недавний диалог с Розой на мотоцикле. И тут картинка сложилась. — Оказывается, это ты... тот парень, о котором Роза мне рассказала?
Рашид-Али вдруг весь преобразился. В его глазах вспыхнула надежда, такая яркая, что мне стало почти неловко.
— Роза рассказала обо мне тебе? Правда? — он сделал шаг навстречу, его голос дрожал. — Значит... значит, наши чувства взаимны? И что она сказала? Говори, не тяни!
Я посмотрел на него с сочувствием, смешанным с яростью.
— Даже не мечтай о взаимной любви с моей сестрой, Рашид. Она сказала, что ты должен поговорить о своих чувствах с её подругой, как я понял.
— С подругой? — Рашид замер, и его лицо вытянулось от непонимания. — При чем тут подруга?
— Да, — я хмыкнул, чувствуя, как нелепость ситуации достигает пика. — И Роза сюда пришла именно ради того, чтобы поддержать эту самую подругу. Та якобы не решается на разговор или стесняется одна. Боже, я и не знал, что у сегодняшних девушек еще остался какой-то стыд, что им нужны группы поддержки для свиданий.
Рашид стоял совершенно ошарашенный, переводя взгляд с меня на общежитие и обратно.
— Я не понимаю... какая еще подруга? О чем ты говоришь, Давид? Я ведь ясно признался Розе в письме! Я дал его ей в собственные руки, глаза в глаза! Я был на седьмом небе от счастья, когда она согласилась вечером поговорить об этом со мной.
Я потер переносицу, чувствуя, как в голове начинает пульсировать легкая боль от этого нагромождения тайн. Ситуация закручивалась в такой тугой узел, что даже мои футбольные комбинации по сравнению с этим казались детской забавой.
— Стой, — я поднял руку, призывая Рашида к тишине. — Теперь я вообще ничего не понимаю. Зачем тогда Роза сказала мне, что именно ее подруга должна выйти с тобой поговорить в сад? Она же буквально вырвала это разрешение у отца, притащила меня сюда на мотоцикле Зейна, только чтобы «поддержать» какую-то там бедняжку, которая якобы лишится чувств при виде тебя.
Рашид нахмурился, его взгляд заметался по освещенным окнам.
— Почему-то я Розу не вижу, — произнес он с тревогой. — Где она?
— В общежитии, — я кивнул в сторону входа. — Ее только что позвала та самая подруга. Сообщила, что у нее там какой-то форс-мажор или катастрофа мирового масштаба. Роза сорвалась с места так, будто там пожар.
Рашид-Али на мгновение замер, переваривая информацию, а потом его лицо просветлело, хотя тень сомнения всё еще лежала на лбу.
— Так вот почему Роза сказала, что приведет Дефне с собой... Я подумал, что она просто стесняется идти на встречу со мной наедине.
— Стесняется? — я не выдержал и издал короткий смешок. — Слушай, Рашид, «стесняться» — это последнее, что сделает Роза, даже если в мире больше никаких других чувств не останется. Моя сестра скорее пойдет на таран, чем опустит глаза. И что, имя этой подруги — Дефне? Странное имя.
— Да не, милое имя же, — мягко возразил Рашид, и я впервые увидел своего капитана таким... умиротворенным. — И да, это она, если я всё правильно понял. Она мусульманка. Знаешь, я никогда не видел ее волос, но, честно говоря, очень хотелось бы...
Я посмотрел на него с легким прищуром.
— А-а, так она в хиджабе. Понятно, почему Роза так вцепилась в эту дружбу.
— Ты знаешь, как оно называется? — удивился Рашид, посмотрев на меня.
— Разумеется, знаю, — я усмехнулся, вспомнив утренние сборы дома. — Моя мачеха Селин ведь тоже мусульманка. Я тебе про это рассказывал раз сто, неужели ты всё мимо ушей пропускал?
Рашид виновато пожал плечами, перебирая пальцами стебли цветов в букете.
— Да я как-то... забыл уже, наверное. В голове только тренировки были. И кстати, Давид, — он хитро посмотрел на меня, заметив, что я больше не сжимаю кулаки. — Вижу, ты уже не так сильно на меня злишься? Даешь свое благословение?
Я фыркнул, скрестив руки на груди, и постарался вернуть лицу суровое выражение, хотя внутри меня уже разбирал смех от нелепости происходящего.
— Размечтался! Я всё еще зол на тебя. Друг называется — решил за моей спиной окрутить мою младшую сестренку.
Рашид-Али только хмыкнул, зная, что я отходчивый.
— Ну, злись-злись. Только помни, что я лучший защитник, которого ты знаешь, так что Роза будет в надежных руках. И когда она выйдет?
— Не знаю, — я посмотрел на часы. Времени почти не осталось. — Она велела мне ждать здесь и не двигаться с места. Сказала: «Стой и дыши через раз».
