Не та Роза

Я стояла посреди холла, чувствуя себя колючим подростком, случайно забредшим во дворец. Мои пальцы до боли сжимали рюкзак, а взгляд метался от одного лица к другому. Я ждала холода, ждала упреков, но дом встретил меня совсем иначе, и от этого было еще труднее дышать.

Первым ко мне шагнул отец. Его суровое лицо неожиданно смягчилось, и в уголках глаз проступили морщинки, которые я видела так редко. Он положил свои тяжелые ладони мне на плечи и, чуть наклонившись, прижал меня к себе в крепком, почти медвежьем объятии.
— Моя Роза... — негромко произнес он, и я почувствовала запах его дорогого табака и одеколона. — Слава Богу, ты дома. Эти стены без тебя казались слишком пустыми.

Затем настала очередь братьев. Зейн, который всегда казался мне неприступной скалой, широко улыбнулся и, подойдя, взлохматил мои волосы, как в детстве, совершенно игнорируя мою попытку выглядеть взрослой и независимой.
— Ну привет, заноза, — весело сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя теплота. — Без твоих выходок в этом доме стало слишком скучно. Рад, что ты вернулась.

Давид не остался в стороне — он подошел и мягко обнял меня, похлопав по спине. Его приветствие было спокойным, но в его глазах светилась неподдельная радость.
— Мы скучали по твоим спорам, Роза. Добро пожаловать, — прошептал он.

А потом был Эмиль. Мой маленький братишка просто врезался в мою талию, обхватив её руками так крепко, словно боялся, что я исчезну прямо сейчас. Его детский, чистый восторг был самым честным, что я когда-либо чувствовала в этом мире.

И вот, наконец, подошла Селин.

Она стояла передо мной — воплощение кротости и благодати. Её светлый платок был повязан так аккуратно, а лицо светилось такой добротой, что любой прохожий назвал бы её ангелом. Она не стала навязываться с объятиями, зная мой характер, но её взгляд был полон нежности.
— Роза, дорогая, — её голос был как шелк. — Мы так ждали этого дня. Я молилась, чтобы твой путь был легким. Пойдем, я приготовила всё, что ты любишь.

Она протянула руку, чтобы ласково коснуться моей щеки, и я почувствовала, как внутри меня всё замерзло. Эта её «святость», эта идеальная мягкость вызывали во мне почти физическую боль. Для всей моей семьи она была спасением, женщиной, которая принесла в этот дом мир после хаоса. Но для меня она была лишь тенью, укравшей место моей матери. Из-за её безупречного образа «идеальной мусульманки» я начала ненавидеть каждую молитву, каждое слово, которое она произносила. Я видела в её доброте не свет, а яд, который медленно стирал память о той, кто была здесь до неё.

Я заставила себя не отпрянуть. Я сжала зубы так сильно, что заныли скулы, и заставила себя едва заметно кивнуть в ответ на её приветствие. Внутри меня бушевал шторм, но снаружи я оставалась ледяной статуей.

— Пройдемте к столу, — торжественно объявил отец, обнимая меня за плечи и увлекая в сторону столовой.

Огромный дубовый стол в обеденном зале буквально ломился от яств. Аромат пряного плова, запеченного ягненка и свежей выпечки заполнил всё пространство. Селин явно старалась угодить мне, выставив лучшие блюда, но мне казалось, что я сажусь за стол к врагам, которые просто очень хорошо притворяются друзьями.

Отец занял свое почетное место во главе. По правую руку от него сел Зейн, по левую — Селин. Давид устроился рядом с братом, а мне указали на место напротив Селин. Эмиль тут же примостился рядом со мной, не желая отпускать мою руку ни на секунду.

Когда мы все сели, воцарилась на мгновение тишина. Виктор аккуратно расправил салфетку и, подняв на меня свой взгляд, тихо произнес:
— Бисмиллях... Давайте начнем наш семейный ужин.

Я смотрела на серебряную вилку перед собой и чувствовала, как во мне закипает ненависть ко всей этой идиллической картине.

Стук столового серебра о тонкий фарфор казался мне в этой тишине звуком взводящихся курков. Огромная хрустальная люстра над столом рассыпала тысячи бликов, которые дрожали в моих глазах, мешая сосредоточиться. Ужин начался, и это было театральное представление под названием «Идеальная семья», где у каждого была своя роль, кроме меня — я была лишь случайным зрителем, которого насильно затащили на сцену.

— Роза, попробуй этот искендер-кебаб, — мягко произнесла Селин, пододвигая ко мне блюдо. Её голос был таким обволакивающим, что мне захотелось заткнуть уши. — Я помню, Виктор говорил, что ты в детстве, любила когда соус чуть острее. Я сама следила за тем, чтобы повар добавил именно те специи.

Я выдавила из себя подобие улыбки, которая больше походила на судорогу.
— Спасибо, Селин. Ты очень внимательна.

— Она у нас такая, — отец тепло посмотрел на неё, накрыв её ладонь своей. — Селин превратила этот дом в цветущий сад, Роза. Тебе стоит поучиться у неё этой грации и спокойствию. В Париже ты стала слишком... порывистой.

Я опустила голову, делая вид, что крайне увлечена кусочком мяса. Внутри всё клокотало. «Цветущий сад на могиле моей матери», — пронеслось в голове, но я промолчала.

— Да ладно тебе, папа, — подал голос Давид, разрезая напряжение своей спокойной, ироничной манерой. Он подмигнул мне, отправляя в рот оливку. — Роза привезла нам дух свободы. Хотя, судя по её виду, Париж — это город огромных толстовок, а не высокой моды. Роза, ты в этой кофте планируешь пойти на бал или прячешь там запасы круассанов на случай голода?

— Очень смешно, Давид, — фыркнула я, и против воли на моих губах заиграла слабая улыбка. — Это оверсайз. Тебе, с твоими приталенными костюмами, этого не понять.

— Оверсайз? — вмешался Эмиль, забавно надув щеки и пытаясь скопировать мою серьезную мину. — По-моему, это просто палатка! Роза, если мы завтра пойдем в поход, нам не нужно брать снаряжение, мы все просто залезем к тебе в худи!

Весь стол взорвался смехом. Даже Зейн, обычно такой суровый, прикрыл рот салфеткой, содрогаясь от беззвучного смеха.
— Эмиль, не дразни сестру, — сквозь смех сказал Зейн. — А то она заберет тебя с собой в школу и заставит учить французские глаголы. Это страшнее любого наказания отца.

— О нет! — Эмиль картинно схватился за голову. — Только не глаголы! Роза, обещай, что не будешь пытать меня французским, и я отдам тебе свою порцию пахлавы!

— Идет, малявка, — я легонько щелкнула его по носу.

Ужин продолжался бесконечно долго. Слуги бесшумно меняли тарелки: за основным блюдом последовали легкие закуски, сыры, оливки в маринаде. Разговор перетекал от дел компании, о которых отец коротко советовался с Зейном, до забавных историй из детства Давида. Селин вставляла свои мягкие замечания, всегда вовремя, всегда к месту, поддерживая уют этой беседы. Она была как клей, который удерживал эти разрозненные куски мужского мира вместе. И именно эта её незаменимость сводила меня с ума. Каждый раз, когда она смеялась над шуткой братьев, я видела в этом предательство. Каждое её «милая Роза» ощущалось как попытка стереть мои границы.