Рашид посмотрел на дверь общежития с восхищением, которое даже не пытался скрыть. — Ах, какая же она смелая... Старшего брата в руках держит, как хочет. Как же можно не любить её за этот характер?
— Фу-у, Рашид! — я демонстративно скривился. — Какие жидкие слова, меня сейчас стошнит от твоей романтики. Но... — я замолчал на секунду, глядя на его сияющее лицо. — Но с тобой я, пожалуй, соглашусь. Сестренка у меня и правда огонь.
И мы оба не выдержали — тишину ночного сада разорвал наш дружный, искренний смех.
Смех постепенно затих, оставив после себя странное послевкусие. Я посмотрел на Рашида, который всё еще сжимал этот злосчастный букет, и в моей голове снова начали щелкать шестеренки. Слишком много нестыковок для одного вечера.
— Но, Рашид, — я посерьезнел, подавшись чуть вперед, — давай рассуждать логично. Кому именно ты признался? В письме ведь было твое имя? Не может же быть, чтобы Роза вот так просто, прочитав признание от тебя, вдруг решила, что ты хочешь поговорить с её подругой. Она не настолько глупая, чтобы перепутать адресата в собственном письме.
Рашид нахмурился, и его лицо стало жестким, как на поле перед важным пенальти. Он медленно покачал головой.
— Я думаю... думаю, кто-то еще влюбился в Розу. Кто-то, кто узнал о моем плане. Этот человек мог просто подменить письмо, чтобы Роза не узнала о моих чувствах и чтобы мы не были вместе. Понимаешь? Он мог подкинуть ей другой текст, вставив туда имя первой попавшейся, рандомной девушки, которая пришла ему в голову.
Я присвистнул. Это уже попахивало дешевым сериалом, но в нашей жизни и не такое случалось.
— И кто это может быть? У тебя есть враги, о которых я не знаю?
— Я пока не уверен до конца, — Рашид сжал кулаки, — но у меня уже есть один кандидат.
— Кто? — я прищурился, ожидая услышать имя кого-то из нашей компании.
— Мусульманин, — коротко бросил Рашид, и в его голосе проскользнул холод. — Ты его наверняка не знаешь, его зовут Али. Но знаешь, Давид... меня грызет другое. Если Роза так легко согласилась на то, чтобы я поговорил с Дефне... если она сама организовала эту встречу для подруги... значит ли это, что я ей абсолютно безразличен? Неужели она даже не заподозрила, что цветы могут быть для неё?
Его голос дрогнул в конце, и я увидел в глазах капитана настоящую боль. Я хотел было что-то ответить, подбодрить его или снова съязвить, но в этот момент мой карман взорвался настойчивой, резкой мелодией. Я вздрогнул от неожиданности и вытащил телефон. Экран светился, отображая имя, которое заставило меня мгновенно подобраться.
— Подожди, — бросил я Рашиду, жестом призывая его к молчанию. — Я сейчас ей отвечу. Это важно.
— Это Роза?! — Рашид тут же вскочил со скамейки, впившись в меня взглядом, полным надежды. — Она выходит? Что-то случилось?
Я бросил на него быстрый, тяжелый взгляд и покачал головой, чувствуя, как холодный пот выступает на затылке.
— Да нет... Ты ведь сам прекрасно знаешь, кто это. Только один человек может звонить мне с таким напором в это время.
Рашид, кажется, всё понял по моему лицу. Его плечи поникли, и он нехотя сел обратно на скамейку, снова уставившись на свой букет, который в лунном свете казался почти серым. Я отошел в сторону, к густым зарослям кустарника, чтобы наш разговор не был услышан, и нажал кнопку приема, прикладывая трубку к уху.
Рашид-Али остался сидеть на скамейке.
Роза
Я ворвалась в комнату, едва не сорвав дверь с петель. Запах в номере стоял тяжелый, удушливый: смесь дешевого сладкого парфюма, терпкого перегара и чего-то еще — металлического, как запах крови. Дефне сидела на полу у кровати, прижимая к груди полотенце, и её глаза, полные слез, лихорадочно блеснули, когда она увидела меня.
Но всё мое внимание было приковано к Софи.
Она сидела на краю постели, ссутулившись так, будто её позвоночник превратился в хрупкое стекло. Это не была та Софи, которую я знала. Где та дерзкая девчонка, которая еще вечером крутилась перед зеркалом, выбирая самое вызывающее платье? Передо мной была тень. Волосы, обычно идеально уложенные, превратились в спутанное гнездо, в котором застряли какие-то соринки. На щеке багровела рваная царапина, а левый глаз заплыл жуткой синевой. Но страшнее всего были её губы — искусанные, распухшие, в запекшейся крови.
— Софи! — я упала на колени рядом с ней, хватая её за холодные, мелко дрожащие руки. — Боже мой, Софи, посмотри на меня! Что случилось? Кто это сделал с тобой?