— Расскажи о школе, Роза, — попросил Давид, откидываясь на спинку стула и лениво потягивая гранатовый сок. — Как тебе там живется вдали от домашних деликатесов? Говорят, в этой школе дисциплина такая, что даже дышать нужно по расписанию. Как само здание? Не слишком давит своей монументальностью?

Я почувствовала, как внимание всей семьи снова сосредоточилось на мне.
— Нормально, — уклончиво ответила я, ковыряя вилкой в тарелке и стараясь не смотреть братьям в глаза. — Здание современное, всё в стекле и металле. Иногда кажется, что я не в школе, а в главном офисе какой-нибудь технологической корпорации. Всё блестит... честно говоря, слишком стерильно.

— А еда? — подал голос Зейн, приподняв бровь. — Отец платит за это заведение целое состояние, надеюсь, вас там не кормят одной овсянкой? Помнится, ты всегда была привередлива к кухне.

Я пожала плечами, чувствуя, как внутри нарастает раздражение от их допроса.
— Еда там отличная, Зейн. Современное меню, шведский стол, даже смузи-бар есть. Всё очень высокого качества, и конечно, домашние блюда тоже есть. Всё слишком «правильно», сбалансировано и... скучно.

Селин мягко улыбнулась, глядя на меня с тем самым выражением вселенского спокойствия, которое я так не выносила.
— Дорогая, качественное питание — это залог ясного ума. Виктор выбрал эту школу не только из-за её инноваций и современности, но и потому, что там умеют сочетать прогресс с четким порядком. Это место из очень престижного списка, Роза, там воспитывают будущую элиту. Ты в надежных руках. Такие условия — лучший способ научиться дисциплине и ответственности, которых тебе иногда не хватает.

Я ничего не ответила, лишь крепче сжала зубы, чувствуя, как вилка едва не гнется в пальцах. Опять она об ответственности. Опять о том, как мне полезно быть в «надежных руках».

В этот момент мой телефон, лежащий на коленях под скатертью, коротко и резко завибрировал. Я вздрогнула. В этом доме за столом телефоны были под строжайшим запретом — отец считал это верхом неуважения к семье.

Я осторожно, стараясь не привлекать внимания, опустила взгляд вниз и чуть отодвинула край телефона. Экран ярко вспыхнул в полумраке под столом.

Сообщение от: Рашид-Али.

Рашид-Али:
Я на месте. Стою в саду у старой ивы. Холодно, как в холодильнике. Вы идёте с Дефне? Поторопитесь, Роза, или я замерзну здесь навечно.

Кровь застыла в моих жилах. Я совсем забыла о времени! В особняке Виктора часы будто остановились, погружая меня в этот бесконечный ритуал еды и притворных улыбок. А там, в школьном саду, сейчас решалась судьба моей единственной подруги.

Я подняла глаза. Отец как раз рассказывал какую-то историю, Селин слушала его с обожанием, братья спорили о чем-то своем. Никто не заметил моей паники. Но как мне выбраться отсюда? Как сбежать из этой крепости, когда на воротах охрана, а за столом — самые проницательные люди в Стамбуле?

Ужин тянулся, превращаясь в вязкую патоку из вежливых фраз и звона хрусталя. Пока я сидела, словно на иголках, пытаясь переварить сообщение от Рашида-Али, фокус беседы сместился. Отец отставил в сторону бокал с гранатовым соком и обернулся к Зейну. Воздух в столовой мгновенно наэлектризовался — наступило время, которое в нашем доме называли «советом старейшин».

— Зейн, — голос отца стал сухим и деловым, — что с проектом нового культурного центра на набережной? Нам нужно завершить чертежи фасада к понедельнику. Муниципалитет ждет чего-то монументального, но при этом интегрированного в исторический ландшафт.

Зейн тут же подобрался, его лицо приобрело то самое выражение хищной сосредоточенности, которое я так часто видела у отца. — Мы работаем над сводами, отец. Я настоял на том, чтобы использовать концепцию нео-османизма, но с современными стеклянными конструкциями. Это будет выглядеть так, будто здание парит над Босфором. Но есть проблема с несущими колоннами — их сложно вписать в интерьер без потери эстетики.

— Архитектура — это искусство компромисса между красотой и физикой, — назидательно произнес папа, постукивая пальцем по столу. — Давид, ты проверил смету по материалам? Стекло такого качества сейчас в дефиците.

— Я связался с поставщиками из Эмиратов, — отозвался Давид, не отрываясь от своего салата. — Они подтвердили поставку, но цена выросла на пятнадцать процентов. Нам придется либо экономить на внутренней отделке, либо пересматривать бюджет.

Я слушала их, и мне казалось, что я нахожусь на другой планете. Колонны, фасады, сметы... В этом доме всё было грандиозным, всё было о камне и власти. А я сидела между ними, сжимая в кармане телефон, в котором пульсировала моя маленькая, но такая важная тайна.

Селин, заметив мое молчание, тихонько коснулась моей руки.
— Видишь, Роза, как много труда вкладывают твои братья и отец в этот город? Они строят будущее. Может быть, со временем и ты захочешь стать частью этого? Твой художественный вкус пригодился бы в дизайне интерьеров.

Я едва сдержалась, чтобы не отдернуть руку. Её предложение было таким искренним, таким добрым, что оно вызывало у меня приступ удушья.
— Я еще не решила, Селин, — сухо ответила я. — Пока что я пытаюсь просто закончить школу.

В этот момент телефон в моих руках снова завибрировал. Сердце сделало кульбит. Я надеялась, что это Рашид-Али передумал и ушел, но реальность оказалась куда более пугающей.

Сообщение от: Дефне.

Дефне:
Роза! Помоги! Рашид только что написал мне! Он спрашивает, идем ли мы, говорит, что уже на месте. Что мне ему ответить?! Я заперлась в туалете общежития, у меня дрожат руки! Роза, когда ты придешь?! Я не смогу выйти к нему одна, я просто умру от стыда!

Холодный пот прошиб меня до костей. Дефне не в саду. Она в панике прячется в туалете, а Рашид-Али мерит шагами землю под ивой, ожидая её... или нас обеих. Я представила, как эта хрупкая, стеснительная девочка сидит там, глядя на экран телефона, и вся её надежда сейчас сосредоточена на мне.

Я подняла взгляд на отца. Он увлеченно обсуждал с Зейном армирование бетона. Селин подливала Эмилю сок, мягко улыбаясь его очередной шутке про «палатку-худи». Весь этот уютный, богатый, защищенный мир казался мне сейчас тюрьмой. Если я не выберусь отсюда в ближайшие полчаса, я подведу единственного человека в Стамбуле, который открыл мне сердце.

Я посмотрела на окно столовой. За тяжелыми бархатными шторами была видна только тьма и огни города вдалеке. Где-то там, за высокими заборами особняка отца, кипела жизнь, совершались ошибки и рождалась любовь. А здесь... здесь была только архитектура холодных душ.