Дефне всхлипнула, пытаясь приложить мокрое полотенце к её лбу.
— Она пришла такой десять минут назад, Роза... Она почти не говорит, только мычит что-то... Софи, пожалуйста, скажи нам имя! Это тот парень из клуба? Тебя кто-то ударил?
Я чувствовала, как внутри меня закипает ледяная ярость. Я была готова прямо сейчас сорваться с места, найти того ублюдка, который посмел поднять на неё руку, и уничтожить его.
— Софи, не молчи! Мы должны знать! Мы вызовем полицию, мы...
Софи медленно подняла голову. Её взгляд был расфокусированным, блуждающим, полным какой-то дикой, нечеловеческой тоски. Она посмотрела на нас, и по её изуродованному лицу потекли новые слезы, оставляя чистые дорожки на грязной коже. Её плечи затряслись в беззвучном рыдании.
— Я... — её голос был похож на хруст сухих листьев. Она судорожно вздохнула, хватая ртом воздух, будто тонула. — Я... хочу замуж.
Мы с Дефне замерли, переглянувшись. Это было последнее, что мы ожидали услышать от пьяной, избитой девушки.
— Что? — прошептала я, подаваясь ближе. — Софи, о чем ты? О каком замужестве ты говоришь? Ты бредишь?
— Я хочу замуж... — повторила она громче, и в её голосе прорезалась истерическая нотка. Она начала раскачиваться из стороны в сторону, обхватив себя руками за плечи, там, где под кожей виднелись темные пятна от чужих пальцев. — Я хочу быть под защитой... чтобы никто больше... чтобы никогда... Роза, Дефне, вы не понимаете! Я так устала быть ничьей! Я хочу, чтобы был кто-то, кто убьет за меня... Кто закроет дверь и не пустит эту грязь внутрь!
Она сорвалась на крик, переходящий в надрывный плач. Она хватала нас за одежду, её пальцы впивались в мою куртку с отчаянной силой.
— Выдайте меня замуж! За кого угодно! Только чтобы это закончилось! Пожалуйста!
Я прижала её к себе, чувствуя, как её бьет крупная дрожь. Сердце обливалось кровью. Я понимала, что за этим странным, абсурдным желанием скрывается невыносимая боль и унижение, которые она только что пережила там, в ночном городе. Она хотела спрятаться, забиться в нору, сменить имя и жизнь, лишь бы стереть из памяти последние несколько часов.
Дефне плакала в голос, закрыв лицо руками. А я сидела на полу общежития, баюкая избитую подругу, и понимала, что наши «детские» проблемы с письмами, братьями и тайными свиданиями только что сгорели в пепле этой чужой, настоящей трагедии.
Запах в комнате стал невыносимым — едкая смесь перегара, дешевого табака, принесенного с улицы, и металлического привкуса крови, запекшейся на разбитых губах Софи. Я сидела на краю её кровати, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику. Дефне металась по комнате, её руки дрожали так сильно, что она не могла удержать стакан с водой, и тот то и дело звякал о края раковины.
Софи выглядела как сломанная кукла, которую бросили в пыль, а потом неумело пытались починить. Её изысканное платье, над которым она дрожала еще днем, было порвано у плеча, обнажая бледную кожу с красными полосами — следами грубых пальцев. Она всё еще раскачивалась, её глаза были широко открыты, но в них не было жизни, только липкий, первобытный ужас.
— Софи, пожалуйста, — прошептала я, пытаясь заглянуть ей в лицо, — кто это был? Назови имя. Ты же знаешь, я... мой отец, мои братья... они из-под земли его достанут.
Но Софи будто не слышала. Она снова начала всхлипывать, и эти звуки были похожи на скулёж раненого зверя.
— Я хочу замуж, Роза... — её голос сорвался на хрип. — Понимаешь? Чтобы был дом... крепкие двери... Чтобы никто не мог просто так подойти на улице... Чтобы был кто-то один, кому я буду принадлежать, и он будет меня прятать. Я так устала быть для всех просто «красивой девчонкой из бара». Я хочу... я хочу исчезнуть за чьей-то фамилией.
— Ты бредишь, Софи, это просто шок, — я пыталась её обнять, но она вдруг резко выпрямилась, её лицо побледнело до синевы.
Внезапно её дыхание стало прерывистым и шумным. Она судорожно схватилась за горло, и я поняла, что сейчас произойдет.
— Дефне, таз! Быстро! — крикнула я.
Дефне едва успела подставить пластиковую емкость, как Софи согнулась пополам. Её начало тошнить — мучительно, долго, до желчи. Вся та фальшивая «веселая» жизнь, которую она вливала в себя в клубах, теперь выходила наружу самым уродливым образом. Я крепко держала её за плечи, чувствуя, как под пальцами перекатываются её острые лопатки. Она была такой хрупкой, такой жалкой в этот момент.