— Роза? Ты что-то побледнела, — голос Селин прозвучал как гром среди ясного неба. — Тебе нехорошо? Может быть, стоит попросить принести тебе мятный чай?

Все взгляды за столом устремились на меня. Отец прервал разговор о бизнесе и нахмурился, вглядываясь в мое лицо.

Голос Селин разрезал тишину, как серебряный нож — мягко, но до самой сути. Я почувствовала, как внимание всей семьи, до этого сосредоточенное на чертежах фасадов и тоннах армированного бетона, теперь тяжелым грузом переместилось на меня. Под столом мой палец лихорадочно скользил по экрану, читая полные отчаяния строки Дефне.

Сообщение от Розы к Дефне:

Роза:
Дефне, я сейчас попытаюсь вырваться отсюда, но это даже на 90% не гарантировано. Охрана, отец... всё слишком сложно. Пожалуйста, попытайся выйти к Рашиду сама?

Сообщение от Дефне к Розе:

Дефне:
Но Роза-а-а! Ты обещала! Ты же знаешь, что я не смогу сама. Я просто не переступлю порог...

Она написала что-то еще, длинное сообщение, которое начало высвечиваться на экране, но я не успела дочитать ни слова.

— Роза? — голос отца стал сухим, в нем проскользнули нотки того самого властного подозрения, которое всегда предшествовало буре. — Ты не притронулась к пахлаве. И твои мысли, кажется, блуждают далеко за пределами этого стола.

Я поняла, что если сейчас не выскользну из-за этого стола, Дефне просто захлебнется в своей панике. Я подняла голову, стараясь придать лицу выражение крайней неловкости, смешанной с настойчивостью.

— Простите... — я выдавила из себя извиняющуюся улыбку, глядя то на отца, то на Селин. — Мне нужно выйти буквально на минуту. Срочный звонок. Кое-кто из школы.

Отец нахмурился, его брови сошлись у переносицы — нарушение этикета за ужином было для него почти преступлением. Но Селин, добрая, всепрощающая Селин, снова пришла мне на помощь, положив руку на рукав Виктора.
— Пусть идет, Виктор. Дела образования важны, а девочка и так весь вечер была с нами.

Отец коротко кивнул, скорее выражая неохотное согласие, чем прощение. Я вскочила, не чуя под собой ног, и почти бегом бросилась из столовой. Миновав бесконечные коридоры, уставленные мраморными бюстами и вазами, я выскочила на задний двор.

Холодный ночной воздух Стамбула ударил мне в лицо, принося мгновенное отрезвление. Сад особняка был залит призрачным светом фонарей, а в воздухе пахло морем и жасмином Селин. Я спряталась в тени высокой живой изгороди и тут же набрала номер Дефне.

Она подняла трубку на первом же гудке. Её голос дрожал так сильно, что я почти слышала, как стучат её зубы.
— Роза! Слава Богу! Что мне делать? Он прислал еще одно сообщение, он ждет под ивой! Роза, я не выйду, я клянусь, я запрусь здесь...

— Дефне, остановись! — прервала я её, стараясь говорить шепотом, но твердо. — Слушай меня внимательно. Даже если я чудом выберусь из этой крепости и приду к тебе, всё равно с Рашидом-Али будешь говорить ты, а не я. Я не могу прожить твою жизнь за тебя!

— Но Роза... — всхлипнула она, и её голос стал совсем тихим, полным какого-то древнего, глубокого убеждения. — Ты не понимаешь. Дело не только в страхе. В моей вере... находиться наедине с мужчиной, который не является мне махрамом — родственником или мужем... это не просто неловко. Это нехорошо. Это неправильно перед Богом. Мне нужен свидетель, мне нужна ты, чтобы сохранить мою честь и спокойствие.

Я замерла, глядя на темную глазурь бассейна. Её слова про «махрама» прозвучали для меня как шифр с другой планеты, что-то бесконечно далекое от моей парижской свободы. Но в этом была её правда, её стержень, который я, при всей своей ненависти к правилам Селин, не могла не уважать.

— Я ничего не поняла из твоих терминов, Дефне, — вздохнула я, чувствуя, как внутри просыпается та самая упрямая Роза, которая никогда не бросает своих. — Но знаешь что? Я никогда не разрушаю то, что пообещала. Если я сказала, что приду — я буду. К тому же... — я обернулась на светящиеся окна особняка, где за столом сидели тени моей «идеальной» семьи. — Мне самой в этом доме находиться хочется меньше всего на свете. Этот воздух здесь душит меня.

— Правда? — в голосе Дефне вспыхнула надежда, такая яркая, что я почти увидела её улыбку сквозь километры города. — Тогда отлично! Я жду тебя, Роза. Пожалуйста, поскорее!

— Хорошо. Жди.

Я нажала отбой и прислонилась лбом к холодному камню стены. Обещание дано. Мосты сожжены. Теперь оставалось самое «простое»: незаметно покинуть охраняемый особняк Виктора, добраться до школы и при этом не попасться Али или отцовским ищейкам.

Я посмотрела на свои кроссовки, на темные тени деревьев у забора и почувствовала, как в крови закипает адреналин. Игра началась.

Холодный ночной воздух все еще покалывал мои щеки, когда я потянула на себя тяжелую стеклянную дверь, возвращаясь из сада в особняк. Я чувствовала себя заговорщицей, чье сердце бьется в ритме запретного марша. Стоило мне переступить порог столовой, как воцарилась тишина. Звон вилок затих, и пять пар глаз — властных, любопытных, добрых и детских — одновременно поднялись на меня.

Первой тишину нарушила Селин. Она сидела, идеально выпрямив спину, и её лицо в мягком свете люстры казалось воплощением материнской заботы, которая душила меня сильнее любых цепей.
— Дорогая, наконец-то ты вернулась! Садись скорее, еда, наверное, совсем остыла, — её голос лился как патока. — Я сейчас позову Фатьму, она принесет тебе всё свежее и теплое. Нельзя же оставлять тебя голодной после такой долгой дороги.

— Я не голодна, — отрезала я. Мой голос прозвучал суше, чем я планировала, и по столовой пронеслось едва уловимое эхо моего раздражения: — я уже наелась, вы ведь видели.

Отец медленно повернул голову в мою сторону. Он не сказал ни слова, но его взгляд... это был взгляд хищника, который учуял неладное. Его глаза, тяжелые и пронзительные, казались двумя рентгеновскими лучами, просвечивающими мою ложь насквозь. Он прищурился, и складка между его бровей стала глубже, словно он взвешивал каждое мое движение.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, и поспешно откашлялась, пытаясь смягчить тон.
— Нет, спасибо, Селин. Правда, аппетита совсем нет.

Я набрала в грудь побольше воздуха и посмотрела прямо на отца, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально обыденно.
— Папа, я... мне нужно выйти. В магазин неподалеку. Я быстро сбегаю и сразу вернусь.

Виктор вопросительно вскинул бровь. Этот жест у него означал высшую степень сомнения.
— В магазин? Сейчас? В этом доме есть всё, что тебе может понадобиться, Роза. Скажи работницам, они принесут. Зачем тебе куда-то идти ночью?