Когда приступ закончился, Софи бессильно откинулась на подушки. Лицо её стало серым, губы посинели еще сильнее. Она едва дышала, а по щекам всё так же катились слезы, смешиваясь с размазанной тушью. Она немного успокоилась, но эта тишина пугала меня больше, чем её крики о замужестве. Это была тишина полного истощения.
— Нам нужно её умыть, — тихо сказала я Дефне, которая стояла бледная как полотно. — Принеси чистую воду и ту мазь из моей аптечки. Мы должны привести её в порядок, пока она не впала в забытье.
Я смотрела на Софи и понимала, что эта ночь навсегда разделила нашу жизнь на «до» и «после». Там, в саду, ждал Давид. Там наверно ждал Рашид-Али. А здесь, в четырех стенах, рушилась судьба человека, который просто хотел немного свободы, а получил жестокий урок.
— Роза, — Дефне тронула меня за плечо, её голос дрожал. — А если... если это повторится? Если тот, кто сделал это, придет сюда?
Я посмотрела на дверь, за которой скрывался коридор, а за ним — ночной парк и мой брат на мощном мотоцикле.
— Пусть только попробует, — отрезала я, чувствуя, как во мне просыпается та самая фамильная ярость, которую я так ненавидела в отце. — Пусть только попробует подойти к этой двери.
Я вышла из комнаты, стараясь закрыть дверь как можно тише, чтобы не потревожить тот зыбкий, болезненный сон, в который наконец провалилась Софи. В коридоре общежития стояла гулкая, мертвая тишина, прерываемая лишь жужжанием старой люминесцентной лампы под потолком. Каждый мой шаг по линолеуму отзывался в ушах грохотом, а перед глазами всё еще стояло избитое лицо подруги и её бессвязные мольбы о защите.
В кармане снова завибрировал телефон. Экран вспыхнул, ослепив меня в полумраке. Давид.
— Да, — ответила я шепотом, едва сдерживая дрожь в голосе.
— Роза, ты где пропадаешь?! — голос брата в трубке был напряженным и резким, лишенным его привычной веселости. — Отец звонил уже трижды. Он места себе не находит, Селин его накручивает, и если мы не будем дома через десять минут, он поднимет на ноги всю полицию города! Спускайся немедленно, или я сам за тобой поднимусь!
— Иду, Давид... Я уже иду, — выдохнула я и отключилась.
Я спускалась по лестнице, и каждая ступенька казалась мне бесконечной. Тяжесть увиденного давила на плечи, словно я сама несла на себе всё горе Софи. Мысли путались: как я смогу сейчас сесть на мотоцикл, шутить или просто молчать, когда там, наверху, разбита чья-то жизнь? Но я знала характер Виктора — если я не появлюсь сейчас, пострадают все, включая Давида, который и так рискнул ради меня многим.
Я толкнула тяжелую входную дверь общежития. Ночной воздух, пахнущий сыростью и пылью, ударил в лицо, немного приводя в чувство. Я пошла вглубь сада, туда, где в тени старой ивы мы оставили мотоцикл. Путь казался мне чужим, будто за те полчаса, что я провела в комнате, мир вокруг изменился, стал холоднее и враждебнее.
Впереди показалась знакомая площадка. Под тусклым светом фонаря, пробивавшимся сквозь листву, я увидела одинокую фигуру. На скамейке, ссутулившись и опершись локтями о колени, сидел Давид. Он вертел в руках свой шлем, глядя куда-то в пустоту перед собой. Его поза была непривычно мрачной, вся та легкость, с которой он шутил по дороге сюда, испарилась без следа.
Я замерла на мгновение, оглядывая пространство вокруг него. Сердце почему-то кольнуло от странного предчувствия. Сад был пуст. Тишина вокруг стала абсолютной, нарушаемой лишь далеким гулом автострады. Ни у ивы, ни в тени кустов, ни рядом с братом не было никого.
Рашид-Али не было, он не пришел.
Я медленно приближалась к скамейке, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Шум листвы над головой казался шепотом свидетелей, которые знали правду, но хранили молчание. Давид поднял голову, и в свете фонаря его лицо на миг показалось мне чужим — слишком серьезным, лишенным той привычной беззаботной искры, которую он носил как щит.
Я огляделась по сторонам еще раз. Тени под плакучей ивой были неподвижны. Никто не вышел мне навстречу, никто не окликнул по имени. Пустота сада давила на виски.
— Сюда какой-то парень не пришел? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Я искала глазами хотя бы малейший след пребывания Рашида-Али: оброненный листок, примятую траву или хотя бы, забытый букет?
Давид посмотрел мне прямо в глаза, и на мгновение мне показалось, что он что-то скрывает, или, наоборот, видит меня насквозь. Он помедлил, а затем коротко бросил:
— Да нет, никого не видел. Только я, деревья и пара голодных комаров.
Ложь это была или правда? Я не знала. В голове всё перемешалось: избитая Софи, испуганная Дефне и Рашид, который обещал быть здесь. Неужели он струсил? Или письмо действительно предназначалось не мне? Сейчас у меня не было сил разгадывать эти загадки.
— Поехали, — глухо сказала я. — Отец нас убьет.
Мы молча подошли к мотоциклу. Давид завел мотор, и этот резкий звук ворвался в тишину сада, разбивая её вдребезги. Я запрыгнула на сиденье, обхватив брата за талию, и мы сорвались с места. Ночной ветер бил в шлем, пытаясь выветрить из моей головы запах комнаты Софи, но я всё еще чувствовала его на своей одежде.
По дороге, когда мы уже выехали на освещенную трассу, Давид слегка повернул голову, стараясь перекричать гул ветра:
— Роза! Что там произошло в общежитии? Что с твоей подругой? Ты выглядела так, будто привидение увидела!
Я сильнее прижалась к его спине, зажмурившись. Рассказать ему сейчас — значило признать, что мир за пределами нашего особняка жесток и грязен. Значило вызвать бурю, к которой я была не готова.
— Ничего страшного не произошло! — выкрикнула я в ответ, стараясь звучать убедительно. — Обычная девичья драма, Давид! Она просто поссорилась с парнем и устроила истерику на пустом месте! Всё уже в порядке!
Давид ничего не ответил, лишь прибавил газу, но я чувствовала, что он мне не до конца поверил.
Вскоре он сбавил скорость и свернул к ярко освещенной витрине круглосуточного маркета.
— Нам нужно зайти, — бросил он, глуша мотор. — Я обещал Эмилю купить что-нибудь вкусненькое. Малыш просил что-то особенное, не хочу возвращаться с пустыми руками, а то он весь дом поднимет своим нытьем.
Я слезла с мотоцикла, чувствуя, как дрожат колени. Яркий неоновый свет магазина после тьмы сада и мрака комнаты c Софи казался невыносимо болезненным. Мы вошли внутрь, и я побрела вслед за Давидом между стеллажами, бездумно глядя на пестрые обертки шоколада и коробок с печеньем, в то время как в моей голове всё еще звучал надрывный голос Софи: «Я хочу замуж... только чтобы это закончилось...»
Мы вышли из яркого, пахнущего пластиком и выпечкой магазина, и ночной воздух Стамбула снова сомкнулся вокруг нас. В руках у Давида шуршал пакет с какими-то засахаренными фруктами и редкими сладостями — Эмиль всегда знал, что просить, и Давид никогда не мог отказать нашему младшему брату. Но для меня этот пакет казался неподъемным грузом, словно в нем лежали не конфеты, а все тайны сегодняшней ночи.
Обратный путь до особняка прошел в тяжелом молчании. Я прижималась к спине Давида, глядя, как мимо пролетают огни большого города, превращаясь в размытые золотистые нити. Каждый километр приближал нас к неизбежному. Я чувствовала, как внутри меня растет холодный, липкий комок страха. Нет, я не боялась физической расправы — Виктор никогда не поднимал на нас руку, — я боялась его взгляда. Тяжелого, разочарованного, пронзающего насквозь взгляда человека, который требовал абсолютной преданности и дисциплины.
Когда мы свернули на нашу улицу и перед нами выросли кованые ворота особняка, сердце забилось где-то в горле. Давид заглушил мотор, и тишина, воцарившаяся во дворе, показалась мне оглушительной. Мы зашли в дом почти на цыпочках, надеясь проскользнуть к Эмилю, но надежда эта умерла, едва мы переступили порог холла.
Свет в гостиной горел на полную мощность. Эмиль, увидев нас, подбежал и выхватил пакет из рук Давида, но его радостный вскрик тут же затих под тяжелым присутствием отца.
Виктор стоял в центре комнаты, скрестив руки на груди. Его фигура казалась огромной, почти монументальной в свете хрустальных люстр. Рядом, чуть поодаль, на диване сидела Селин, сложив руки на коленях с тем самым выражением притворного сочувствия, которое я ненавидела больше всего на свете. Зейн стоял у камина, нахмурившись и поглядывая на часы.
— Пятьдесят четыре минуты, — голос отца прозвучал низко, вибрируя от сдерживаемого гнева. — Вы опоздали на пятьдесят четыре минуты.
Я замерла, опустив голову, чувствуя, как горят щеки. Давид сделал шаг вперед, пытаясь защитить меня, но Виктор пресек его попытку одним резким жестом руки.
— Где вы пропадали?! — его голос сорвался на рык, от которого в серванте жалобно звякнуло стекло. — Я дал вам четкое время! Я доверил тебе сестру, Давид! Ты клялся, что это займет пятнадцать минут! Какая такая покупка в магазине может длиться почти час? Или вы решили, что мои приказы — это просто рекомендации, которыми можно пренебречь ради ваших капризов?