— Ну... — я замялась, лихорадочно соображая. — Мне нужно купить кое-что... личное. Чего здесь нет. — За полчаса приду! — добавила я, надеясь, что временные рамки его успокоят.

— Почему так долго? — вмешался Зейн, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. Его глаза сузились. — Магазин же за углом, Роза. Десять минут туда и обратно. Что ты собралась там делать целых тридцать минут?

— А... ну... — я почувствовала, как капелька пота скатилась между лопаток. — В том, что за углом, нет той вещи, которая мне нужна. Придется пройти чуть дальше.

Отец уже открыл рот, чтобы произнести свое окончательное «нет», и я видела, как его лицо каменеет. Но тут Селин мягко положила свою ладонь на его руку. — Виктор, ну зачем ты так? — пропела она, и её взгляд был полон такого обезоруживающего миролюбия, что даже отец немного расслабился. — Девочка только приехала, ей, возможно, неловко просить служанок о каких-то своих мелочах. Это ведь возраст, ты же понимаешь. Пусть прогуляется, подышит воздухом. Половина восьмого — не так уж и поздно для нашего района.

Виктор еще несколько секунд буравил меня взглядом, а потом, поддавшись мягкому давлению Селин, тяжело выдохнул.
— Хорошо. Полчаса, Роза. Ни минутой больше.

Мое сердце подпрыгнуло от радости, я уже сделала первый шаг к выходу, чувствуя вкус победы, но голос отца пригвоздил меня к месту:
— Но одна ты не пойдешь.

Я замерла.
— Ты пойдешь либо с Зейном, либо с Давидом. Или возьми обоих. Мне так будет спокойнее.

— Папа! — воскликнула я, оборачиваясь. — Мне не нужна нянька, чтобы купить зубную нить или... или заколки!

Селин снова вмешалась, и в этот раз я была ей почти благодарна, хотя внутри всё равно всё кипело от её «правильности».
— Виктор, дорогой, ну зачем им обоим идти? Зейн и Давид только начали обсуждать проект, им нельзя прерываться. К тому же, если Роза пойдет с целым эскортом мужчин, она будет чувствовать себя под конвоем. Пусть возьмет кого-то одного, если ты так настаиваешь на безопасности. Этого вполне достаточно.

Отец снова посмотрел на своих сыновей, затем на меня. Селин была права: дела фирмы требовали внимания Зейна.
— Ладно, — согласился Виктор, сдаваясь под её доводами. — Пойдешь с одним братом. Выбирай сама. Но он не отступит от тебя ни на шаг.

Я тяжело вздохнула, понимая, что это мой единственный шанс. С одним братом я справлюсь легче, чем с двумя.
— Хорошо, — тихо сказала я. — Пойду с одним.

Виктор кивнул, его лицо снова стало непроницаемым, а я стояла и думала: кого из них мне легче будет обхитрить, чтобы успеть к Дефне и Рашиду-Али?

Напряжение в столовой достигло своего апогея. Я стояла, затаив дыхание, чувствуя себя разменной монетой в этой странной игре авторитетов. Когда отец произнес, что я должна выбрать себе «сопровождающего», тишина стала почти осязаемой.

Виктор медленно перевел свой тяжелый, оценивающий взгляд на сыновей. Он не успел даже открыть рот, как Зейн и Давид, словно по сигналу, выпрямились.

— Я пойду, — твердо произнес Зейн, в его голосе прозвучал металл старшего брата, привыкшего контролировать каждый шаг в этом доме.

— Я пойду с ней, — тут же отозвался Давид, его тон был более спокойным, но в глазах зажегся азартный огонек.

Они сказали это почти хором, и в воздухе повисло негласное соперничество. В нашем доме даже простая прогулка до магазина превращалась в вопрос иерархии. Отец удивленно вскинул бровь, глядя на это неожиданное рвение. Он перевел взгляд с властного Зейна на расчетливого Давида и на мгновение задумался, постукивая пальцами по краю стола.

— Похоже, у нас избыток добровольцев, — сухо заметил Виктор, и в его голосе проскользнула тень иронии. Он посмотрел на Зейна, чье присутствие было необходимо для обсуждения смет, а затем на Давида. — Зейн, ты нужен мне здесь. Мы еще не закончили с фасадом, и твои правки в чертежах требуют немедленного обсуждения.

Затем отец посмотрел прямо на Давида.
— Давид, бери куртку. Ты идешь с сестрой. Присмотри, чтобы она не заблудилась в трех соснах и не решила, что Стамбул — это левый берег Сены.

Я почувствовала, как внутри всё перемешалось. Давид... С одной стороны, это было облегчение, ведь он был самым жизнерадостным и легким на подъем из всех братьев. Его вечная улыбка и озорной блеск в глазах всегда разряжали обстановку. Но именно эта его открытость и пугала: Давид обладал удивительной чуткостью. Я знала, что за его шутками скрывается острый ум, и обхитрить такого проницательного весельчака будет гораздо сложнее, чем хмурого Зейна.

Но Виктор на этом не остановился. Он посмотрел на часы, а затем снова на Зейна.
— Раз уж Розе так приспичило, и мы ограничили её во времени... Зейн, одолжи им свой мотоцикл. Так они обернутся вдвое быстрее, и Давид вернется к делам, не тратя время на пешие прогулки.

Зейн на мгновение замер. Он посмотрел на отца, затем на меня — его взгляд был полон скепсиса и легкого недовольства. Но спорить с Виктором было бесполезно.

Тяжело вздохнув, Зейн полез в карман брюк и достал ключи с тяжелым брелоком. Он бросил их на стол, и они звякнули о фарфор, словно приговор моей надежде улизнуть.
— Только попробуй поцарапать его, Давид, — проворчал он, нехотя кивнув в знак согласия. — И держи её крепче, она сегодня явно не в себе.

Я стояла, глядя на эти ключи, и чувствовала, как план побега в моей голове лихорадочно перестраивается. Мотоцикл... С одной стороны, это давало мне скорость, о которой я и не мечтала. С другой — я буду буквально прижата спиной к Давиду, чувствуя каждое его движение.

— Полчаса, — повторил отец, возвращаясь к своему бокалу. — Время пошло.

Давид поднялся со стула, подхватил ключи со стола и, крутанув их на пальце, посмотрел на меня с той самой загадочной полуулыбкой, от которой мне всегда становилось не по себе.
— Ну что, Роза? — протянул он. — Идем покупать твои «очень важные вещи»? Посмотрим, насколько быстро ты умеешь бегать по магазинам.

Я кивнула, стараясь не выдать дрожи в руках. Селин проводила нас своим мягким, всепрощающим взглядом, а я уже представляла, как мы вылетаем за ворота особняка, и рев мотора заглушает стук моего сердца, которое кричало: «Только бы успеть!»

Я чувствовала, как под подошвами моих кроссовок скрипит безупречно чистый пол холла. Каждый звук в этом доме казался усиленным, словно стены сами подслушивали мои мысли. Давид шел рядом, позвякивая ключами от мотоцикла Зейна — этот металлический звук отсчитывал секунды моей свободы, которой оставалось катастрофически мало.