Он подошел вплотную, и я почувствовала запах его дорогого парфюма, смешанный с запахом крепкого табака — верный признак того, что он нервничал.
— Вы хоть представляете, — продолжал он, чеканя каждое слово, — что творится сейчас в городе? Какие люди рыщут по улицам? Роза, ты еще ребенок, ты не понимаешь рисков! А ты, Давид... я разочарован. Ты поддался на её уговоры, забыв о своей ответственности перед семьей!
Началась долгая, изнурительная нотация. Виктор говорил о чести, о безопасности, о том, что дисциплина — это единственный каркас, который держит наш дом. Он припоминал нам всё: от моих прошлых выходок до недавних дерзостей Давида. Селин изредка кивала, подливая масла в огонь своими тихими замечаниями о том, как «молодежь нынче стала беспечна».
Я стояла, глядя на свои носки, и в голове у меня пульсировала одна и та же мысль: «Если бы ты знал, папа... Если бы ты видел лицо Софи... Ты бы понял, что твои правила не защищают нас от настоящей боли, они только строят стены». Но я молчала. Я глотала его гнев, чувствуя себя запертой в золотой клетке, где единственный выход — это ложь.
Я стояла посреди холла, чувствуя себя так, словно меня выставили на суд перед целым миром. Свет ламп слепил, а тяжелый, размеренный голос отца вколачивал каждое слово прямо в виски. Я видела, как Давид, стоявший чуть впереди, сжимал челюсти. Он пытался быть спокойным, но я чувствовала исходящее от него электричество протеста.
— Вы должны объясниться! — Виктор сделал шаг к нам, и его тень накрыла половину комнаты. — Немедленно. Я не потерплю лжи в этом доме. Где вы были столько времени?
Давид тяжело вздохнул. Его плечи, обычно расслабленные и подвижные, сейчас казались каменными. Он выглядел измотанным, и в этом не было притворства — сегодняшний вечер выпил из нас все силы.
— Отец, я просто ужасно устал... — голос Давида звучал глухо, с ноткой крайнего утомления. — В городе безумные пробки, на мосту была авария, всё стояло. Мы делали всё, что могли, чтобы вернуться вовремя.
Я быстро, почти незаметно кивнула, не поднимая глаз. Мое молчание было моей единственной защитой. Я отчаянно хотела, чтобы этот допрос закончился, чтобы я могла оказаться в тишине своей комнаты, запереть дверь и просто смыть с себя этот бесконечный, страшный день. Я уже сделала шаг в сторону лестницы, надеясь проскользнуть мимо него, но Виктор не унимался. Его подозрительность была как ищейка, почуявшая след.
— Пробки? Столько времени? — он обернулся к Давиду, который уже отошел к кухонному острову и дрожащей рукой наливал себе сок прямо из пакета. — Ты думаешь, я не знаю дорог этого города? Ты думаешь, я не вижу, что вы оба ведете себя так, будто совершили преступление?
Давид сделал большой глоток, прикрыв глаза, и выдохнул в пространство:
— Отец, всё. Пожалуйста. Мы же пришли. Мы дома, живые и невредимые. Давай закончим этот разговор.
Но тут в игру вступил Зейн. Он стоял у камина, скрестив руки, и его холодный, анализирующий взгляд перемещался с меня на Давида и обратно. В нашей семье Зейн всегда был тем, кто замечал трещины в фундаменте раньше, чем само здание начинало рушиться.
— Давид прав, вы пришли, — подал он голос, и от его интонации у меня поползли мурашки по коже. — Но вы не просто опоздали. Посмотри на Розу, отец. Посмотри на её руки, на то, как она избегает взгляда.
Зейн сделал шаг к нам, сузив глаза. В его лице не было сочувствия — только желание докопаться до сути, как будто мы были сложной задачей, которую ему поручили решить. — Вы что-то скрываете, — отрезал он, и эти слова повисли в воздухе тяжелым свинцовым облаком. — Ваша история с пробками шита белыми нитками. Вы оба выглядите так, будто только что видели смерть или сами в чем-то замешаны. Роза, посмотри на меня. Где вы были на самом деле?
Я сжала пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В голове вихрем пронеслись образы: Рашид который не пришел, пустой сад, изуродованное лицо Софи и её крики... Я чувствовала, что еще секунда — и я либо разрыдаюсь, либо закричу на них всех. Но я продолжала молчать, глядя на начищенный паркет, в то время как взгляды отца и Зейна прожигали во мне дыру.
Селин, которая до этого момента лишь безмолвно наблюдала за нашей экзекуцией, вдруг поднялась с дивана. Её движения были плавными, почти кошачьими. Она подошла к Виктору и мягко положила руку ему на плечо, словно укротительница, усмиряющая разъяренного льва.