Мы остановились у порога, чтобы обуться. Я лихорадочно затягивала шнурки, чувствуя, как пальцы не слушаются от адреналина. В этот момент из кухни, едва не сбив с ног одну из работниц, выскочил Эмиль. Он встал в дверном проеме, смешно подбоченясь, и его личико озарилось хитрой улыбкой.

— Эй! — звонко крикнул он, так что эхо разнеслось по всему высокому коридору. — Принесите мне с собой что-нибудь вкусненького! Что-нибудь очень шоколадное и запретное, чего нет в меню Селин!

Давид коротко усмехнулся, выпрямляясь и поправляя куртку. В его движениях была какая-то ленивая грация, которая всегда заставляла меня нервничать — он был слишком расслаблен для того, кто ведет меня под конвоем.
— Хорошо, мелкий, — бросил он через плечо. — Если твоя сестра не потратит всё время на выбор заколок, мы привезем тебе целый мешок сахара.

Я не улыбнулась. Мои мысли уже были за воротами, под той старой ивой, где замерзает Рашид-Али и дрожит от страха Дефне.

Мы уже взялись за ручку тяжелой входной двери, когда позади раздался шорох шелка. Я замерла. Это была Селин. Она подошла к нам мягкой, почти призрачной походкой. Её светлый платок слегка колыхался при каждом движении, а в руках она сжимала четки. Она смотрела на нас с такой искренней, почти светящейся тревогой, что мне на мгновение стало душно от этой «святости».

— Дети, — тихо произнесла она, переводя взгляд с Давида на меня. — Пожалуйста, будьте осторожны на дороге. Сейчас темно, а мотоциклы... они такие непредсказуемые. Берегите друг друга. Давид, присматривай за сестрой, она у нас одна.

Её голос был полон такой незаслуженной нежности, что я почувствовала колючий комок в горле. Она была добра, она была по-настоящему хороша — и именно это я не могла ей простить. Она пыталась быть матерью там, где я хотела видеть только пустоту, оставленную мамой. Каждое её слово о заботе казалось мне попыткой залезть под кожу, приручить меня, сделать частью этой её правильной, благочестивой жизни.

Я лишь коротко и сухо кивнула, даже не глядя ей в лицо. Я смотрела на дверь, на щель, в которую пробивался ночной воздух.

— Аха, — небрежно отозвался Давид, толкая дверь плечом. — Не волнуйтесь, Селин. Я доставлю её в целости и сохранности.

Мы вышли на крыльцо. Дверь за нашими спинами закрылась, отсекая тепло особняка, свет люстр и приторную заботу мачехи. Перед нами лежал ночной двор, залитый холодным лунным светом.

Я глубоко вдохнула соленый запах Босфора. Полчаса. У меня было всего полчаса, чтобы обмануть брата и не разрушить жизнь Дефне. Давид крутанул ключи на пальце и посмотрел на меня в упор. Его взгляд был слишком внимательным для обычной прогулки за покупками.

Я молча последовала за Давидом, стараясь унять дрожь в коленях. Мы миновали залитую лунным светом дорожку и свернули к массивному строению в глубине двора. Давид толкнул тяжелую дверь, и мы вошли в святая святых особняка Виктора — огромный гараж, который он называл «багажом».

Воздух здесь был пропитан запахом бензина, дорогого масла и холодного металла. Вдоль стен идеальными рядами замерли черные лакированные автомобили, похожие на спящих акул, а рядом с ними теснились мотоциклы.

— Это багаж, — небрежно бросил Давид, хотя его голос в этой гулкой пустоте прозвучал торжественно.

— Это я уже поняла, — отозвалась я, оглядывая это царство техники. Мой телефон в кармане снова вздрогнул, напоминая о том, что время утекает сквозь пальцы.

Давид прошел мимо нескольких моделей и остановился у самого мощного, самого дорогого мотоцикла в коллекции. Это был настоящий зверь, закованный в матовый черный карбон и сияющий хром. Низкая посадка, хищные обводы корпуса и широкое заднее колесо — он выглядел не как средство передвижения, а как снаряд, готовый прошить пространство насквозь. Даже в полумраке гаража было видно, что этот мотоцикл стоит целое состояние, и Зейн, вероятно, трясся над ним больше, чем над всеми проектами отца.

Давид дотянулся до соседнего мотоцикла, подхватил оттуда шлем и протянул его мне.
— Надевай, — скомандовал он. Я взяла шлем, чувствуя его непривычную тяжесть, и натянула на голову. Визор со щелчком опустился, отсекая лишние звуки. Давид тоже надел свой — матовый, с зеркальным стеклом. В этом шлеме и своей кожаной куртке он вдруг стал похож на героя какого-то боевика: крутой, уверенный в себе, совершенно неузнаваемый.

Он оседлал мотоцикл, и я услышала характерный звук застегивающейся молнии на его кармане — Давид надежно спрятал там свой телефон.
— Отойди, — бросил он мне через плечо, приглушенно, из-за маски шлема.

Я сделала несколько шагов назад. В ту же секунду Давид резко газанул. Рев двигателя разорвал тишину гаража, ударив мне в грудь мощной звуковой волной. Синий дым на мгновение окутал колесо, и Давид, мастерски удерживая равновесие, рванул с места, вылетая из «багажа» во двор.

Я припустила за ним бегом, придерживая рюкзак. Давид уже ждал меня у массивных ворот особняка. Картина была почти пугающей: по обе стороны от ворот замерли двое мужчин — личная охрана отца. Высокие, широкоплечие, в строгих черных костюмах и с аккуратно подстриженными бородами. Они стояли неподвижно, лишь чуть склонив головы в знак уважения к члену семьи, и держали створки ворот открытыми.

Давид коротко кивнул им, а затем едва заметно качнул головой в мою сторону:
— Подскачи! — крикнул он, заглушая рокот мотора.

Я запрыгнула на заднее сиденье, чувствуя под собой вибрирующую мощь стального зверя. Мои руки сами собой сомкнулись на талии Давида, я прижалась к его спине, ища опору. Давид снова газанул, и нас буквально вышвырнуло с территории особняка на улицу. Огни города слились в одну яркую полосу, ветер засвистел в ушах, и я поняла: обратного пути нет. Мы мчались в темноту, навстречу Рашиду-Али, Дефне и неизвестности, которая ждала нас в школьном саду.

Ветер яростно бился в визор моего шлема, пытаясь сорвать его с головы, а рев двигателя закладывал уши. Стамбул превратился в размытую ленту из неоновых вывесок и огней встречных машин. Я крепче сжала пальцы на талии Давида, чувствуя, как мотоцикл послушно наклоняется при каждом повороте. Несмотря на страх перед отцом и панику из-за сообщений Дефне, в этой скорости было что-то пьянящее.

Я прижалась ближе к плечу брата и, набрав в легкие побольше воздуха, крикнула прямо в шлем: — Давид! Откуда ты так круто научился водить?!

— А? Что?! — Давид чуть повернул голову, но не сбавил газ. Его голос долетел до меня сквозь гул ветра, искаженный микрофоном внутри шлема.

— Говорю, водить где научился?! — проорала я еще громче.

— А-а! У Зейна! — Давид усмехнулся, и я почувствовала, как его плечи дрогнули. — Папа купил ему этот аппарат, когда он официально вошел в бизнес. Зейн бредил мотоциклами с самого детства, если ты вообще в курсе увлечений собственных братьев!