— Виктор, дорогой, успокойся, — пропела она своим вкрадчивым, паточным голосом. — Дети уже дома, это главное. Давид прав, они измотаны. Посмотри, как они бледны. Наверняка городская суета и эти бесконечные заторы довели их до исступления. Не нужно быть столь суровым в такой вечер.
Они замерли вдвоем прямо напротив меня. Виктор, почувствовав её прикосновение, немного расслабил плечи, его рука легла поверх её ладони. Они стояли так гармонично, так уверенно — единый фронт, монолит власти и спокойствия.
И в этот момент меня будто ударило током. Перед глазами вспыхнула картинка из глубокого, почти забытого детства: такая же гостиная, тот же мягкий свет, и папа — такой же статный и сильный. Но рядом с ним стояла не эта женщина. Там была мама. Они стояли точно так же, рука в руке, голова к голове, и от них исходило такое тепло, что можно было согреться в самый лютый мороз. Они были по-настоящему счастливы, они были единым целым по любви, а не по расчету или протоколу.
Вид Селин, занимающей её место, использующей те же жесты, ту же позу, вызвал во мне волну первобытной, удушающей ревности. Мне захотелось сорвать её руку с плеча моего отца, закричать, что она здесь чужая, что она — всего лишь имитация.
— Убери от него руки, — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела подумать.
В комнате воцарилась гробовая тишина. Давид застыл со стаканом в руке, Зейн прищурился.
— Роза? — Виктор нахмурился, глядя на меня с недоумением.
— Как тебе не стыдно, папа? — я сделала шаг вперед, чувствуя, как в груди разгорается пожар. — Ты позволяешь ей стоять так, будто она имеет на это право. Ты позволяешь ей «успокаивать» тебя, пока она медленно стирает всё, что осталось от нашей настоящей семьи. Тебе так удобно прикрываться её набожностью и спокойствием, чтобы забыть, как выглядела настоящая любовь? Она для тебя просто удобный пластырь на совести, но для меня она — пустое место!
Лицо Виктора потемнело. Жилка на его виске вздулась, а глаза превратились в два холодных свинцовых шара.
— Роза, — произнес он опасно низким голосом, — ты опять начала?
— Что значит «опять»?! — выкрикнула я, и мой голос эхом отразился от высоких потолков. — Что значит это твое «опять»? Ты имеешь в виду те моменты, когда я не могу молчать, глядя на твое лицемерие? Когда я напоминаю тебе, что этот дом когда-то был живым, а не превратился в этот холодный склеп, где главная добродетель — вовремя прийти домой и поклониться твоей новой жене?!
— Довольно! — рявкнул Виктор, делая шаг ко мне. — Ты переходишь все границы! Твоя ненависть ослепляет тебя, ты ведешь себя как избалованный ребенок, не желающий признавать реальность!
— Моя реальность в том, что ты променял память о маме на этот удобный фасад! — я уже не могла остановиться, слезы обиды и ярости душили меня. — Ты требуешь от нас честности, а сам живешь в самой большой лжи в этом городе!
Мы стояли друг против друга, тяжело дыша, и воздух между нами был наэлектризован так сильно, что, казалось, малейшая искра превратит этот дом в пепелище. Ссора вспыхнула с новой силой, и теперь уже никто не вспоминал про опоздание — на поверхность вышли старые, незаживающие раны.
Я стояла на середине лестницы, вцепившись в перила так сильно, что дерево впивалось в ладони. Мой голос срывался, заполняя огромный холл криком, который копился во мне годами. Братья пытались вмешаться: Давид что-то быстро и взволнованно говорил мне, жестикулируя снизу, а Зейн старался удержать отца, чье лицо от гнева стало почти неузнаваемым, а Эмиль прижимая в руках пакет отходил назад, с полными глазами слез.
В этот хаос, словно тень, вошла Селин. Она начала подниматься ко мне — медленно, с тем самым выражением притворного сострадания, которое всегда действовало на меня как красная тряпка.
— Роза, успокойся, — прошептала она, подойдя вплотную. Её голос был паточным, удушающе мягким. — Зайди в свою комнату, я тебя прошу. Виктор сейчас очень зол, он не ведает, что говорит. Всё успокоится, как только ты отступишь. Пожалуйста, Роза, он ведь твой отец... не зли его еще больше.
Она протянула руку и накрыла мою ладонь своей — холодной и сухой. Это прикосновение обожгло меня. Я с силой дернула рукой, вырываясь из её захвата.
— Не трогай меня! — выплюнула я, не сводя яростного взгляда с отца, который стоял внизу, тяжело дыша. — Ты мне не мать, чтобы давать советы, и не смей стоять между нами!
Я продолжала выкрикивать отцу всё то горькое и несправедливое, что жгло мне сердце. Я видела, как он сжимает кулаки, как его авторитет трещит под моими обвинениями. Но Селин не отступала. Она снова шагнула ко мне, её лицо было само смирение, но в глазах я на миг почуяла что-то другое — холодный расчет.