Я на мгновение замолчала, чувствуя укол совести. В Париже я так старалась вычеркнуть всё, что связано с этим домом, что действительно пропустила момент, когда страсть Зейна к чертежам дополнилась страстью к скорости.
— М-м... да уж, — пробормотала я, понимая, что он меня вряд ли услышит.

— Чё говоришь?! — переспросил Давид, закладывая крутой вираж.

— Говорю, не знала! — выкрикнула я.

— Ну так вот! Я тоже научился, — продолжал он, и я чувствовала его жизнерадостный настрой даже через спину. — Но я не такой маньяк, как Зейн. Он теперь почти каждую ночь гоняет по городу, будто пытается убежать от всех этих отцовских смет и графиков!

Я задумалась. Зейн, этот идеальный «солдат» Виктора, ищет спасения в ночных гонках? Это не вязалось с его образом, но делало его более... живым.

— Давид! — я снова подалась вперед. — Мне вот интересно... а почему ты вообще работаешь в компании отца? Ты же всегда бредил футболом! Я помню, ты даже поступил в футбольную академию недавно!

Мотоцикл на мгновение дернулся – Давид переключал передачу.
— Что?! Повтори! — крикнул он, заглушая сигнал проезжающей мимо машины.

— Про футбол спрашиваю! Зачем тебе бизнес?!

Давид вздохнул, и этот звук донесся до меня даже сквозь грохот мотора.

— Это была просьба отца, Роза! — его голос стал чуть серьезнее, хотя привычная легкость никуда не исчезла. — Он попросил помочь с парой проектов, пока Зейн зашивается. Но я не бросил футбол! Я согласился только на время. Скоро я выйду из компании. Не хочу я быть бизнесменом в костюме-тройке, мне поле и мяч дороже всех этих стеклянных фасадов!

Я невольно улыбнулась под шлемом. Значит, не я одна здесь пытаюсь гнуть свою линию.

— Это круто, Давид! Не позволяй ему сломать твои мечты!

— А?! — он снова не расслышал.

— Говорю, молодец! — прокричала я, чувствуя, как ветер забивается под край куртки.

Давид на мгновение замолчал, мастерски маневрируя между двумя такси. А потом его голос прозвучал с легкой, едва уловимой горечью:
— Знаешь, Роза... Ты совсем забыла о братьях. О папе, о семье... Ты так зациклилась на своем протесте, что перестала замечать, чем мы живем. Ты даже не знала о моих успехах в клубе.

Его слова ударили меня больнее, чем холодный поток воздуха. Я прижалась щекой к его кожаной куртке, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он был прав. Моя ненависть к Селин и обида на отца ослепили меня, превратив моих собственных братьев в безликих врагов.

— Прости, Давид... — прошептала я, зная, что на такой скорости он точно ничего не услышит. — Просто... здесь всё так сложно. Я будто в чужом кино снимаюсь.

Я подняла глаза и увидела, как впереди замигали огни знакомого перекрестка. Мой телефон в кармане снова завибрировал – Дефне была на грани истерики. Нам нужно было сворачивать к школе, но Давид уверенно вел мотоцикл в сторону центральных торговых рядов.

Мы неслись сквозь ночной Стамбул, и рев двигателя заглушал мои мысли, но вибрация телефона в кармане была настойчивее любого шума. Я понимала: врать Давиду бесконечно не получится. Он не Зейн, он не станет просто командовать, он будет выпытывать правду своей этой невыносимой, легкой проницательностью.

Я прижалась к его плечу, стараясь перекричать свист ветра:
— Давид! На самом деле... я хотела тебя попросить! Подбросишь меня к общежитию?!

— А?! Что?! — он чуть сбавил газ, наклоняя голову в мою сторону. — Плохо слышно! Повтори!

— К общежитию! — проорала я, задыхаясь от встречного потока воздуха. — Отвези меня туда!

Давид резко ударил по тормозам, замедляясь перед красным сигналом светофора. Он откинул визор своего шлема и обернулся ко мне, в его глазах читалось искреннее недоумение.
— Что?! — переспросил он уже без помех. — А как же магазин? Роза, ответь сначала на мой вопрос, прежде чем задавать новый! Ты действительно собралась за покупками или это был спектакль для папы?

Я отвела взгляд, разглядывая блестящий бак мотоцикла.
— Хорошо, хорошо... Я соврала. Мне не нужно в магазин.

Давид хмыкнул, и я увидела, как его плечи расслабились.
— Это я уже понял, сестренка. Ты никогда не умела лгать отцу с каменным лицом. Но в общежитие зачем? Забыла что-то? Одежду? Книги? Если так, то не надо было врать, я бы и так тебя отвез.

— Да ничего ты не понимаешь, придурок! — взорвалась я, стукнув его кулаком по плечу. — Ничего я там не оставила! Послезавтра я всё равно туда возвращаюсь, мне лишние шмотки дома не нужны.

— Тогда зачем?! — Давид снова завел мотор, готовясь рвануть на зеленый. — Не тяни, у нас осталось двадцать минут!

— Просто... — я замялась, понимая, как глупо это прозвучит для него. — Просто мне нужно встретиться кое с кем. Точнее, побыть рядом с подругой. Ей нужно поговорить с парнем, а она... она ужасно стесняется. Ей страшно.

Давид снова притормозил у следующего светофора и обернулся, глядя на меня как на сумасшедшую.
— Ты порой такая тупая, сестренка, — он покачал головой, и в его голосе послышался смех. — Зачем ты так мучаешься из-за какой-то подруги? Подставляешь себя перед отцом, рискуешь... Вообще тебя не понимаю.

Он снова выжал газ, и мы рванули вперед.
— Я сама не знаю, что творю! — крикнула я ему в спину. — Но я обещала ей прийти! Мне искренне хочется помочь ей, поддержать. Понимаешь?

— А-а... — протянул Давид, маневрируя между машинами. — Значит, она добрая? Поддерживает тебя? Защищала, как Луи в Париже? И, конечно же, она немусульманка, верно? Раз ты ради нее так стараешься и раз ты дала ей слово.

Я замерла. Его слова задели какой-то нерв.
— Ну а если мусульманка, что с того?! — выкрикнула я, сама удивляясь своей защитной реакции.

— Ну-у... — Давид чуть повернул голову, я видела его насмешливый профиль. — Ты же ненавидишь мусульман. Насколько я понимаю, из-за... ну, из-за Селин. Для тебя же это всё одно и то же.

Я сжала зубы. Ветер бил в лицо, но внутри было жарко.
— Раньше было так! — крикнула я. — А сейчас я понимаю, что не все они такие... как она. Кроме Селин!

Давид внезапно рассмеялся — громко, искренне, его смех долетел до меня даже сквозь шлем.
— Рад, что ты начала меняться, Роза! — весело бросил он.

— Эй! Я не меняюсь! — я со всей силы прижалась к его спине, чтобы он почувствовал мою ярость. — Я всё еще ненавижу Селин от всего сердца! Она мусульманка, и она заняла место мамы! Этого ничто не изменит!