— Роза, деточка, ты погубишь себя этой злобой... — Она снова вцепилась в мое предплечье, пытаясь развернуть меня к дверям комнаты.
В этот момент во мне что-то лопнуло. Это было не просто раздражение — это был взрыв накопленной за весь день боли: из-за Софи, из-за исчезнувшего Рашида, из-за лжи и этого вечного контроля. Я чувствовала себя загнанным в угол зверьком, которого пытаются усмирить фальшивой лаской.
— Отойдите наконец! Оставьте меня в покое! — вскрикнула я.
Я вложила в движение всю свою ярость и отчаяние, с силой рванув руку на себя и одновременно отталкивая её от себя. Я не рассчитала траекторию. Я не рассчитала её веса.
Всё произошло в пугающей, тягучей тишине. Селин, охнув, потеряла равновесие. Её тонкий каблук соскользнул с полированного края ступеньки. На долю секунды наши взгляды встретились — её глаза были широко распахнуты, в них отразился искренний ужас. А затем она пошатнулась и, не успев ухватиться за перила, полетела вниз.
Она катилась клубочком, ударяясь о деревянные ступени, и этот звук — глухой, страшный стук человеческого тела о дерево — до сих пор стоит у меня в ушах. Раз, другой, третий... Весь дом, казалось, замер в оцепенении.
С тяжелым грохотом она рухнула на мраморный пол холла и замерла в неестественной позе, раскинув руки.
— Селин! — этот крик отца разорвал тишину, как выстрел.
Все — отец, Давид, Зейн — с грохотом бросились к ней, мгновенно окружив её неподвижное тело тесным кольцом. Я осталась стоять на лестнице, прижимая ладони к губам. Сверху мне было видно лишь её бледное лицо и закрытые глаза. Она не двигалась.
Мир вокруг меня поплыл. Я смотрела на свои руки, которыми только что совершила это, и не могла поверить, что эта тишина на полу — дело моих рук.
Я стояла на той же злосчастной ступеньке, оцепенев, словно мраморная статуя. Пальцы, впившиеся в мои собственные губы, казались чужими, ледяными и онемевшими от ужаса. Мир вокруг сузился до размеров этого холла, где на холодном полу лежала Селин, а вокруг неё кипела жизнь, к которой я больше не имела отношения. Я видела всё как в замедленной съемке, сквозь пелену шока: как Давид испуганно отшатнулся, как Зейн замер, нахмурившись, как Эмиль, теперь не прятал свои слезы, встряхивая руку Селин. И как отец, рухнув на колени, едва не придавил её своим весом.
— Воды! Быстро! — рявкнул Виктор. Его голос, обычно такой властный, сейчас дрожал от едва скрываемой паники.
Служанки, словно тени, возникшие из ниоткуда, пронеслись мимо меня. Я слышала топот их ног, звон стакана о поднос, приглушенные всхлипы. Одна из них протянула отцу воду. Виктор, не глядя, выхватил стакан. Он брызнул водой на бледное, безжизненное лицо Селин раз, другой... Её голова безвольно качнулась. Я затаила дыхание, чувствуя, как в ушах пульсирует тяжелый, мерный стук собственного сердца.
С третьим брызгом Селин вздрогнула. Её ресницы трепетали, словно крылья раненой птицы, и наконец она открыла глаза. Взгляд её был мутным, блуждающим, полным непонимания. Виктор тут же прижал её к себе, что-то быстро и сбивчиво шепча, объясняя, что произошло, что она упала, что она дома и в безопасности.
Но Селин будто не слышала его. Её лицо внезапно исказилось от новой, куда более страшной боли. Она резко, судорожно схватилась за живот, скомкав дорогую ткань своего платья.
— Нет... — сорвался с её губ едва слышный шепот. — Нет, только не это...
Она повторила это чуть громче, а затем тишину дома разорвал крик, от которого у меня внутри всё заледенело. Это был не просто крик боли — это был крик отчаяния и дикого, животного страха.
— Мой ребёнок! — закричала она, и этот звук ударил меня в грудь сильнее, чем если бы отец ударил меня по-настоящему. — Мой ребёнок! Что с ним? Виктор, сделай что-нибудь! Надо проверить сейчас же! Мой ребёнок не должен умереть!
Она разревелась — громко, навзрыд, прижимая ладони к животу так, будто пыталась удержать внутри ускользающую жизнь. Её рыдания эхом разлетались по холлу, отражаясь от картин на стенах, от портрета моей мамы, который висел в глубине коридора. Виктор подхватил её на руки, его лицо было белым как полотно, а в глазах застыл такой ужас, какого я не видела никогда в жизни.
Я смотрела на них сверху, и лестница под моими ногами казалась краем бездны. В голове набатом стучала только одна мысль, перекрывая все остальные чувства.
Значит, она беременна... была беременной...