Давид лишь снова хмыкнул, но спорить не стал. Он резко повернул направо, и я узнала эти улицы. Мимо промелькнули знакомые сады, темные силуэты деревьев, которые я видела из окна своей комнаты в колледже. Мое сердце забилось где-то в горле.

Давид сбавил скорость, мотоцикл плавно заскочил на бордюр и, шурша шинами по гравию, въехал в густую тень парковой зоны. Рев мотора стих, сменившись щелканьем остывающего металла. Давид выключил зажигание и остановил мотоцикл у скамейки, в саду, около общежития.

Последние метры пути мы преодолели в относительной тишине, если не считать приглушенного ворчания мотора. Когда Давид наконец нажал на тормоз, и мотоцикл замер, я на мгновение застыла, не веря своим глазам. Знакомые очертания деревьев, кованая ограда и тусклый свет фонарей над входом в общежитие — всё это казалось призрачным в ночном тумане.

— Вот и пришли! — бодро возвестил Давид.

Я оглянулась по сторонам, чувствуя, как реальность состыковывается с моими ожиданиями.
— Мы в общежитии?! — выдохнула я, всё еще не веря, что он так легко согласился.

— Да, — лаконично подтвердил брат.

— Но ведь ты... — я начала было фразу, собираясь спросить, почему он не стал меня отчитывать или читать нотации о правилах отца, но не успела.

Давид перебил меня, уже снимая шлем. Его волосы были взлохмачены, а в глазах плясали искры того самого жизнерадостного огня, который я так любила в нем раньше.
— Ты сказала, что обещала, — произнес он, и в его голосе прозвучала редкая для нашей семьи простота и честность. — Ну вот я и привез тебя в нужное место. Твоя подруга, возможно, уже заждалась тебя, и ей там совсем несладко.

Меня захлестнула такая волна благодарности, что я на секунду забыла о своей «колючести». Я быстро стянула шлем, чувствуя, как прохладный воздух холодит вспотевший лоб, и крепко, изо всех сил обняла Давида.
— Спасибо! — прошептала я, уткнувшись носом в его кожаную куртку. В этот миг он был моим единственным союзником в целом мире.

— Благодарения потом, — Давид легонько отстранил меня, хотя по его лицу было видно, что ему приятно. — Иди скорей! И не забудь про слова отца, Роза. Часики-то тикают.

Я соскочила с мотоцикла, чувствуя, как ноги немного дрожат после быстрой езды.
— Подожди пятнадцать минут! — крикнула я, поправляя рюкзак. — Пожалуйста, не уезжай!

— Пятнадцать минут?! — Давид округлил глаза, вскинув брови. — Роза, ты издеваешься? Мы и так уже выбились из графика!

— Боже, Давид, ну им же нужно нормально поговорить! — взмолилась я, пятясь в сторону сада. — Я не могу просто прийти и через минуту утащить её обратно!

Давид на секунду замер, глядя на меня, а потом вдруг быстро спустился с мотоцикла. Он не стал парковаться по-настоящему, просто выставил подножку и в несколько широких шагов нагнал меня.
— Тогда я с тобой, — твердо сказал он, поравнявшись со мной.

Я остановилась как вкопанная, широко раскрыв глаза.
— Почему?! Ты что, дурак? — зашипела я. — Там свидание, понимаешь? Тайная встреча! Ты там всё испортишь своим видом!

— Просто папа велел мне отвезти тебя и не отходить ни на сантиметр, — Давид упрямо выставил подбородок, и в этот момент в нем промелькнуло то самое фамильное упрямство Виктора, которое было у всех нас в крови. — Я не собираюсь потом объяснять ему, где ты пропадала четверть часа в темноте.

Я посмотрела на него — решительного, высокого, в этой своей «байкерской» куртке. Спорить было бесполезно, а время утекало, как песок сквозь пальцы. Каждая секунда нашего препирательства отдаляла меня от Дефне.

— Ладно! — я сдалась, раздраженно махнув рукой. — Хорошо, идем. Но только при одном условии: ты не будешь попадаться им на глаза. Будешь стоять в тени, как дерево, и не смей издавать ни звука. Если ты спугнешь или доведешь их до обморока своим присутствием, я тебе этого никогда не прощу!

Давид лишь усмехнулся и сделал приглашающий жест рукой, мол, «ведущая здесь ты». Я глубоко вздохнула, пытаясь унять колотящееся сердце, и мы вместе двинулись вглубь сада, туда, где в густых сумерках у старой ивы должна была решиться судьба моей подруги.

Мы нырнули под густые своды парка, где ночные тени казались густыми и осязаемыми, как чернильные пятна. Влажная земля после дневного зноя пахла прелой травой и речной прохладой. Я шла впереди, стараясь ступать бесшумно, как кошка, но сзади раздавался такой грохот, будто за мной следовал целый полк в железных латах.

Давид, казалось, совершенно не понимал концепции «тайной вылазки». Его кроссовки звонко шуршали по гравию, а сам он не замолкал ни на секунду, явно наслаждаясь тем, как я то и дело оборачиваюсь и шиплю на него.

— Роза, а если мы сейчас найдем не твою подругу, а какого-нибудь садового гнома-переростка? — прошептал он мне в самое ухо, едва не заставив меня подпрыгнуть. — Ты видела эти кусты? В них можно спрятать целый футбольный стадион. И, кстати, ты уверена, что это ива? Может, это гигантская брокколи, выросшая под радиацией школьной столовой?

— Давид, замолчи! — я развернулась и прижала палец к губам, глядя на него со всей яростью, на которую была способна. — Ты обещал быть тенью! Тени не шутят про овощи!

— А я и есть тень, — он широко улыбнулся, и его зубы блеснули в полумраке. — Очень общительная и харизматичная тень. Слушай, а этот её парень... он хоть знает, на что подписывается? Ну, встреча в саду под ивой — это же классика. Дальше по сценарию он должен начать петь серенады, или у него в рюкзаке припрятана лютня? Было бы круто, если бы он запел. Я бы подпел на бэк-вокале, у меня отличный бас.

— Если ты хоть раз откроешь рот, когда мы их найдем, я лично сдам тебя Зейну за то, что ты взял его мотоцикл без разрешения на гонки! — прошипела я, продолжая пробираться сквозь заросли.

— Ладно, ладно, не кипятись, «агент Роза», — Давид примирительно поднял руки, но через секунду снова наклонился ко мне. — Просто я думаю... если ива такая большая, как ты говоришь, может, нам стоило взять фонарик? Или факелы? Мы бы выглядели как разгневанные горожане, ищущие Франкенштейна. Это бы точно помогло твоей подруге раскрепоститься.

Я закатила глаза так сильно, что мне стало больно. Его болтливость была неиссякаемой, как фонтан на центральной площади. В этом был весь Давид — даже в самый напряженный момент он находил повод для своего дурацкого, но такого живого юмора. Он словно нарочно пытался сбить с меня этот панцирь тревоги, который я нацепила еще в особняке Виктора.

— Ты невыносим, — выдохнула я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке, которую я тут же постаралась скрыть.

— Я просто заполняю эфир, сестренка. Тишина в этом саду слишком... драматичная. Кажется, сейчас из-за угла выскочит Шекспир и начнет записывать за нами, — он вдруг замер и прищурился, глядя вперед. — О, смотри. Кажется, там впереди что-то действительно монументальное и плакучее. Если это не твоя ива, то я — балерина из Большого театра.

Я посмотрела туда, куда он указывал. Впереди, окутанная серебристым светом луны, возвышалась огромная, раскидистая ива. Её длинные ветви свисали до самой земли, образуя живой шатер. Сердце в груди сделало кульбит. Мы были на месте.

— Всё, — я схватила Давида за рукав куртки и потянула за толстое дерево. — Здесь. Стой тут. Дыши через раз. Если услышу хоть один комментарий про балет или брокколи — убью.

Давид театрально приложил руку к сердцу и замер, впечатавшись спиной в ствол дерева, но его глаза всё еще смеялись. Я глубоко вздохнула, поправила волосы и, стараясь унять дрожь в руках, сделала шаг из тени к тому самому «плакучему» шатру.

Я осторожно раздвинула тяжелые, влажные ветви ивы, ожидая увидеть там Рашида или испуганную Дефне, но внутри «шатра» царило лишь холодное безмолвие. Лунный свет пробивался сквозь листву тонкими иглами, рисуя на земле причудливые узоры, но здесь не было ни души. Я сделала круг по поляне, заглянула за массивный ствол, чувствуя, как внутри растет неприятный холодок. Пусто. Только шелест травы и далекий шум города.

— И где твои Ромео и Джульетта? — из тени бесшумно, как настоящая «харизматичная тень», вынырнул Давид. Он огляделся, засунув руки в карманы куртки, и его вечный юмор на мгновение уступил место искреннему недоумению. — Почему никого нет? Может, они решили перенести свидание в более теплое место? Например, в Антарктиду?

Я лишь растерянно пожала плечами, чувствуя, как липкая тревога окутывает сердце.
— Не знаю, Давид... — пробормотала я, доставая телефон. — Сейчас позвоню подруге.

Я отошла в сторону, к старой скамейке, и набрала номер. Гудки тянулись бесконечно долго, каждый из них бил по нервам, как молот. Наконец, на том конце провода раздался щелчок.

— Дефне! — почти выкрикнула я в трубку. — Где тебя носит?! Ты же сама умоляла меня прийти, я здесь, в саду, а тебя нет! Что случилось?

— Прости, Роза... — голос Дефне был приглушенным, дрожащим и каким-то надорванным. — Сейчас... сейчас совсем не до встречи. Софи пришла. Она пьяная. И...

— Что «и»? — я непроизвольно сжала телефон так крепко, что затрещал корпус. — Дефне, не тяни! Что-то случилось?

— И... кажется, она с кем-то дралась, — Дефне всхлипнула. — Или её избили. Я не знаю, Роза, на неё страшно смотреть. У неё огромный синяк под глазом, волосы спутаны, будто её по земле волочили... На щеке и руках глубокие царапины, а губы... губы искусаны до крови. Она вся дрожит.

— Что?! — я застыла, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Боже, кто с ней так поступил?! Или, может, она сама упала где-то? Ты же говоришь, она в стельку пьяная! Черт... я ведь знала, я чувствовала, что добром её поход в тот клуб не кончится, когда видела, как она наряжается несколько часов назад. Эти мерзкие места...

— Не думаю, что она просто упала, Роза... — голос Дефне стал совсем тихим. — Ладно, раз ты уже пришла, умоляю, зайди к нам в комнату. Мы всё подробно обсудим. Сейчас она то ли плачет, то ли спит, я совсем не понимаю, что с ней делать. Я так за неё беспокоюсь, бедняжка... Роза, я сама не справлюсь, пожалуйста, приди!

В голове всё перемешалось: Давид, стоящий за спиной, тикающие «полчаса» Виктора, Рашид-Али...
— Но а как же Рашид-Али? — спросила я, оглядывая пустую поляну.

— Ты видела его? Он там? — встревоженно переспросила она.

— Не знаю. Он написал в сообщении, что уже на месте, но я его в саду не видела. Здесь пусто.

— Вот! Значит, он пока не пришел или ушел, не дождавшись, — в голосе Дефне послышалось облегчение, смешанное с отчаянием. — Давай быстренько закончим с Софи, приведем её в чувство, и всё, хорошо? Пожалуйста, Роза, мне страшно быть с ней одной в таком состоянии!

Я посмотрела на Давида — он внимательно наблюдал за мной, и его лицо уже не казалось таким беззаботным. Он понял, что ситуация изменилась. Мое обещание Дефне теперь весило больше, чем страх перед гневом отца.

— Хорошо, хорошо, — выдохнула я. — Сейчас поднимусь. Жди.

Я нажала отбой и повернулась к брату. Ночной сад вдруг стал казаться еще более мрачным и таинственным.

Я убрала телефон в карман, и на мгновение мне показалось, что тишина сада стала невыносимо громкой. Холодный воздух обжигал легкие, а в голове набатом стучали слова Дефне: «Синяки... кровь... я не справлюсь». Образ Софи — всегда такой дерзкой, яркой и самоуверенной — теперь рассыпался, сменяясь чем-то по-настоящему пугающим.

Я быстро подошла к Давиду. Он стоял, прислонившись к стволу дерева, и его расслабленная поза уже не сочеталась с выражением лица. Он чувствовал перемену в моем настроении.

— Давид, — голос мой сорвался, но я быстро взяла себя в руки. — Слушай внимательно. Ты пока тут подожди, хорошо? Мне нужно зайти внутрь, прямо в общежитие. У подруги что-то случилось. Что-то серьезное.

Давид выпрямился, его брови взлетели вверх, а жизнерадостность в глазах сменилась острым подозрением.
— Что? Роза, какие еще «внутрь»? Мы уже потратили кучу времени, и если отец узнает...

— Потом объясню! — перебила я его, уже пятясь назад, в сторону подсвеченного корпуса здания. — Я тоже толком ничего не знаю, она была сама не своя. Жди здесь, умоляю, не уезжай и не заходи за мной. Просто жди!

Я не стала дожидаться его ответа. Развернувшись, я бросилась бежать по дорожке, чувствуя, как рюкзак бьет по спине. Мои кроссовки глухо стучали по земле, а в ушах всё еще звенел его голос.

— Эй! Роза! Куда ты?! — крикнул он мне вслед, и этот крик, полный недоумения и зарождающегося гнева, запутался в густых ветвях старой ивы.

Я не обернулась. Я бежала к тускло светящемуся входу, мимо пустых скамеек и спящих кустов. Весь мой мир сейчас сузился до одной комнаты в этом общежитии. Плевать на Виктора, плевать на Зейна и их драгоценный мотоцикл. Если Софи действительно в беде, если её кто-то коснулся... я должна быть там.

Давид остался позади, в тени сада, выкрикивая вопросы, на которые у меня не было ответов. Я видела, как он сделал шаг вперед, порываясь догнать меня, но входная дверь общежития уже была совсем близко. Я рванула ручку на себя, врываясь в пахнущий хлоркой и старыми учебниками вестибюль, оставляя брата и все свои страхи перед семьей за порогом.